отпусти меня...

— …и попытке рейдерского захвата имущества Федерации. — закончил Марк. — Колодина уже дала показания. По их версии, ты не защищал себя, а запугивал студентку, заставляя уничтожить материалы и оговорить Надежду. Я, соответственно, твой сообщник, а Соколов — человек, который внезапно обнаружил в себе безупречную принципиальность. Казанцев молчал. За окном медленно падал снег, а белые хлопья исчезали в темноте, едва коснувшись стекла. В комнате было тихо, но Ольга чувствовала, как под его ладонью напряглись пальцы. — Когда все начнется? — спросил он. — Утром. Возможно, прямо на совещание ректората. Проверка, допросы, изъятие документов. Если Соколов решил устроить тебе публичную казнь, он начнёт с должности. — А что прописано в ответном иске? — Всё, что можно было собрать. Фальсификация доказательств, давление на свидетеля, злоупотребление служебным положением. Они даже утверждают, что ты использовал университетскую инфраструктуру для личной слежки. Вадим коротко усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. — Очаровательно. Осталось только обвинить меня в краже рояля из актового зала. — Не подсказывай им. — мрачно ответил Марк. — Уверен, к утру найдут и рояль. Женщина, сидевшая за спиной Вадима, крепче обняла его. Она чувствовала, как тяжело он дышит и медленно провела ладонью по его груди. Вадим накрыл её руку своей, благодаря за молчаливую поддержку. — Марк, нам нужны документы по Соколову. — сказал он. — Его связи, имущество, решения, которые можно оспорить. Всё, что покажет конфликт интересов. — Уже ищу. Но есть проблема. — Какая ещё? — Я разговаривал с одним человеком из прокуратуры. Он сказал, что Соколов лично контролирует это дело. То есть мы имеем дело не просто с прокурором, который помогает любовнице. Мы имеем дело с прокурором, который решил использовать весь аппарат, чтобы убрать тебя. Вадим резко выдохнул. — Видимо, Надежда сказала ему, что я угроза её карьере и всему остальному… — Не знаю, что, кто и как сказал… Но Соколов решил доказать, что чужие жизни разрушать можно только ему. Вадим сжал челюсть. Ольга почувствовала, как его тело снова становится напряжённым и прижалась к нему ближе. — Ты там точно один? — вдруг спросил Марк. Казанцев замолчал. — Что? — Я говорю: ты сейчас один? — Марк, не начинай. — Я ничего не начинаю. Я пытаюсь понять, почему рядом с тобой кто-то только что вздохнул. Москвина застыла. Вадим медленно закрыл глаза. — Тебе показалось. — Конечно. Мне всегда кажется. Особенно когда человек сообщает, что ему грозит уголовное дело, а в трубке слышно, как кто-то очень нежно гладит его по спине. Ольга не выдержала и тихо рассмеялась. Мужчина бросил через плечо предупреждающий взгляд, но она лишь спрятала лицо у его плеча. — Ага! — оживился Марк. — Вот теперь я точно слышу. Женский смех. Вадик, ты там случайно не устроил юридическое совещание в горизонтальном положении? — Шаповалов. — Хорошо, молчу. Но хотя бы скажи… это сотрудница университета, свидетель, случайная прохожая или та самая женщина? Вадим посмотрел на Ольгу. Она подняла глаза, а в её одобрительном взгляде не было просьбы скрывать её. Только тихая, взрослая уверенность. Он взял её руку, переплёл пальцы со своими и впервые произнёс это вслух без попытки спрятаться за шуткой. — Это Ольга Сергеевна. На линии повисла тишина. — Ольга Сергеевна? — осторожно уточнил Марк. — Да. — Та самая Ольга, из-за которой у нас ответный иск от Надежды, прокурор области объявил нам войну, а ты разговариваешь со мной в три часа ночи, сидя рядом с женщиной, которую должен был держать подальше от всего этого? — Та самая. — спокойно ответил Вадим. Марк шумно выдохнул. — Вадик… Ты хотя бы понимаешь, что сейчас признался не мне, а фактически всему юридическому миру? — Я понимаю, что она со мной. И что я не собираюсь больше прятать её за чужими решениями. — Нет, я всё-таки должен это сказать. — в голосе Марка снова появилась насмешка. — Ты влюбился. По-настоящему. Без запасного выхода, без договора, без секретного пункта «в случае паники сделать вид, что ничего не было». Ольга тихо улыбнулась, а Вадим покачал головой. — Ты можешь хотя бы пять минут не издеваться? — Не могу. Я слишком долго ждал, когда ты наконец совершишь нормальную человеческую глупость. Правда, надеялся на что-то вроде покупки мотоцикла. Но ты превзошёл ожидания и выбрал замужнюю женщину, жену коллеги и прокурора в качестве семейного противника. — Она не просто замужняя женщина. — твёрдо сказал Вадим. — Она человек, ради которого я готов сжечь мосты. Марк перестал смеяться. — Вот теперь я понял, насколько всё серьёзно. — Я не прошу тебя одобрять. — Я и не собираюсь. Я собираюсь спасать вас обоих, потому что… судя по всему, у вас есть чувства, но нет ни одного здравого решения. Москвина тихо вставила. — Марк, мы можем вам помочь? — Можете. Во-первых, завтра не подписывайте ничего без меня. Во-вторых, не удаляйте переписку и не пытайтесь самостоятельно давить на свидетелей. В-третьих, постарайтесь до утра не совершить новых преступлений. Особенно романтических. — Обещаю. — сухо ответил Вадим. — Не тебе я верю, а Ольге. — Я слышу. — сказала она. — Тогда всё не так плохо. Ольга Сергеевна, держите его под контролем. Он выглядит умным, но это исключительно удачный свет и дорогой костюм. Казанцев усмехнулся. — Ты закончил? — Почти. Я буду у вас в семь, адрес сбросишь смс. Привезу материалы по Соколову прямо к завтраку. Если найду хоть одну серьёзную зацепку, мы перевернём дело. Но, Вадик… — Что? — Не отпускай её. Не в романтическом смысле, хотя и это тоже. Я говорю о завтрашнем дне. Если вы будете вместе, им будет гораздо сложнее разделить вас и заставить каждого давать показания отдельно. — Я понял. — Отлично. А теперь отдыхайте. Ну, насколько это возможно при таком раскладе и уголовных перспектив в папке. — Марк. — Всё, всё. Молчу. Передай Ольге, что я рад знакомству, даже если знакомлюсь с ней по дыханию в телефонной трубке. Ольга рассмеялась уже открыто. — Передам. — Доброй ночи, влюблённые преступники. Вадим отключил звонок и несколько секунд смотрел на погасший экран. — Он всегда такой? — спросила Ольга. — К сожалению, да. — Но он хороший. — Не льсти ему. Он и так считает себя единственным разумным человеком в нашей компании. Она снова обняла Вадима со спины, прижалась щекой к его плечу. — Ты правда готов сжечь мосты? Вадим медленно повернулся к ней, окончательно откладывая замолчавший телефон на прикроватную тумбочку. — Если потребуется. — его голос прозвучал мягко, но с той глубинной мужской силой, которая не оставляла места для сомнений. — Но лучше сначала построим другие. Надёжнее. Он замолчал, а в спальне снова воцарилась тишина. Вадим посмотрел на Ольгу и внезапно застыл, словно статуя. В полумраке комнаты, едва разбавляемом бледным, рассеянным светом уличного фонаря, одеяло соскользнуло с её плеч ниже, полностью обнажая её грудь. Мягкие тени подчеркивали безупречные, плавные контуры её тела, делая кожу женщины похожей на нежный шелк. Казанцев смотрел на неё не отрываясь, очарованный этой беззащитной красотой своей женщины. В его взгляде не было пошлости — только трепет и тихое, жадное обожание. Ольга сначала удивленно моргнула, не понимая, почему он так резко замолчал и замер. Но проследив за его горячим, застывшим взглядом, она мгновенно всё поняла. Её щеки тут же обдало густым, смущенным румянцем. Неловко, порывисто вздохнув, она судорожно потянула за край одеяла, пытаясь прикрыть грудь до самого подбородка и спрятаться от этого пронизывающего мужского внимания. Однако Вадим не позволил ей этого сделать. Он мягко, но непреклонно перехватил её пальцы, останавливая движение руки и осторожно отстранил одеяло обратно к её талии. — Не надо, Оль. — тихо, с хриплой нежностью прошептал он, заглядывая в её смущенные голубые глаза. — Не стесняйся меня. Ты невероятно красивая в этом ночном свете… и не только в нём. Он медленно, почти невесомо провел горячей ладонью по изгибу её тонкой талии, заставляя Ольгу сладостно вздохнуть, а затем уверенно притянул её к себе. Его губы накрыли её рот в коротком, но безумно страстном, глубоком поцелуе, который окончательно стер остатки её смущения, оставляя лишь пьянящую истому в груди. Когда они отстранились друг от друга, Вадим заботливо укрыл их обоих пуховым одеялом. Они удобно разместились на большой кровати, готовясь к долгожданному сну. Ольга устроилась у него на груди, закинув руку на его плечо и вслушиваясь в сильный, мерный стук его сердца. В тишине спальни, глядя на темный потолок, она долго не решалась спросить, но тревога за его будущее всё же не давала ей покоя. — Вадим… — тихо, почти шёпотом спросила она и её пальцы нежно очертили ключицу на его груди. — А что будет дальше? Этот прокурор Соколов… Тебя… тебя посадят? Казанцев на секунду замер, а затем в темноте раздался его тихий, низкий смешок. Он искренне, уверенно усмехнулся, а эта вибрация его грудной клетки мгновенно передалась Ольге, успокаивая её. Он крепче прижал её к себе, целуя в макушку. — Кто меня посадит, Оленька? — с легкой, хищной иронией в голосе переспросил он. — Соколов? Да у него самого рыльце в таком пушку, что ему до конца жизни не отмыться. Не переживай. Я сам кого хочешь посажу, если они попытаются тронуть то, что принадлежит мне. Завтра Марк привезет документы и мы покажем областному прокурору, как нужно играть по-взрослому. А теперь спи, моя хорошая. Всё будет хорошо. Ольга облегченно вздохнула, чувствуя, как его железная уверенность передается и ей. Она закрыла глаза, полностью растворяясь в его тепле и под мерный стук его сердца наконец-то уснула самым спокойным, счастливым сном за несколько лет.

***

Сквозь плотные шторы в спальню пробивался бледный, утренний свет. Мокрый снег за окном продолжал лениво кружиться, а в квартире царила сонная, умиротворённая тишина. Ольга лежала на груди Вадима, ее дыхание было ровным и тихим, где каждый вдох и выдох был ощущением полной защищенности. Она прижималась к нему, словно ища убежища от всего мира, где его рука собственнически покоилась на её талии, лёгкое, но надёжное звено. Впервые за долгое, мучительное время они оба погрузились в глубокий, целительный сон, растворившись друг в друге. Именно этот хрупкий, драгоценный покой был безжалостно разорван резким, настойчивым звонком в дверь. Звук разнёсся по квартире оглушительным эхом, мгновенно вырвав их из сна. Ольга вздрогнула, широко распахнула глаза и испуганно посмотрела на Казанцева. Тот тоже проснулся, его взгляд был поначалу затуманен, но тут же прояснился, став собранным и настороженным. — Марк. — прохрипел Вадим, поднимаясь скидывая с себя одеяло. — Он пунктуален до неприличия. Москвина быстро соскользнула с кровати, на ходу накидывая халат. Сердце в груди забилось в тревожном ритме. Вадим быстро накинул брюки, вышел в прихожую и распахнул дверь. На пороге стоял Шаповалов. Его дорогое пальто было заляпано грязью, галстук съехал набок, а лицо выглядело помятым и явно не выспавшимся. В руках он держал толстый кожаный портфель. — Доброе утро, Ромео. — проворчал Марк, проходя в прихожую. Его взгляд тут же скользнул в глубину квартиры и адвокат многозначительно усмехнулся. — Я смотрю, боевая подруга уже на посту? Ольга вышла в прихожую, на ходу поправляя пояс халата. Её щеки мгновенно залил румянец. — Марк Шаповалов. — Казанцев официально представил адвоката, хотя в его голосе слышалась лёгкая, нервная усмешка. — Ольга Сергеевна Москвина. — Наконец-то, лично! — Марк галантно протянул ей руку. В его глазах блеснули ехидные искорки. — Очень приятно познакомиться, Ольга Сергеевна. Я так понимаю, это вы та самая женщина, ради которой мой друг готов усесться на скамью подсудимых? Женщина смущённо улыбнулась, пожимая его крепкую ладонь. — Надеюсь, всё не настолько плохо. — тихо произнесла она. — Настолько, что хуже уже не бывает. — Марк тяжело вздохнул. — Кофе есть? Мне нужен очень крепкий, иначе я сам лягу на скамью подсудимых от усталости. Москвина тут же поспешила на кухню. — Проходите, Марк. Сейчас сварю. На кухне быстро зашумел чайник. Женщина поставила турку на плиту и вскоре по квартире поплыл аромат свежесваренного кофе. Марк и Вадим сели за стол. Казанцев быстро накинул на себя рубашку, пытаясь придать себе более деловой вид. Она поставила перед ними две чашки дымящегося кофе, а себе налила стакан воды. Затем села рядом, внимательно глядя на Марка. Адвокат сделал большой глоток, поморщился от горечи и тяжело вздохнул. Вся его утренняя игривость мгновенно испарилась, уступая место сосредоточенной усталости и плохо скрываемому расстройству. — Вадик… — Марк покрутил чашку в руках, избегая прямого взгляда. — Я перерыл всё. Поднял архивы за последние года. Все его старые дела, тендеры, земельные участки сына, связи. И… — он замолчал, подбирая слова. — Что «и»? — Вадим наклонился вперёд. — И у нас, по сути, нет ничего. — Марк наконец посмотрел на него. В его глазах читалась искренняя досада. — Да, есть косвенные доказательства его участия в нескольких сомнительных сделках. Есть факты, которые могут вызвать вопросы у внутренней безопасности. Но это всё — на уровне домыслов. Ничего, что можно было бы представить в суде против прокурора области. Соколов чист, Вадим. Как слеза младенца. По крайней мере, по тем делам, которые реально поднять без доступа к гостайне. Ольга почувствовала, как её сердце пропустило удар. Значит, надежды нет? — Ты хочешь сказать, что у нас нет ни одного козыря? — голос Вадима стал ниже. — Именно, Вадик. А у них, напомню, есть Колодина с показаниями, договор, фотографии и сам прокурор области. Это не шахматы. Это расстрел. И самое страшное… у нас нет времени. До вашего совещания в универе остаётся всего ничего. Мы не успеем подключить ни федеральные связи, ни независимую прессу. Вас зажмут в университете и ты вылетишь раньше, чем я успею договорить с первым свидетелем. Марк поставил пустую чашку на стол, его взгляд был полон отчаяния. — Мы в заднице, Вадим. В глубокой и очень вонючей заднице. И… Казанцев резко поднялся со стула и этот порывистый жест заставил Марка замолчать на полуслове. Проректор начал быстро, почти лихорадочно собирать разложенные на столе бумаги обратно в папку. Его движения были точными, скупыми и пугающе уверенными. — Вадик, ты меня слышал? — Марк недоуменно наблюдал за другом, нахмурив брови. — Я тебе русским языком говорю, что эти бумажки — пшик. У нас нет прямого компромата, который выдержит удар Соколова. Ты что задумал? Куда ты собрался с этой макулатурой? Вадим лишь мельком взглянул на него и в этом взгляде Марк увидел не отчаяние, а тот самый холодный, расчетливый блеск, который появлялся у Казанцева, когда тот шел ва-банк. — Именно потому, что это макулатура, Марк, она мне и нужна. — бросил Вадим, застегивая пуговицы рубашки. — Ты сделал отличную работу. Ты нашел ниточки. А канат я сплету из них сам. — Вадим, не делай глупостей! — Марк вскочил вслед за ним. — Ты идешь под танки! Расскажи мне план, я твой адвокат, в конце концов! Но Вадим лишь отмахнулся, подхватывая тяжелую папку. Он подошел к Ольге, которая стояла у кухонного стола, бледная и растерянная, не зная, как реагировать на эту внезапную перемену. Вадим властно, но невероятно нежно обнял её, прижимая к себе так крепко, словно пытался передать ей всю свою силу через это объятие. Это было похоже на прощание перед решающим боем. Он наклонился к её уху и прошептал так тихо, что Марк не мог слышать. — Ни о чем не переживай, хорошая моя. Слышишь? Спокойно собирайся, выпей чаю и поезжай в университет. Я немного опоздаю, мне нужно заехать в одно место… переодеться. Но я приеду к самому началу совещания. Обещаю. Ольга судорожно вздохнула, вцепившись пальцами в его лацканы. — Вадим, ты выглядишь так, будто идешь на смерть. Что ты задумал? Мужчина отстранился на несколько сантиметров, заглядывая ей в глаза. На его губах появилась слабая, обезоруживающая улыбка та самая, которая вчера вечером заставила её оттаять. — Я люблю тебя, Оля. Помни об этом каждую минуту. — прошептал он, запечатлев долгий поцелуй на её щеке. — Всё будет хорошо. Я вернусь. Он резко развернулся и направился к выходу, на ходу накидывая пальто. Марк всё еще стоял посреди кухни, переводя взгляд с Ольги на Вадима. — Казанцев, ты сошел с ума! — крикнул адвокат. — Куда ты прешь? Вадим остановился в дверях и крепко, по-мужски похлопал Марка по плечу, на мгновение сжав его так сильно, что тот поморщился. — Спасибо за всё, Марк. Ты лучший. А теперь послушай меня, поезжай домой. Поспи хотя бы пару часов. Ты нам понадобишься со свежей головой чуть позже. Дальше я сам. Это личное. — Вадим… — начал было Марк, но дверь уже захлопнулась. Ольга подошла к окну и увидела, как Вадим садится в машину. Его автомобиль резко сорвался с места, обдав грязью тротуар. Она стояла, прижав ладонь к губам, чувствуя, как внутри всё сжимается от необъяснимой тревоги. Он улыбнулся ей на прощание, но его глаза оставались холодными. Марк подошел к ней сзади и тяжело вздохнул. — Знаете, Ольга Сергеевна… Я знаю его много лет. И когда у него такой взгляд, это значит одно… он решил сжечь не мосты, а всё вокруг себя, лишь бы спасти то, что ему дорого. Тем временем Казанцев гнал машину по пустым утренним улицам. Его челюсти были сжаты до боли. Его навигатор вел его по единственному адресу, который он ненавидел всем сердцем, но который сейчас был его единственным шансом. Он ехал домой. К Надежде. Мужчина понимал, что если закон бессилен против прокурора Соколова, значит, нужно ударить по Соколову через ту, ради которой он затеял эту игру. Он вез в папке бумажную кипу, но в его руках она должна была превратиться в детонатор. Он собирался устроить Надежде такое утро, которое она не забудет до конца своих дней.

***

Казанцев вошёл в квартиру тихо, почти бесшумно, но этот тяжелый, родной шаг женщина узнала бы из тысячи. Она сидела в пространной, залитой холодным осенним светом гостиной за идеально накрытым столом. В фарфоровой чашке остывал дорогой кофе, на серебряном подносе лежал так и не тронутый тост. Надежда демонстративно листала новости в планшете, делая вид, что её жизнь течёт в прежнем, безупречном русле и лишь когда муж подошёл ближе, медленно подняла на него глаза. — О-о. — протянула она с привычной, въевшейся в губы ленивой усмешкой, в которой, сквозила ядовитая судорога. — Блудный муж изволил вернуться в родные пенаты? Что, Вадюша, обделался от ответного иска Соколова и сразу прибежал к жене? Вспомнил, у кого в этом городе настоящие рычаги? Казанцев ничего не ответил. На нём не было лицемерия, не было привычной брони из иронии или проректорского величия. Он снял пальто, бережно повесил его на спинку стула и прошёл к столу. Надежда следила за ним взглядом, готовая к привычной дуэли — к крикам, к холодным подколам. — Не переживай. — продолжила она и её улыбка стала ещё более ехидной, почти торжествующей. — Я ещё не решила, с чем тебя вышвырнуть. Может быть, проявлю милосердие и оставлю тебе один костюм. Будешь сидеть в съёмной однушке на окраине и на досуге вспоминать свою великую, непризнанную любовь. Мужчина молча опустился на стул напротив неё. Положил на белую скатерть пухлую кожаную папку. Звук получился глухим, тяжелым, словно на стол упал кусок надгробного камня. Ехидная улыбка Надежды слегка померкла. — Что это? — сухо спросила она. — Это материалы по Соколову. — тихо и совершенно спокойно произнёс он. — И по твоим фирмам-прокладкам через Федерацию. Она медленно отставила чашку и фарфор тонко, испуганно звякнул о блюдце. — Ты пришёл мне угрожать? Думаешь, я испугаюсь папки с бумажками, когда за моей спиной стоит областная прокуратура? — Нет, Надя. Угрожать — это значит верить, что можно что-то выторговать. А я не пришёл торговаться. Вадим раскрыл папку. Внутри ровными стопками лежали выписки со счетов, распечатки звонков, копии странных договоров застройки и фотографии встреч. — Здесь нет железного, готового приговора, который завтра же отправит вас с Соколовым на нары. — всё так же ровно, без тени наезда или агрессии продолжал мужчина. — Я не стану врать. Но здесь есть следы. Несостыковки, которые ни один нормальный следователь из Москвы не сможет проигнорировать, если эти бумаги уедут в Генеральную прокуратуру. Я потяну за эту ниточку. Я отдам всё журналистам, я солью это в сеть. Я заставлю Соколова дергаться, суетиться и совершать ошибки. Я не оставлю это просто так. Надежда прищурилась, а её тонкие ноздри хищно вздрагивали. — И вместе со мной пойдешь ко дну. Потеряешь всё — статус, имя, карьеру. Тебя растопчут. — Пойду. — без колебаний ответил Вадим. Она нахмурилась, впервые за всё утро потеряв дар речи. В его голосе не было ярости, не было жажды мести. Лишь глухая, ледяная, абсолютная готовность идти до самого конца. Но в следующую секунду выражение его лица изменилось. Жесткая, непроницаемая маска сползла, а в его глазах проступила такая дикая, изнуряющая усталость. Вадим подался вперед. Его голос стал тише, нежнее, в нем появилось нечто такое глубинное и обнаженное, от чего воздух в огромной гостиной мгновенно стал тяжелым и горячим. — Но я не хочу этой войны, Надя. — прошептал он. — И я пришел сюда не для того, чтобы утянуть тебя на дно. Если тебе нужны эти акции, эта Федерация, статус успешной, непобедимой женщины — забирай. Я готов согласиться на любые твои условия. Завтра же подпишу любую бумагу по разводу. Всё имущество, эта квартира, дом, счета, доли в компаниях — всё останется тебе. До последнего рубля. Я не буду судиться, не буду нанимать юристов, не буду прятать активы. Я уйду в чём есть. Заберу свои книги, пару костюмов и начну всё с чистого нуля. Тебе хочется остаться в полном шоколаде перед твоим светским обществом? Оставайся. Я подарю тебе эту победу. Казанцева коротко, нервно усмехнулась, но в этой усмешке уже не было прежнего яда, а лишь растерянность. — Ты… ты готов остаться с голой задницей? Ради кого? Ради Ольги? — Ради нее. — ответил Вадим, а его голос даже не дрогнул. — Только оставь ее в покое, Надя. Я умоляю тебя. Не угрожай ей и ее семье. Не приходи к ней на работу, не натравливай прокуратуру, не ломай ее и без того израненную жизнь. Я виноват перед тобой — не она. Это я разрушил наш брак. Это я перешагнул через наши совместно прожитые годы. Наказывай меня. Но её не трогай. Женщина замерла, впившись пальцами в край стола. Ей хотелось закричать, бросить ему в лицо чашку с кофе, сказать, как сильно она его ненавидит, но Вадим вдруг медленно протянул руку через стол и накрыл ее теплую, сжатую в кулак ладонь своей широкой ладонью. Слова Казанцева, мягкие и настойчивые, медленно разрушали её ледяную броню. Надежда смотрела на их переплетённые пальцы, а на глазах наворачивались предательские слезы. — Ты была счастлива тогда, Надь? — его голос стал ещё тише, почти шёпотом, полным невыносимой, рвущей душу тоски. — По-настоящему. Вспомни. Не потому, что я мог что-то тебе дать, не ради связей или статуса. А просто потому, что я был рядом. Ты помнишь, как мы покупали эту квартиру? Как выбирали каждую плитку, каждый рулон обоев? Мы ведь думали тогда, что строим нашу любовь. Нашу настоящую семью… Женщина медленно опустила глаза. — К чему это всё сейчас, Вадим? — её голос прервался, прозвучав едва слышно, почти беспомощно. — К тому, что я хочу, чтобы ты вспомнила. — мужчина сжал ее пальцы чуть сильнее, передавая ей свое тепло. — Вспомнила не эту злость, не обиду, не уязвленное самолюбие и не то унижение, которое ты сейчас чувствуешь. Вспомни ту женщину, которая когда-то безумно любила меня. Ту, которая хотела самого простого, человеческого счастья. Не могущества. Не власти в Федерации. Не больших связей… Просто… быть рядом. Со мной. Казанцева попыталась выдернуть руку, в груди у нее всё клокотало от боли, но он не отпускал, заставляя её оставаться в этом моменте страшной, обнаженной правды. — Я не знаю, когда именно мы потеряли это, Надюш. — хрипло продолжил он, а в его глазах блеснула непрошеная скупая влага. — Не знаю, кто из нас первый начал выстраивать этот холодный фасад. Кто первый превратил нашу любовь в сухой бизнес-договор. В систему взаимных гарантий, выгоды и партнерства… Мы сами построили эту золотую клетку, Надя, и сами же в ней задохнулись. Но я помню, что когда-то мы действительно любили друг друга. Я помню свет в твоих глазах. И я не хочу, чтобы ты сейчас своими же руками уничтожала последнюю память о том чистом, что между нами было, превращая всё в грязный прах и месть… — А теперь… — его голос окончательно сломался и Надежда с ужасом чувствовала, как на её сжатые пальцы упала и расплылась обжигающая, горячая слеза Казанцева. Мужчины, который никогда в жизни не плакал. — Теперь я прошу тебя… Как человек, который когда-то держал тебя за руку под дождем и клялся в вечной любви. Отпусти меня, Надюш. Пожалуйста. Отпусти наши проклятые года, эту давнюю боль, эту лживую иллюзию семьи. Отпусти меня к ней. Он сделал глубокий, тяжелый вдох, вытирая слезу и посмотрел ей прямо в душу. — Потому что я действительно её люблю. Слышишь? Впервые за столько лет я ожил. Не из-за слепой страсти, не из-за новизны или похоти… Я люблю её такой какая она есть. Её тихий голос. Её отчаянные попытки быть сильной, когда внутри она совершенно сломлена и растоптана. Люблю то, что она не умеет просить для себя ничего. И я хочу дать ей одну-единственную вещь на этом свете — право быть счастливой. Право быть собой и больше никогда ничего не бояться. Женщина смотрела на него неподвижно, не в силах даже вздохнуть. Впервые за все эти годы перед ней сидел не холодный стратег, не жесткий циник, не муж, привыкший выигрывать любой спор. Перед ней стоял мужчина, которого она когда-то любила больше жизни и который сейчас вымаливал о простой, человеческой свободе. — Ты… ты никогда так со мной не говорил. — прошептала она, а её губы судорожно задрожали. — Потому что я боялся признаться сам себе, что мы всё потеряли. — глухо ответил он. Он еще раз ласково, прощально сжал её пальцы и медленно отпустил её руку. — Прости меня, Надюш. За всё прости. На её безупречном лице дрогнуло что-то глубокое, болезненное, словно там, внутри, окончательно раскололся огромный ледяной панцирь. Губы приоткрылись, она хотела что-то сказать — выкрикнуть, проклясть или пообещать расправу, но слов не последовало. Из уголка ее глаза медленно, оставляя влажную дорожку, скатилась первая, тихая слеза. Мужчина поднялся со стула. Он медленно обошел стол, ненадолго остановился рядом с ней и своей большой, горячей ладонью очень осторожно, невероятно бережно вытер эту слезу с её щеки. Надежда не отстранилась. Она замерла, закрыв глаза, впитывая это последнее, прощальное прикосновение человека, который когда-то составлял весь её мир. — Я не обещаю, что всё забуду. — прошептала она в тишину комнаты мертвым, обессиленным голосом. — Я и не прошу. — тихо отозвался он. — И не обещаю… что сделаю всё так, как ты просишь. — Но ты подумаешь? Она ничего не ответила, лихорадочно сжав губы. Казанцев вернулся к столу, оставил папку с компроматом прямо рядом с её чашкой кофе, после чего взял пальто. — Я очень надеюсь на твоё благоразумие, Надя. — тихо и весомо произнёс он, уже стоя в проходе. — Сделай это не ради меня. Сделай это ради самой себя. Ты ещё можешь выйти из этой грязной истории человеком, который сохранил в своей душе хоть что-то настоящее. Казанцева продолжала неподвижно смотреть куда-то в сторону окна. Вадим задержался у самой двери, взявшись за дверную ручку и тихо добавил. — И прости меня за то, что когда-то… я так и не сумел сделать тебя счастливой. Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась мягко, со щелчком, который прозвучал в тишине дома как выстрел. Надежда осталась одна посреди роскошной гостиной, за накрытым утренним столом, рядом с папкой, способной уничтожить её любовника-прокурора, её карьеру и всё её будущее. Она долго смотрела на эти документы… и не могла понять, каков путь сейчас будет верный.