Глава 66. Суд

Драко шёл, и первые шаги давались с трудом. Тело, привыкшее к неподвижности, отзывалось на каждое движение тупой, болью — в спине, коленях, запястьях, скованных тяжёлыми магическими кандалами. Кандалы были теми же, что и в прошлый раз: холодный металл, который не просто ограничивал движение, а словно всасывал магию из тебя, оставляя после себя ощущение пустоты и холода. Авроры шли по бокам, держа его под руки, их пальцы в перчатках лежали на его локтях так, словно он мог в любой момент сорваться и броситься бежать — хотя бежать было некуда, и сил на это уже не осталось. Он не сопротивлялся. Не говорил ни слова. Просто шёл, смотря прямо перед собой, и в этом взгляде не было ни вызова, ни покорности — только усталое, упрямое ожидание. Ждать суда он начал ещё в тот момент, когда дверь его камеры в Азкабане закрылась за аврором. В тишине камеры, время растянулось до бесконечности. Все мысли были только о ней и о сыне. Он так надеялся увидеть кого-то — хотя бы мимолётно, хотя бы издалека — и узнать какую-то информацию. Любое лицо, которое могло бы сказать ему, что Гермиона жива, что Скорпиус дышит, что они там, за этими стенами, всё ещё существуют. Надежда была маленькая, хрупкая, почти нереальная, но она держала его на ногах, когда кандалы тянули запястья вниз, а тело отказывалось идти дальше. Клетка начала подниматься, и Драко тут же стал смотреть по сторонам, цепляясь взглядом за каждое лицо, за каждую деталь, словно от этого зависела его жизнь. Зал Визенгамота встретил его привычной, почти торжественной тишиной. Судьи сидели полукругом в тяжёлых тёмных мантиях, с непроницаемыми лицами. Ни жалости, ни гнева, ни даже любопытства — только сухой, установленный порядок. Кто-то переложил бумаги. Кто-то тихо кашлянул. Воздух пах старым пергаментом и металлом. А потом он увидел их. Каштановые глаза. Большие, усталые, но живые. Гермиона стояла неподвижно и смотрела на него. Не моргала. Пальцы одной руки крепко сжимали край мантии, будто только это и удерживало её на месте. Она была здесь. Целая. Без единой царапины на лице, без той страшной бледности, без чёрных пульсирующих линий. Просто смотрела, и в этот момент внутри что-то резко, почти болезненно сдвинулось. Мерлин, как вдруг всё остальное стало неважным. Дыхание сорвалось. Кандалы на запястьях стали невыносимо тяжёлыми. Он не мог отвести взгляд. Рядом с ней стояла Нарцисса — в чёрной мантии, с прямой спиной. А в её руках — маленький свёрток. Сын. Он шевелился. Посапывал, морщил лицо, будто что-то мешало ему даже во сне. Живой. Реальный. И при этом такой маленький, что казалось — одно резкое движение, и его можно сломать. В груди стало тесно. Он хотел к ним. Просто подойти. Прикоснуться. Убедиться, что это не очередная жестокая шутка Азкабана. Хотел, чтобы всё уже закончилось, выйти из этой клетки, из этих кандалов, из этого зала — и просто быть рядом. Обнять Гермиону так крепко, чтобы она почувствовала, как он боялся за неё. Прижаться лицом к тёплому свёртку и услышать, как дышит его сын. Ему было что терять. И эта мысль делала каждую секунду в клетке невыносимо долгой. Кингсли зачитывал обвинение ровным, официальным голосом, без единой лишней эмоции. Укрытие преступника Люциуса Малфоя, объявленного в международный розыск. Похищение ведьмы. Нарушение условий домашнего ареста. Слова падали в зал тяжело и сухо, как камни. Драко почти не слышал их. Он смотрел на свою семью. Заседание началось. Члены Визенгамота выступали один за другим. Драко слышал только обрывки фраз — слишком громкие, слишком яростные, слишком готовые к расправе. Двадцать пять лет. Поцелуй дементора. Пожизненный срок. Кто был на что горазд. Кто-то требовал максимального наказания, кто-то — немедленного направления в Азкабан без права на апелляцию. Голоса сливались в один тяжёлый гул, в котором не было ничего человеческого. При каждой такой фразе Гермиона вздрагивала. Её плечи дёргались едва заметно, пальцы на мантии белели, но она не отводила взгляда. Когда Кингсли спросил, желает ли кто-нибудь выступить в защиту обвиняемого, в зале на мгновение стало тихо. послышался шорох, Гермиона тут же вскочила с места. — Министр, я бы хотела выступить. Кингсли поднял взгляд. — Мисс Грейнджер, прошу. — Леди Малфой, — поправила она спокойно, но достаточно громко, чтобы её услышали все. По залу пробежал тихий, удивлённый гул. Гермиона не обратила на это внимания. Она достала из кармана мантии небольшой стеклянный пузырёк и шагнула вперёд. — Уважаемые члены Визенгамота. Я предоставляю доказательства того, что мистер Малфой не похищал ведьму. Мистер Малфой спасал ей жизнь. Кингсли приказал активировать пузырёк, и воспоминания разлились по воздуху густым, серебристым туманом. Гермиона искусно отобрала только то, что хотела показать: её проклятие, как Драко убил Беллатрису, как он впустил её в свою жизнь, её ярость в Мэноре, почему им пришлось бежать, как Люциус остановил её и как погиб, спасая ее с сыном. Гермиона не смягчала, не приукрашивала. Она показывала то, что Люциус Малфой никогда бы не одобрил, публично выставить напоказ. Но она хотела очистить имя. Показать, каким человеком на самом деле был его сын. И каким человеком стал его отец. В зале стояла полная, звенящая тишина. Никто не мог вымолвить ни слова. Даже те, кто ещё минуту назад требовал «поцелуя дементора» и «пожизненного срока», теперь молчали. Только тихие всхлипывания Нарциссы нарушали эту тишину. Она сидела неподвижно, прижимая к себе внука, и впервые видела, как её муж в последние минуты своей жизни спасал девушку, которую когда-то презирал. Драко смотрел на мать и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал, что она увидит. Знал, что это будет больно. Но он не мог ничего сделать. Визенгамот объявил перерыв, и клетка медленно опустилась вниз. Драко остался стоять в тишине.Время тянулось тяжело и вязко, как будто само пространство вокруг него загустело. Когда клетка вновь поднялась, он сразу нашёл её глазами. Гермиона стояла на том же месте. Она смотрела на него, и он не отводил взгляда. Кингсли заговорил сухо и беспристрастно. — Обвинение в похищении ведьмы снимается. — Желающие выступить в защиту? Макгонагалл поднялась. Она говорила о чести, о том, что мистер Малфой мог отказаться помогать, и тогда Гермиона уже была бы мертва или уничтожила бы половину магической Британии. Но едва она закончила, как в зале вспыхнуло возмущение. — Это возмутительно! Мы не можем оправдывать нарушение закона только потому, что в итоге кого-то спасли! — Сегодня он якобы спас жизнь, а завтра что? Мы будем каждый раз закрывать глаза на преступления, если они «с благими намерениями»? — Он нарушил домашний арест! Он скрывал разыскиваемого преступника! И теперь мы должны делать вид, что это ничего не значит? Голоса нарастали, становились всё жёстче. Кто-то требовал не снимать даже части обвинений. Кто-то говорил, что подобные прецеденты разрушат весь правопорядок. Кто-то прямо заявил, что Драко Малфой — это всё тот же Пожиратель смерти, просто научившийся маскироваться. Им было всё равно, что именно произошло. Им важно было только одно: правила нарушены, и за это нужно платить. Драко видел, как Гермиона держится из последних сил. Её пальцы мертво сжимали край мантии, плечи дрожали от напряжения, но она не отводила взгляда. — Ещё желающие выступить? В зале повисла тяжёлая пауза. Кто-то уже начал было закрывать папку перед собой, когда раздался голос. — Да, сэр. Этот голос заставил Драко резко перевести взгляд. Гарри Поттер шёл вперёд через зал. Лицо спокойное, но напряжённое. Он не смотрел на Драко. Смотрел только на Кингсли. Драко тут же вернул взгляд к своей семье. — Мистер Поттер, — кивнул Кингсли. Гарри остановился перед трибуной. — Если бы мы всё время обращались к Министерству и к законам во время войны, Волдеморт был бы жив до сих пор. — Сегодня перед вами не рядовой случай нарушения закона. Перед вами стоит волшебник, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти героиню войны. Который выбрал правильный путь, когда у него была возможность этого не делать. Да, он нарушил правила. Но если бы он их не нарушил, Гермиона Грейнджер была бы мертва. Он сделал небольшую паузу и добавил уже тише, но от этого только жёстче: — Так давайте хотя бы иногда будем человечными. И будем действительно строить тот новый мир, о котором все говорят. В зале снова стало тихо. Но теперь это была другая тишина. Визенгамот удалился на совещание, и клетка медленно опустилась вниз. Мысли путались. Он надеялся. По-настоящему надеялся, что сейчас всё закончится. Что его выведут отсюда, и он наконец сможет прижать её к себе так крепко, чтобы почувствовать каждое её дыхание. Когда клетка вновь поднялась, Кингсли заговорил ровным, официальным голосом. — Нарушение домашнего ареста снимается с обвинения. В груди что-то дрогнуло. Облегчение. Тёплое, хрупкое, почти нереальное. Драко почувствовал, как пальцы ослабили хватку на прутьях. Кингсли сделал паузу. И когда заговорил снова, голос его изменился. Стал ниже. Тяжелее. В нём появилось то, чего раньше не было — искреннее сожаление. — Однако за укрывательство преступника высшего эшелона и за содействие в его побеге… вы приговариваетесь к пяти годам заключения в Азкабан. Слова упали в зал, как камни. Драко почувствовал, как всё внутри обрывается. Облегчение, исчезло мгновенно, оставляя после себя пустоту. Пять лет. Пять лет Азкабана. Он стоял и не мог пошевелиться. Не мог дышать. Будто кто-то выбил землю из-под ног. Гермиона покачнулась, слезы хлынули по её щекам сами собой. Она мотала головой из стороны в сторону, будто отказывалась верить услышанному, и не могла вымолвить ни слова. Кингсли тихо добавил, уже совсем тихо: — Близкие родственники могут попрощаться. Гермиона тут же ринулась вперёд. Их руки переплелись сквозь прутья клетки. Она прижалась к металлу так близко, насколько могла, вцепившись в его пальцы. Драко еле держал себя в руках. Голос получился хриплым, но твёрдым. — Всё хорошо. Слышишь? Всё хорошо, Гермиона. Я так рад, что с тобой и с сыном всё в порядке. — Нет… — выдохнула она, всхлипывая. — Нет, это не хорошо. Это не справедливо. Это не честно. Я не смогу… я не смогу без тебя. — Драко, я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя. — вздрагивая сказала она. Его сердце пропускало удар за ударом. Он хотел сказать ей что-то ещё, но не мог. Не имел права показать слабость. Не здесь. Нарцисса подошла ближе. В её руках тихо сопел сын — маленький, тёплый, живой. Драко посмотрел на него и почувствовал, как внутри всё сжимается ещё сильнее. — Я так вас люблю, — тихо сказал он. — Всё хорошо, мама. Всё будет хорошо. Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, и добавил уже совсем тихо, почти шёпотом: — Люциус просил передать… что любит тебя. Нарцисса, державшая себя в руках, дала право слезе скатиться по щеке. Она ничего не ответила. Просто кивнула, прижимая к себе внука. Гермиона всё ещё держала его за руки, всхлипывая, прижимаясь лбом к холодным прутьях. Когда аврор сказал, что время вышло, Гарри подошёл и осторожно, но твёрдо разжал её пальцы. — Гермиона, пожалуйста… Она не хотела отпускать. Гарри помог ей отойти, поддерживая за плечи. Драко смотрел на них и в последний момент, уже когда клетка начала опускаться, сказал: — Береги мою семью, Поттер! Гарри кивнул. Клетка опустилась вниз, отрезая свет и звуки. Осталась только тишина и холод металла под ладонями. Драко стоял неподвижно, смотря на то место, где только недавно были её руки. Пальцы всё ещё помнили тепло её кожи. А в груди было пусто. Совершенно пусто.