Глава первая, в которой наблюдается смена поколений

1850 год, 28-й день месяца семян. Сухой ветер, набрав силу, понёсся прочь от рудников, пропитанных кашлем, стонами и тяжёлыми вздохами, и поднятая им серебряная пыль начала заполонять узкие улочки Карнаки сплошными удушливыми потоками. Виктора Ревека, молодого натурфилософа, это никак не касалось: отставив трость в сторону и оперевшись на мраморные перила балкона, на город он смотрел с высоты скалы, к которой прибавлялась высота огромного механического особняка, и пыль виделась ему шторой, заслоняющей крохотные декоративные домики, которые, казалось, он мог бы ненароком сломать, неаккуратно поставив на них свой бокал с вином. Да, буря не касалась его. И всё же в горле отчего-то засвербило. Виктор поднёс бокал к губам и разом опрокинул в себя остаток алой жидкости. Что-то внутри стало негодовать, кричать, что человеку его нынешнего положения не следовало этого делать, что столь изысканное вино надлежит потягивать по чуть-чуть и смаковать после каждого глотка, пока все вкусовые нотки утончённого напитка не раскроются в полной мере. На это что-то Виктору было плевать. Он хотел смочить горло, выгнать оттуда это свербящее чувство, как будто он снова там, внизу, и облако пыли настигло его, забивая дыхательные пути. Виктор отвернулся от городского пейзажа и сквозь остеклённую дверь взглянул на часы. Минутная стрелка сдвинулась на сорок делений после одиннадцати, уверенно толкая часовую к полудню. Если его учителя, Хеймердингера, на старости лет не стала подводить пунктуальность, он должен был скоро прийти. Взявшись покрепче за трость, хромой юноша проследовал в свою лабораторию. В приёмной сейчас не было нужды: он желал лишить эту встречу формальных черт. Старый профессор был ему не только наставником, но и другом, причём, когда-то давно, единственным. А казалось, что только вчера. Лаборатория представляла собой круглое помещение с тремя уровнями, и, выйдя с балкона, Виктор оказался на среднем. Существенная его часть была заставлена оборудованием, а пол, на котором оно находилось, состоял из прозрачных передвижных платформ, прикреплённых к цилиндрическому устройству в середине, которое позволяло опускать платформы на нижний уровень, где оборудования было ещё больше, поднимать оттуда, менять их местами; так можно было быстро переместить платформу с нужными в текущий момент предметами наверх, а ненужное убрать вниз без вмешательства грубой физической силы. Верхний уровень представлял собой нечто вроде балкона, построенного вдоль стены и ограждённого перилами; там находился рабочий стол, где Виктор занимался письмами, документами и чертежами, словом – бумажной работой; круглое (соответствующее форме самой лаборатории) отверстие в полу занимало огромное пространство, больше, чем сам пол этого уровня, но зато давало полный обзор на всё под ним; огромная люстра, свисающая с потолка, находилась как раз на высоте третьего уровня и, выглядывая через отверстие, освещала всю лабораторию. Все три уровня соединял лифт, мимо которого Виктор проходил каждый раз, перемещаясь из своего рабочего пространства на балкон или наоборот. Опережая назначенное время едва ли на несколько секунд, тишину нарушил звуковой сигнал. Гость был в особняке и уже наблюдал, как по приказу Виктора стены раздвигаются, из-под них возникают лестницы, одни элементы убранства задвигаются под пол и за потолок, уступая место другим, тупиковая комната трансформируется в проходную. Через некоторое время учёные, старый и молодой, смотрели друг на друга через две прозрачные двери, которые разделял коридор со стенами, окнами в них и потолком, но лишённый пола, а его отсутствие обнажало реку с бурным течением и порогами, которые отбивали любое желание туда падать. Виктор тростью зацепил рычаг слева от дверной рамы, потянул за него, затем открыл дверь и ступил на пластину, которая отошла от стены справа от него и плавно опустилась прямо ему под ногу. Он пошёл дальше, и одна за другой такие же пластины отделялись от стены и выстраивались в пол коридора до самого его противоположного конца, где дверь была закрыта со стороны Виктора. Старик Хеймердингер, будучи вдвое ниже своего ученика, смотрел на него через стекло снизу вверх. – Приветствую вас, профессор, – обратился к гостю Виктор, открывая дверь. – Надеюсь, вас не смутили новые меры охраны на пути сюда? И не затруднила ли вас аномальная для этих мест пыльная буря? – Уже не вспомню, дорогой Виктор, – произнёс Хеймердингер сквозь густую белую бороду, длиной почти во весь его рост. – Вид чудесной механизации целого дома вытеснил из моей памяти любые детали о неудобствах на пути к нему. Они явно того стоили! Да и память начинает меня всё чаще подводить. Дни мои, сам знаешь, движутся к закату. – Не говорите так! Хотя бы в памяти Дануолла и всех жителей Империи вас ожидает ещё немало веков жизни. – Поэтично, ученик, – под эти слова двое пошли по коридору обратно в мастерскую Виктора, причём её владелец держался чуть позади гостя – не столько от хромоты, сколько из банальной вежливости. – Скажи, уж не приобщился ли ты к императорской библиотеке, когда выполнял заказ леди-регентши? – О, нет! Время, которое выделили нам с Джейсом, было дано лишь на написание самой картины. Когда она была завершена, меня поспешили спровадить. – Только тебя? Джейс не уплыл с тобой? Виктор ухмыльнулся. – Нет. Джейс остался. В соседней от леди комнате, насколько я запомнил. – Ах, вот оно что. Должен сказать, в моей молодости было трудно себе представить, чтобы действующая правительница искала себе избранника среди учёных мужей. – В ваше время учёные мужи были, уж будем честны, не столь прекрасны, как Джейс, – с этими словами Виктор вслед за Хеймердингером прошёл в дверной проём, закрыл дверь, вернул рычаг в изначальное положение. Образовывавшие пол пластины по одной вернулись в вертикальное положение, плотно примкнув к стене. – Что ж, в этом тоже прослеживается прогресс. А что-то в мире не меняется. Как я погляжу, желание показать миру настоящие чудеса никуда не делись, – Хеймердингер явно намекал на часового солдата, приковавшего его взгляд (а может, просто торопился сменить тему). Жуткого вида механизм стоял на третьем уровне мастерской, и был прекрасно виден со второго, пусть и приходилось смотреть снизу вверх. Он представлял из себя скелетоподобный металлический каркас, ходивший на двух ногах и имевший четыре руки, завершавшиеся огромными заточенными лезвиями. Голова, окуляры в которой давали машине аналог зрения, была увенчана устрашающей маской в форме вороньего черепа. Уязвимые составляющие были защищены плотными пластинами из янтарного дерева. – Это макет одного из твоих последних творений? – уточнил гость, хотя сам и видел иллюстрацию этого изобретения – часового солдата – почти в каждой газете, опубликованной в течение последнего месяца. – Нет, – коротко ответил Виктор. Вместо дополнительных подробностей он приподнял трость и трижды стукнул ею об пол. И машина отреагировала: она выпрямилась во весь рост, её окуляры слабо засветились, стальные мышцы зашумели. Солдат подогнул колени, прыгнул и в следующую секунду оказался перед учёными. Захватив взглядом их обоих, он неподвижной головой смотрел сверху вниз на двоих сразу и ни на одного по отдельности. Хеймердингер непроизвольно отшатнулся, но быстро понял, что машина не собирается атаковать. – Так что за чудо вы видите в моём творении? – решил уточнить Виктор. – Оно базируется на ваших: тут есть многое и от световой стены, и от разрядного столба, и от толбоев. – Всё так, и всё же они… иные. Когда я делал световую стену, я не видел в деталях ничего, что напоминало бы суставы, и уж точно мои устройства никогда на меня не смотрели. Виктор приказал часовому солдату патрулировать комнату и пригласил Хеймердингера пройти на балкон. Послушный механизм отошёл к краю комнаты и зашагал вдоль стен. – Вы заблуждаетесь, – начал Виктор, проводя гостя через дверь правее главного входа. – Ваши устройства не имели антропоморфных черт, но это не значит, что при их создании вы не подражали, быть может неосознанно, устройству живых тел. Машины живут, бдят, работают, нуждаются в лечении и подпитке. Мы с вами, профессор, не выходим за пределы возможностей органики. Мы просто создаём новые разновидности живого. И они эволюционируют вместе с нами. Каждое новое поколение людей порождает новые поколения технологий. – Надо думать, – проговорил Хеймердингер, проходя на середину балкона, куда прислуга уже вынесла столик и два кресла, – господин Синджед со многим бы согласился. А уж не его ли словами ты разговариваешь со мной? – Совсем нет. Моё обучение у Синджеда длилось не более, чем у вас. Хотя, вероятно, это делает меня вашим совместным проектом? Как и ваш с ним эликсир, поборовший чуму, я взял многое и от него, и от вас. Двое уселись на мягкие кресла по бокам от столика – Виктор осторожно плавно, без резких движений, опустился на своё, с высокими ножками, Хеймердингер легко запрыгнул на своё, про себя отметив, что оно идеально подходит его росту, хотя до столика он в нём не доставал. Но когда он сел и расслабился, кресло неожиданно поднялось, тем самым поставив его на один уровень с хозяином особняка, давая возможность любоваться городским пейзажем и морем за ним с того же ракурса, что и Виктор. В дверях позади появилась миловидная служанка, неся при себе бутылку красного вина и два бокала, спеша разлить его гостям. – Не подумал бы, что тебе так нравится идея совместной работы, – сказал Хеймердингер, но внезапно решил обратиться к девушке. – Ох, а можно мне чашечку какао? Служанка ответила не то кивком, не то коротким поклоном, и удалилась, забрав с собой бутылку и один бокал, второй, наполненный, остался подле Виктора. – Каких бы успехов я не добился в одиночку за закрытыми дверями лаборатории, воспоминания о том, как я трудился в обществе Джейса, до сих пор греют моё сердце, – сказал негромко и слегка мелодично. – Должно быть, Виктор, это великое счастье – расстаться на позитивной ноте, сохранить в памяти образ хороших взаимоотношений с партнёром, – ответил Хеймердингер. – Должен сказать, я был лишён подобной возможности. – Синджед, насколько я понимаю, мыслил в иной научной плоскости, чем вы, профессор. Неужто идейный раскол был равносилен для вас личной вражде? – Ах, если бы дело было лишь в его идеях. Я бы не разорвал наш тесный союз из-за такой мелочи, ведь он так много вложил в наши общие проекты, в том числе самый важный, наш эликсир, положивший конец страшной эпидемии. Но то, что делал Синджед после, чем увлёкся под конец бедствия… Хеймердингер умолк, заслышав шаги. Служанка принесла ему какао с зефиром. Он поблагодарил её, и чуткая девушка, поняв по лицам господ, что им требовалось продолжить разговор сугубо наедине, вновь покинула комнату, плотно закрыв за собой двери. – Синджед желал усовершенствовать чуму – выпалил Хеймердингер на одном дыхании. – Создать новую болезнь, ещё худшую версию старой. Виктор ухмыльнулся: – Должно быть, многие знатные семьи ему много бы заплатили за такую разработку? Универсальное оружие, не позволяющее отследить применителя, пусть и несущее страшные риски… – Нет, – резко оборвал его профессор. – Никто ничего ему не платил, он не исполнял чьи-то повеления. Его завораживала чума сама по себе, его собственное понимание того, как вывести в лабораторных условиях новую бактерию на основе старой, начало сводить его с ума. Понимаешь, Виктор? Его настолько будоражила сама мысль о том, что нечто столь совершенное может быть создано, что он не остановился, не стал думать, а стоит ли создавать нечто подобное. Когда я узнал о его замысле, он стал убеждать меня, что не применит свои разработки во зло. Но я и так понял, что у него нет недобрых замыслов. Он просто обезумел. Может ли быть что-то страшнее великого ума, который не сдерживается силами рассудка… Наука не должна замыкаться сама на себе. Наши достижения должны либо приносить добро, либо не существовать. – Кажется, я знаю, чем закончилась эта история, профессор. Эти шокирующие исследования так и не попали в газеты. Журналисты написали о другом. О том, как самые охраняемые здания столицы подверглись неожиданной атаке бандитов, о которых немногие свидетели рассказывали, как о свирепых духах, от которых невозможно было сбежать. И о серии пожаров в самом сердце Дануолла. Несколько лабораторий сгорело дотла, насколько я помню. Ещё была короткая заметка о бегстве уважаемого натурфилософа, которому благоволила не только вся аристократия, но и даже корона. Вы сделали то, что должны были сделать, ведь так? Хеймердингер вздохнул. – Это был первый и последний раз, когда я обратился к наёмникам, Виктор. Ты был прав, сказав, что за улучшенную версию чумы многие богатеи отдали бы целые состояния. Чтобы предотвратить её появление, мне нужен был тот, кому я мог бы доверять. А таких людей не водилось в моём обычном кругу властолюбивых отпрысков великих домов. – Пришлось искать исполнителя в маргинальных кругах? Стало быть, я – не единственный талант, который вы подобрали с низов? – Да, не единственный. Юноша, возглавивший тот налёт, и сам мог бы стать натурфилософом, как вы с Джейсом. Но он не пожелал делиться своим умом с высшим сословием. Впрочем, мы отошли от темы. Я рассказал тебе эту историю не просто так. Скажи мне, Виктор, стоимость твоих часовых солдат оценивается в суммы, каких даже многие аристократы в Карнаке не держали в руках, ты можешь стать богаче императора в кратчайшие сроки, так скольких ты уже продал? Почему нет громких новостей об аукционах и сделках, в которых они бы фигурировали? Сколько из них ты отправил патрулировать территории вне своего особняка? И что конкретно тебе видится в твоём удивительном механизированном строении, кроме чуда архитектурной и инженерной мысли? Виктор усмехнулся и отпил вина. – Я вижу, к чему вы клоните. Боитесь, что я иду по стопам Синджеда? Что я творю не ради результата, а лишь ради самого творения? Что мои изобретения – это вещи в себе? Что я порождаю хаос, иду к катастрофе, но не вижу этого, поскольку не смотрю дальше самих исследований и не пытаюсь предсказать последствия? – Да, Виктор. Я страшусь этого. И страшусь странных слухов, которые стали тебя сопровождать. Ты действительно принимал в стенах этого особняка колдунов? Правда, что ты искал общества подпольных культов? Что скупал на чёрных рынках руны и амулеты из китовой кости? – Профессор, ваши опасения чрезмерны! Не первое десятилетие учёные умы со всей Империи исследуют Бездну и необъяснимые феномены. Что плохого в моём желании заполнить белые пятна в наших познаниях о мире? Быть скептиком, отвергающим то, что не смогли доказать ранее, и не желающим перепроверять то, что было опровергнуто – удел невежд. А я, меж тем, как и вы, тоже наслышан всяких слухов, которым нет опровержений. Профессор, вы упомянули банду поджигателей, чей предводитель был вашим учеником. А вы слышали откровения стражников, что с ними столкнулись? Мол, эти бандиты и летали по воздуху необъяснимым образом, а по земле передвигались быстрее, чем видит глаз? Не похоже на то, что смог бы простой человек. Слышали ли вы о том, что лидера преступного синдиката из Пыльного Квартала, Силко, не раз и не два убивали стражники, преступники-конкуренты, смотрители из Аббатства Обывателей, но потом его видели живым и невредимым? Слыхали о молодых девушках, что сбегают из домов, а потом обнаруживаются, проводящими жуткие обряды в лунные ночи, или собирающими травы, грибы и мхи в лесах? Неизведанное, неизученное не прячется, просто мы отказываемся это видеть прямо у себя под ногами, профессор. И я готов идти на риски, чтобы обнажить истину. Молчание длилось почти минуту: Хеймердингер обдумывал сказанное. – Я слышу в тебе и себя, и Синджеда, дорогой Виктор. Но не могу понять, кого в тебе больше – должно быть, наши учения в тебе смешались, породив новое. Ты и впрямь следующее поколение, прямой результат того, чем были мы, но над которым никто из нас более не властен. Я в силах лишь предостеречь тебя: у всякой медали две стороны; твои мотивы светлы, но есть у них и тёмная личина. Не стань её рабом, Виктор. Не становись оккультистом. Смотри на Бездну со стороны. Захочешь заглянуть в её глубину – она поглотит тебя целиком. Солнце клонилось к закату. Чашка какао и бокал вина стояли пустыми. – Я не подведу вас, профессор. Во мне не стоит видеть вестника тьмы. Я ищу просвещения, откровений. Во мне горит именно тот огонь, который вы разожгли много лет назад.

***

Обратно к выходу они шли другим путём, делая широчайший крюк через залы, столовые, гостевые комнаты, мимо почтительных стражников, почти незаметных слуг и неподвижных часовых солдат. Виктор не уставал наблюдать на лице учителя детский восторг каждый раз, как особняк демонстрировал новые чудеса: вот световой столб, защищающий от воров, исчез, а на его месте возник рояль, вот целая комната с книжными полками опустилась куда-то вниз, а ей на смену пришла другая, уставленная фруктами и десертами. Даже покои Виктора были механизированы и могли перестраиваться в зависимости от того, что ему было нужно в данный момент, и на этом фоне простые лифты смотрелись как-то неуместно, слишком уж привычны и повседневны они были. Но особое внимание профессора привлёк один объект, стоявший в самом конце пути, в том самом зале, который днём первым остался позади гостя. – Надо же, я был так заворожен механизмами перед собой, что даже не взглянул на то, что происходит позади. Она же оказалась здесь тогда же, когда появлялась эта лестница? – Да, верно. Но вас же не этот факт заинтересовал? Вам знакома эта работа, не так ли? Объектом была огромная картина, примерно в рост самого Виктора, не считая рамы. На ней плавно изгибающиеся линии изображали девичье лицо с закрытыми глазами, выражающее негу и покой, вероятно, спящее. Оно выступало из озера, наполненного светлой, казалось, светящейся бело-серой жидкостью с яркими голубыми переливами. Под поверхностью озера можно было разглядеть блондинистые волосы девочки, которые, расплываясь, словно нимб обрамляли её голову. Сама картина была помещена в совершенно прозрачный, кажется, стеклянный ящик, незакрытый со стороны зрителя. – Да, я узнаю руку мастера, – подтвердил Хеймердингер. – Странности Синджеда не ограничивались научными изысканиями. У него всегда был неповторимый художественный стиль. Он не желал растрачивать свой дар на отображение обыденной действительности, потому даже аристократам отказывал в портретах. На холст Синджед переносил своё собственное, уникальное видение мира. Многие, глядя на его работы, утверждали, что он единственный натурфилософ, способный видеть Бездну. Впрочем, это людские домыслы. Я помню, как по мере роста безумия Синджеда его картины менялись. Полагаю, перед нами одна из его ранних работ, когда рассудок его ещё был исправен? – Полагаю, что так. Даже если Синджед ещё жив, он уже не нарисует ничего подобного, оттого это произведение очень дорого мне обошлось. Даже вся эта безупречная защита вокруг неё – сравнительно малый процент от всех затрат, сопроводивших картину. – Ах, защита, конечно. Но разве это не обычное стекло? – Нет. Этот материал столь же прозрачен, но его нельзя разрушить с той же лёгкостью. Он выдерживает практически любые удары, не поддастся давлению, даже если на него обрушить всё это здание и половину скалы в придачу, он совершенно герметичен, а главное – необычайно огнеупорен. Виктор извлёк из кармана жилета блестящую серебром и лёгкой позолотой зажигалку и, подняв руку с ней, чиркнул пьезоэлементом. Зажглось крохотное пламя, но прозрачный ящик отреагировал мгновенно: незаметная панель снизу резко поднялась, перекрывая собой единственную открытую часть. Края настолько плотно прилегали друг к другу, что внутрь не смог бы проползти и муравей. Да что там – туда бы не проникла капля воды. Виктор обошёл конструкцию с левой стороны и ткнул во что-то позади неё. Панель тут же опустилась, блики перестали мешать рассматривать лицо девочки в озере. – Датчики, – продолжил хвастаться Виктор, – установлены на верхней и на нижней части. Нажатие кнопки открывает ящик только в том случае, если рядом нет ни дыма, ни жара, ни воды. – Ты всерьёз боишься за эту картину, Виктор. Я вижу, что для тебя это – не просто особо дорогое приобретение. Она чем-то важна тебе? – Не знаю, что под этим изображением подразумевал Синджед, профессор, но мне кажется, что на картине он запечатлел своё воспоминание. Не скажу точно, почему мне так кажется, но я вижу глубоко личное отношение художника к этому лицу. Вне всякого сомнения, этот ребёнок некогда был реален, и имел какое-то отношение к Синджеду – то могла быть внебрачная дочь, или случайная сирота, которую он приютил, как меня когда-то, а может, больная подопытная, на которой он испытывал первые образцы вашего с ним эликсира. Кем бы она ни была, вполне реалистичным мне видится такой сценарий: девочка умерла у него на руках, и своим, пока ещё не совсем больным, но уже искажённым восприятием он наблюдал её погружение в Бездну. Ценнейшее воспоминание, которое стоило того, чтобы стать произведением искусства. Не прерывая разговор, хозяин с гостем направились к выходу. – Каким бы ни был Синджед, – продолжал Виктор, – его наследие должно сохраниться. Если его поздние исследования слишком опасны, чтобы передавать их тем, кто будет после нас, то хотя бы картины, какие-то личные дневники, если мы найдём их, другие записи, воспоминания современников, таких, как мы с вами – всё это поможет будущим поколениям изучить, что это был за человек, понять образ его мышления, раз нам самим это не под силу. Двое вышли во дворик, вымощенный каменными кирпичами, заросшими травой и лозами, который являл собой не столь гостеприимное место, как сам особняк, но там Хеймердингера заполнило неожиданное ощущение гармонии – ещё один контраст с творением его ученика. – Подумайте об этом, профессор, – закончил свой монолог Виктор. После этого они распрощались, и Хеймердингер направился к экипажу, а Виктор – назад, в свою обитель. Он планировал скоро отходить ко сну, ведь экскурсия затянула встречу до позднего вечера. Оставшееся до него время он решил посвятить размышлениям, как ему обратиться с тем, что находилось на нижнем этаже его особняка.

***

На самом нижнем этаже располагался зал апробации. Стены зала полностью состояли из подвижных панелей, которые могли подниматься и опускаться, подчиняясь большим нажимным плитам на полу, делая зал настоящим лабиринтом, и вместе с тем головоломкой. Из-за плит слышался равномерный шаг часового солдата – ошибка могла стоить жизни. В дальней части зала панели образовывали комнату, закрытую от внешних вторжений. В ней стояла неплохая кровать, на столике было блюдо со свежими фруктами, имелись удобный нужник и умывальник с зеркалом – в целом, довольно комфортная обстановка для тюрьмы. А, пожалуй, неслыханной роскошью для такого помещения были мольберт, холст и краски. Картина была наполовину завершена: на ней натурфилософ Виктор, стоя спиной к зрителю, смотрел на огромный лик Чужого, но тот ещё не был дорисован: художник по крупицам собирал черты его лица, запоминая их из своих снов, и на пути к точному повторению было ещё немало ночей. На полу несколько досок закрывали нажимную плиту. О ней заключённому было известно, и выглядело это так, будто он на самом деле свободен: всего-то надо было убрать доски, нажать на плиту и уйти восвояси. Это, естественно, была иллюзия: часовой солдат сразу убил бы беглеца, и об этом знали и заключённый, и тюремщик. Перед зеркалом сидел Синджед. Это был тощий пожилой мужчина без волос, с очень старыми следами ожогов на лице. Шея и обе руки были плотно замотаны пропитанными кровью и гноем бинтами, и он срезал их скальпелем, чтобы заменить на более свежие. Поместив его сюда, Виктор обещал комфортные условия, и не солгал: до пленения ему всё время не хватало бинтов, тут же ему передавали их каждые два дня, и в сочетании с хорошим питанием его самочувствие улучшилось. Условия могли бы быть ещё лучше, и для этого ему всего-то нужно было согласиться сотрудничать с Виктором. Но это не входило в планы Синджеда, а планы эти шли очень далеко. Да, для Виктора он был упрямым стариком, не желающим делиться своими знаниями и навыками, но это было лишь его заблуждение, не более того. В отличие от Хеймердингера, первый учитель видел своего ученика насквозь. Виктор, каким бы ни был гением, был молод, ему не хватало жизненного опыта и терпения. И того, и другого у Синджеда было в избытке. И он ждал.