Глава 6. Я больной, у меня справка есть!

POV: Riki       Прошло три дня. Три блядских, тягучих дня после того, как мой член оказался в глотке прожжённой шлюхи всея университета — Виксен Веги. Блять. И, как бы я не хотел в этом признаваться, это было лучшее, сука, время в моей жизни.       Эти пятнадцать минут в судорожно сжимающемся, влажном, исходящем слюной горле выжгли весь мой здравый смысл, который я отчаянно выстраивал полгода, кирпичик за кирпичиком, возводя вокруг себя глухую, непробиваемую стену. Все те полгода, как Вегу перевели на курс ниже. Сам этот факт уже просто кричит о том, какая же она тупая. Пиздецки бронелобая. Ленивая. Только и умеет крутить своей задницей. Чертовски сексуальной, сочной задницей. Но как бы лихорадочно я не повторял эти слова в своей башке при каждом удобном и неудобном случае, они срабатывали с точностью до наоборот. Она тупая — но я ещё больше возбуждаюсь. Она до охуевания отважна в своей непробивной глупости — хочу отодрать её во всех известных позах. Она ленивая в учёбе — интересно узнать какая она в сексе. Реверсивная психология во всей своей сущности.       Хотя, возможно, так повелось с молодых ногтей. Ну нравятся мне красивые и тупые, что поделать. И Вега как раз из этого числа. Возможно, если бы был конкурс красоты с обязательным пунктиком на отсутствие мало-мальского интеллекта, то Виксен заняла бы первое место. Нагло растолкала бы всех своими сексуальными бёдрами, покрыла остальных конкурсанток сочным, отборным матом звонким хабалистым голосом, похвастала бы своей идеальной, скульптурной фигуркой, и, конечно же, своим огромным послужным списком секс-партнеров. Как же я мог забыть. Она же реально гордится тем, что перетрахала пол университета, и теперь каждый второй знает, как выглядит её киска. Каждый второй, но не я. Но тут, каюсь, виноват я сам.       Я ведь сознательно, пиздецки маниакально лишал себя этого зрелища целых полгода. Несмотря на то, что Вега прочно обосновалась в моей башке с нашей первой встречи. Белая, едва прикрывающая зад юбка. Белые чулки на загорелых длинных ногах. Острые наращённые ногти вызывающего красного цвета. Леопардовая сумка и просвечивающая белая рубашка, повязанная над животом. Помню, как будто вчера было.       Сука, и эта блядская висюлька в её пупке. Всё это моментально осело в моей памяти в первую же секунду, стоило ей только промелькнуть перед глазами. Её пиздецки въедчивый запах пачули и жасмина уничтожил мои рецепторы с потрохами, заставляя теперь каждый раз при её появлении в аудитории, поднимать глаза и голодным, волчьим взглядом прожигать её порочное естество. Стоит мне только учуять её тяжёлый парфюм, которым шлейфит за километр, член начинает конвульсивно дёргаться, а мозг в это время подкидывает пиздецки ироничные, самоунижающие мысли, что я — всего лишь ведомый кобель, который почуял запах своей самки.       Блять, она до опизденения вульгарная, хабалистая, потасканная сучка. Но именно поэтому меня к ней тянет как мотылька на огонь. Знаю, что могу обжечься. Но сука. Этот тлетворный контраст между нами стал единственным источником моих оргазмов в последнее время. Если бы вы знали, сколько раз я в самых ярких красках фантазировал о Веге. До скрежета зубов, выступающего пота на лбу и вздутых вен на руках. Как долго я морил себя ментальным голодом, пытаясь сбить очередную волну своей половой неудержимости. Кончал в одиночестве под душем, до тупой, изнывающей боли стискивая пульсирующий член в кулак, стирая кожу до мозолей и рези в паху, пока перед глазами плыли кадры, где я мысленно стягиваю зубами её кружевные чулки. Пока Виксен в это время успешно раздавала себя спесивым мажорам и абсолютно тупорылым качкам Университета Святой Екатерины.       Сколько раз мне хотелось встать прямо посреди лекции, зажать эту шлюшку меж холодной, бетонной стеной и моим горячим, вибрирующим от животного возбуждения телом, рвануть с неё бесполезную рубашку и забить свой член в её хлюпающее от смазки лоно до самых яиц. Пока на нас смотрят, открыв рты, охуевающие одногруппники. Но я пресекал наглухо эти прожигающие кровь фантазии и попытки. Ведь я панически боялся выпускать своих ебанутых демонов наружу потому, что знал: стоит мне только дорваться до её горячей, загорелой кожи — мой стерильный, педантичный, выверенный временем образ отличника разлетится в щепки. И я превращусь в неуправляемое, похотливое животное, которое будет трахать Виксен сутками напролёт, заставляя и её, и себя задыхаться от собственной грязи и скулить от экстаза.       Именно поэтому и только поэтому я с таким ожесточённым, ледяным остервенением игнорировал её каждый раз, когда эта наглая, самоуверенная сучка пыталась взять меня штурмом. Каждый её томный, многообещающий взгляд исподлобья. Каждая туалетная пошлая шуточка на парах. Каждая попытка притереться своими округлыми бёдрами к моему паху. Каждая её «неосторожно» поднятая кверху юбка. Под которой никогда не бывает белья. Это был мой персональный, блядский ад, и я оказался в самом его пекле.       Иногда хотелось просто забить на свои выстроенные с годами жизни напускные принципы и пуститься во все тяжкие. Перехватить её за руку после пары. Вжать её пиздецки красивым лицом в меловую, исписанную доску в лектории, держа за шоколадные волосы на затылке. Разорвать к чертям клетчатую красно-черную ткань юбки, которая один хуй ничего не прикрывает. Содрать чёрные капроновые чулки одним ловким движением. И войти одним глубоким толчком до упора. Упираясь головкой в шейку её матки. Чтобы Вега прочувствовала каждый миллиметр, каждую вздутую вену моего напряжённого до тупой боли в крестце члена. Заставить её хвататься за гладкую, чёрную поверхность доски своими дрожащими пальцами, размазывая записи по бухучёту, которые буквально десять минут назад старательно выводила миссис Браун. Натягивать её блядский конский хвост до хруста позвонков в худой, костлявой спине, выгибая её поясницу под экстремальным углом. И трахать Виксен до тех пор, пока моя густая, горячая сперма не смешается с её концентрированной смазкой. И оставить весь этот коктейль вытекать из пульсирующего, раздолбанного влагалища.       Сука. Каждый раз, когда эта греховная, детализованная вплоть до мелочей фантазия мелькала в моём воспалённом сознании, мой член реагировал немедленно, наливаясь кровью и выстреливая смазкой в ткань боксёров. Дрожащие руки пытались реанимировать уязвлённое нежданным возбуждением самообладание, судорожно поправляя сползающие с переносицы очки. И так каждый грёбаный раз. А стоило в поле моего зрения появиться Веге, которая по обыкновению покачивала своими загорелыми бёдрами, заставляя плотную ткань юбки колыхаться, то я держался из последних сил, чтобы не сунуть руку в штаны и не начать дрочить на виду, блять, у всех. Но и такое случалось неоднократно. Каюсь. Грешу. И не планирую останавливаться. Может быть, у вас возник вопрос как такое вообще произошло?       Да, блять, вполне себе обыденно. Это случилось месяц назад, на семинаре по аудиту у миссис Хилл, которая битый час заставляла произнести Вегу хоть одну членораздельную фразу, пока та стояла у доски. Эта узколобая сучка тогда лениво переминалась с ноги на ногу на своих высоченных шпильках. Нагло, максимально влажно жевала свою мятную жвачку, наполняя затихшую аудиторию, которая глаз не могла отвести от её беспардонного поведения. Я, очевидно, в том числе. Она стояла и глупо хлопала своими наращёнными, пиздецки длинными ресницами, не в состоянии связать и двух слов, пока препод разносила её в пух и прах. Но этой мелкой дряни даже не было стыдно. Она без стеснения стреляла глазками по одногруппникам, громко жуя резинку, наматывала прядь шоколадных волос на пальчик и дула свои пухлые губы, накрашенные толстым слоем блеска. Я даже со своей последней парты видел это ебанутое сияние.       Она была до охуевания глупой в этот момент, путалась в простейших терминах и не могла ответить на вопрос чем обязательный аудит отличается от инициативного. Ну блять, даже пятиклассник знает ответ на этот простейший, элементарнейший вопрос. Но не наша Виксен Вега. Которая может отличить разве что вибратор от фаллоимитатора.       Но я был готов простить ей даже её беспросветную, дремучую тупость. Пока она стояла там, накручивала на длинный палец прядь волос, а её юбка дразняще колыхалась, оголяя зад, когда Вега неохотно и очень медленно поворачивалась лицом к исписанной мелом доске. Когда её тонкие пальцы с длинным маникюром выводили мелом на чёрной, гладкой поверхности вместо формулы базовой модели аудиторского риска, которую просила миссис Хилл, ёбаное сердечко. Эта глупая сучка не знала ответа даже на это, пиздецки самозабвенно улыбаясь в ответ на разочарованные вздохи миссис Хилл.       Готов поспорить, что ни один препод в этом университете за всю свою карьеру не сталкивался с существом тупее, чем есть Виксен. Так же и я. За всю жизнь не встречал человека более примитивного, сексуально озабоченного и пиздецки циничного, чем Вега. Хотя встречал. Самого себя.       Эта херня началась не вчера. Она жрала меня с самого детства. Свои первые звоночки я начал улавливать в тринадцать лет, когда мои ровесники делали только первые шаги и познавали свою сексуальность, зажимая девчонок по углам в школе, неумело тыкаясь губами, пытаясь имитировать поцелуи. А у меня в это время внутри разверзлось настоящее, неконтролируемое пекло, похожее на ядерный реактор, который вот-вот ебанёт. Мой лобок тогда только начал колоситься волосами, что заставляло меня чувствовать себя настоящим мужчиной. У одного из первых в классе, между прочим. А стоило мне зайти в интернет и увидеть первое в своей жизни порно — мне вообще снесло башку.       Для моей нестабильной психики увидеть, как две тёлки самозабвенно лижут киски друг друга, кончая от одного лишь прикосновения языков, а потом с первобытным голодом на коленях заглатывают огромный, жилистый член по очереди до самых яиц, захлёбываясь слюной — это был грёбаный невозвратный билет в ад. Мой член, кажется, с тех пор не знал ни дня блядского отдыха. Мозг просто закоротило на этой жёсткой, унизительной грязи. Текстура кожи, звуки шлепков и сдающегося горла, чужая покорность — всё это выжгло мои рецепторы в ту же секунду. Обычные, школьные, невинные поцелуи казались мне скучной херней для лохов.       Я рос наглым, пиздецки смышлёным и смазливым распиздяем, которому было жесть как скучно среди моих правильных, тепличных сверстников. Меня магнитом тянуло к старшим пацанам, к их деструктивной свободе и уличным законам. Мы могли целыми днями напролёт шляться по задымлённым неоновым переулкам Токио, раскуривать один бычок на всех до саднящего кашля из глубины лёгких, врубать музыку на всю громкость, вызывая шипение и осуждение старшего поколения. Шлялись до глубокой ночи, пока ноги не начинали вибрирующе гудеть. Нас постоянно мотало по чужим хатам — мы вписывались у друзей наших друзей, когда их родители сваливали на выходные. Мы, блять, так разъёбывали эти хаты, что потом они были похожи на самые настоящие днищенские притоны: глушили дешёвое приторное пойло до рвоты, курили сигареты и тушили окурки друг о друга, разносили гостиные, били бутылки о дорогущую мебель, пиздецки громко врубали музло до вибрации, отскакивающей от стен, и засыпали вповалку прямо в этом сраче.       И так, в четырнадцать лет на одной из таких квартирных тусовок этот блядский монстр, поселившийся внутри меня, впервые сорвался с цепи. Стоило семнадцатилетней девчонке, подружке хозяина дома, сесть рядом с пьяным мной, как мой член налился свинцом, больно натягивая уздечку. Сука, она была до одури красива. Такая внешность выбивалась из полчища черноволосых и черноглазых азиатов. Рыжая, густая копна волос. Пиздецки красивые, глубокие зелёные глаза с янтарным блеском, который усиливался под градусом алкоголя. Россыпь веснушек, которые я тут же захотел покрыть щедрым слоем своей густой, подростковой спермы. Худощавое тело с торчащими лопатками.       Мне в тот же момент, стоило ей только завести руку над моими чёрными волосами с густой чёлкой для того, чтобы потрепать по голове, захотелось вжать её спиной в ковёр на полу и в окружении всей нашей честной, ублюдской компании засадить по самые яйца. Обкончать её рыжий лобок. И душить до тех пор, пока её глаза не нальются обморочной темнотой. Но эта дурочка решила, что развлекается со смешным, пьяным и невинным пиздюком. Лезла своими пальцами в мои волосы, перебирая их, пока внутри меня закипало блядское, демоническое возбуждение. Которое в итоге вырвалось наружу со страшной силой.       Я резко схватил её за руку, срывая с алых губ неожиданный вскрик, и поволок за собой в конец коридора. Туда, где была до ужаса тесная ванная с санузлом. Она, блять, ошалела от того, сколько силы в моих худощавых, подростковых руках. И как я лихорадочно, по взрослому волоку её туда против воли. Я даже не знал её имени. Не знал, откуда она. Мне было настолько похуй. Моей единственной целью было жёстко отыметь её, чтобы слить возбуждение, которое буквально парализовало меня.       Заперевшись в тесной ванной, в которой вдвоём было не то, что не развернуться — нечем было даже дышать — я жёстко, одним движением нагнул её раком, впечатав животом в холодный, скользкий бортик раковины. Задрал короткую джинсовую юбку, оголяя бледные бедра. За тонкой деревянной дверью в это время ебашили басы, орали пьяные ублюдки и кто-то судорожно дёргал ручку, пытаясь попасть внутрь. Я реально будто не слышал того, что происходит вокруг. Моя голова была в вакууме распирающего меня изнутри вожделения.       Я вошёл в неё одним грубым, глубоким и резким толчком со спины до самого упора, отодвинув её белые трусики в сторону. Без прелюдий, на сухую, даже без ёбаной резинки. Мой голый, пульсирующий член обожгло теснотой и жаром её неподготовленной киски. Эта рыжая сучка мгновенно растеряла всю спесь и — я, блять, уверен — несколько раз мысленно прокляла себя за желание повеселиться с виду милым, пьяным пубертатным подростком. Она уткнулась лбом в заляпанное зеркало над умывальником, рвано и тяжело дыша. Её полузакрытые глаза наблюдали за мной через отражение.       Сука, она небось сама охуела от того, что её трахает тощий четырнадцатилетний подросток, да ещё и так жёстко, как не каждый взрослый сможет. Я вколачивался в неё без единого барьера, ощущая каждый миллиметр её раскалённого нутра. Она тихо хныкала, охуевая от моего звериного, бешеного напора. Давилась слезами. Беспомощно хваталась за хромированный кран, безуспешно пытаясь удержать равновесие. Мои длинные пальцы до синяков впивались в её бледные, округлые бёдра, пока я входил до упора в неё. А её жалостливое пьяное хныканье, влажный, рваный скулёж под моими быстрыми толчками и то, как её узкая плоть судорожно сжималась вокруг моего члена от шока вкупе с хлёсткими, липкими ударами кожи о кожу только подливали масла в огонь.       Я брал её со спины, упиваясь своим тотальным, садистским, первым в моей жизни контролем над чужим телом и покорностью, пока её голая грудь первого размера билась сосками о фаянсовую чашу раковины. Но самое жуткое — когда я кончил в неё до пустых, болезненных судорог, заливая её нутро своей густой, полупрозрачной спермой, этот блядский голод внутри не утих. Он разгорелся ещё сильнее. Стал злее.       Я пиздецки сильно испугался в тот момент. Представьте реакцию четырнадцатилетнего пацана, который впервые трахнул девчонку, физически кончил, а внутреннее чувство неудовлетворённости разразилось ещё больше. Ощутимее. До тупой боли в паху. Вот и я охуел. Обычно в пубертатном возрасте многого не надо для того, чтобы получить разрядку и успокоиться хотя бы на денёк–другой. Моё же возбуждение дико полыхало внизу живота, стягивая всё живое в тугой, ноющий узел, от которого я не мог избавиться. Словно какой-то пиздецки сильный, страшный, похотливый зверюга сидел внутри меня и управлял моим блядским ведомым телом.       Ублюдский стояк накрывал меня всюду, ломая мне жизнь круглосуточно. Он вообще не выбирал ни место, ни время, превращая каждый день в хождение по охуенно тонкому льду. Обычные пацаны в моём возрасте страдали банальным спермотоксикозом — наяривали на порнуху или те самые журналы и успокаивались после пяти минут пыхтения под одеялом. Мой же ад был клиническим. Постоянным. Изнуряющим. Оргазмы не приносили мне облегчения. Вообще никогда. Пульсирующий узел внутри продолжал гореть адским пламенем даже после того, как я сливал свою блядскую сперму до судорог. Мне хотелось трахаться как одичалому псу. Даже не трахаться, а сношаться. Как реальному животному.       До сих пор с содроганьем вспоминаю свои пятнадцать–шестнадцать лет в Токио, когда я превратился в ёбаного механического биоробота. Я трахался со всеми девками, с которыми уже давно был знаком, да и новыми знакомствами не гнушался. Бездумно, хаотично, пиздецки зло и безостановочно. Мне было абсолютно похуй на их чувства и ощущения. На боль, всхлипы и громкие стоны, пока мой член безжалостно, до упора входил в их узкие, но мокрые киски.       Я таскал их к себе домой. Водил в дешёвые мотели, где вжимал их лицами в грязные, пропитанные какой-то дрянью матрасы. Мог затащить прям в подворотню, куда попадали только проблески неоновых вывесок Сибуи, ставил раком. Входил прямо на ходу, наживую, зачастую без гандона. Вымещал на них свою всепоглощающую похоть. Грубо вытрахивал всё живое из себя, и из них заодно. Отлизывал им. Заставлял давиться своим до боли натянутым членом с вечно тяжёлыми яйцами. Но самый пиздец заключался в том, что даже когда я кончал в них до последней капли спермы и режущих спазмов в паху, это блядское существо внутри не унималось. Едва я застёгивал ширинку, как меня накрывала волна отвращения к себе, а член наливался кровью с новой силой через блядских пятнадцать минут.       Но после той тусовки, где я всем своим естеством узнал, что такое настоящий секс, я сразу понял, что это темнота и чернь, сидящая внутри, рано или поздно сожрёт меня с потрохами, превратив в похотливое, озабоченное животное. Я реально испугался. Не знал, что делать. Осознание того, что я — клинически озабоченное исчадие ада ударило меня тяжёлым молотом по голове прямо в нежные четырнадцать. Будучи мелким, нихуя не понимающим пиздюком, я вообще не знал, что делать с этой взрослой, страшной и пугающей похотью, поселившейся внутри меня. И в этой первозданной панике я попытался спастись единственным, что у меня было — своим умом. Я резко, в один день порвал всякие отношения со старшими ублюдками, забил на прельщающую уличную свободу, вписки и грязные притоны. И намертво зарылся в отцовскую библиотеку.       Пока мои вчерашние кореша продолжали глушить дешёвые баночные коктейли, безбожно курили и творили всю ту дичь, к которой я в какой-то момент пиздецки сильно прикипел, я часами торчал среди пыльных стеллажей. Пытался завалить свой воспалённый, вечно гоняющий шарманку о безудержном сексе мозг тоннами сложной, тяжёлой литературы, которую здоровый четырнадцатилетний пацан даже в руки брать бы не стал. Читал запоем, до рези в глазах, в темноте с фонариком, переворачивая пожелтевшие страницы со скоростью света — толстенные энциклопедии, медицинские справочники, старые, пыльные учебники по психиатрии и все подряд трактаты, где хоть мельком упоминались половые расстройства. Надеялся, что смогу выжечь или хотя бы упорядочить свой первобытный пиздец, который развернулся в моей башке, этими нудными, заумными строчками. Но, как вы уже поняли, книжная броня не помогла. Философия и медицина оказались бессильны перед лицом физиологии. А я, блять, только испортил себе зрение полуночным чтением в темноте с фонариком наперевес.       И вот, в семнадцать лет, проходя обязательную медкомиссию перед поступлением и вылетом в Америку, я наконец получил свою вымученную официальную справку. Я до сих пор в подробностях помню тот день, когда все мои самые гадкие, чёрные предположения подтвердились печатью на белой бумажке. Помню стерильный, пахнущий дорогим парфюмом и едким запахом кварца кабинет и ледяной, иступляющий взгляд доктора, который медленно листал результаты моих тестов. — Никакой распущенности здесь нет, Рики, — сказал тогда он, даже не глядя на меня, а просто лениво перелистывая бланки с графиками моих гормонов, — Это чистая клиника. Тяжёлая форма сатириазиса. Мужская нимфомания, если вам угодно. Ваш критический сбой дофаминовых рецепторов не даёт мозгу зафиксировать насыщение.       Мой персональный ад лёг на стол в виде задокументированного факта. Мой хронический стояк, заставляющий меня желать секса круглосуточно, был назван набором блеклых слов на бумаге: «гиперсексуальность, половая неудержимость».       Дома всем было откровенно плевать на это врачебное заключение. Отношения с родителями у меня всегда были чисто деловыми: я приносил им идеальные табели из школы, а они взамен без лишних вопросов спонсировали мои шмотки, технику, тусовки и карманные расходы. Полная автономия. Узнав о диагнозе, никто не устраивал истерик или разбора полётов. Всё было спокойно, как будто, так и надо. Так и должно быть, что их сын — клинический извращенец с непомерным либидо, который хочет трахаться пятнадцать раз в сутки. Родители молча оплатили мне билет и как можно скорее выпихнули учиться на другой конец планеты. Хотя я знал, что в глубине души им стыдно за меня. За то, что их сын — отродье с пиздецки живучим членом в штанах, который не даёт спокойной жизни. И они хотели скрыть этот факт от всей Японии. С тех пор я запер эту свою первобытную грязь под фасад примерного ученика.       Преподы и одногруппники Святой Екатерины думали, что я маниакально зубрил каждую дисциплину и конспектировал лекции из-за непомерной тяги к знаниям, но на самом деле учёба стала моей единственной смирительной рубашкой. До какого-то времени. Пока моё имя не разлетелось по универу с громкой припиской, что я — лучший первокурсник во всём университете, которого только видывали эти кирпичные стены. Моя, так скажем, знаменитость шла впереди меня, и слухи, что я могу написать любое эссе или выпускную работу за бабки, разошлись со скоростью света. Хотя я, блять, даже руки к этому не прикладывал. Но это определённо сыграло в мою пользу. Я превратил свой официальный диагноз в своего рода подпольный бизнес. Я херачу работы разной сложности всем, начиная первогодками и заканчивая выпускниками. Только вот оплату беру по-разному. С тупых дегенератов-качков я деру чистые баксы — оплачиваю свои дорогие шмотки и самостоятельную жизнь в США. А с отчаявшихся девчонок — беру сексом и их красивыми телами. Я забираю их оргазмы как легальную дань за использование моих мозгов. Нужна крутая презентация, эссе или закрытый диплом? Раздевайся.       Я запирал безропотных, отчаявшихся дур в пустых аудиториях старого крыла в перерывах между парами, швырял лицом в лакированные столы и брал зверски, дико и тягуче, пока за дверью в коридоре шумели толпы студентов. Зажимал сучек в полумраке библиотечных архивов между стеллажами. А вы думали-то думали почему я выбрал такой уединённый угол для занятий с Вегой? Опыт в библиотеке уже был, и неоднократный. Вжимал их голые, вибрирующие от возбуждения тела в холодный бетон под массивными спортивными трибунами стадиона, пока на поле шла тренировка у футболистов, а крики тренера сплетались с нашими рваными, пиздецки громкими, отчаянными стонами. Для них это была плата за зачёт, а для меня — чистая терапия.       Так вот, вернёмся в душную аудиторию, в момент, когда Вега стояла и тупила у доски, мямля что-то себе под нос и инфантильно хихикая. Словно сама упивалась собственной дуростью. А я в этот момент, на самом последнем ряду, медленно, пиздецки обыденно спускал левую руку под стол, бесшумно расстёгивая ширинку джинсов. Мои пальцы ныряли под ткань боксёров, наглухо и максимально цинично игнорируя любые правила приличия, и сходу сжимали раскалённый, пульсирующий до тупой боли в яйцах ствол.       Я сидел с невозмутимым видом и прожигал стоящую у доски Вегу голодным взглядом. Вдыхал её едкий аромат пачули, заполняющий все пространство. Представлял в красках вкус её смуглой, с шоколадным отливом кожи. И мягкость её тела. А сам в это время рвано, ожесточённо дрочил под столом, стискивая член в кулак до вздутых вен на руках. Сердце бешено колотилось от адреналина, вспыхнувшего из-за этого публичного куража. Напряжённая до скрежета челюсть ходила ходуном, лишь бы не сорваться на жалобный, пиздецки утробный стон. Правая рука судорожно поправляла соскальзывающую с потной переносицы чёрную оправу. Фасад лучшего студента потока должен был остаться невредим. Пока в штанах происходило первородное пекло.       Я упивался её беспробудной тупостью и недосягаемой красотой. Препарировал ментально её смуглые, длинные ноги, которые всегда были в чулках. Которые она, похоже, покупает в секс-шопе. Иначе объяснить происхождение этих шлюшьих бортиков с рюшами и бантами на её ляжках я не могу. И эти блядские подвязки, которые сейчас красиво облегали её бедра двумя тонкими ремешками, намертво впивающихся в смуглую кожу и соединяющих это шлюшье кружево с трусиками. Я представлял, как эти ноги, облачённые в чёрные с красной окантовкой чулки, обхватывают мой истекающий смазкой член и начинают дрочить мне ступнями. Представлял грубую, шероховатую текстуру капрона, резко контрастирующую с нежной, чувствительной кожей натянутого члена. Фантазировал, что сейчас не моя рука заставляет мою липкую, исходящую жидкостями плоть конвульсивно дёргаться в кулаке и выстреливать горячими каплями спермы прямо в деревянную столешницу снизу. А её ступни.       Кончать прямо на парах, пока Вега позорится у доски перед всей группой, получая очередной неуд, было моим персональным, грязным и до безумия сладким грехом. Который стал единственным источником моих блядских оргазмов за последнее время. Но, сука, даже в эти моменты ёбаной разрядки не наступало. Член, подчиняясь тупой физиологии, обмякал, но оргазм стирался из памяти за три секунды, оставляя в паху после себя только ноющую, тягучую боль, которая разжигала во мне дикую ярость на собственный организм.       Но три дня назад всё изменилось. Когда эта наглая сучка давилась моим членом вместо того, чтобы заняться макроэкономикой, по которой у неё пересдача. Не буду лукавить — эта вынужденная работа с Вегой, которую без моего согласия впарил мне Кармайн, была словно блядский подарок для моего выжженного этой похотливой стервой нутра. Это легальный пропуск в мир моих фантазий, которые Вега — вывернется — но воплотит в жизнь. Ведь она такая же падшая, как и я. Такая же чёртова нимфоманка, одержимая мной.       Как жадно, пиздецки слюняво и мокро она отсасывала мне тогда, в архиве. Одно воспоминание об этом заставляет всё внутри туго сжиматься, а член — упрямо наливаться кровью, натягивая ткань боксёров. Сука. Я помню каждое прикосновение её губ, рук и ногтей. Звук стекающих капель вязкой слюны с твёрдого, пульсирующего ствола, которые плашмя падали на деревянный пол. Оглушительные гортанные звуки, которые издавала её глотка, до сих пор периферийным отголоском звучат в моих ушах и заставляют крестец предательски сжиматься.       Ощущение острых ногтей на сверхчувствительной коже яиц, и как железно они впивались в этот нежный, отзывчивый кусок мяса я осязаю по сей день, стоит мне пойти в душ или в блядский туалет. Впервые в жизни я жду нашей обязательной встречи по назначению Кармайна не как приговор, а как законный повод выпустить своего монстра наружу. Тот блядский выстроенный мной конвейер больше не утоляет мой голод. Не даёт того пиздецового адреналина. Те дуры платили своими порочными телами за проекты, захлёбываясь слезами. А Вега… Вега принимала моё ядовитое нутро с такой же больной, изголодавшейся похотью, от которой у меня окончательно вышибало предохранители, превращая меня в бешеного зверя.       И как эта сучка нагло, своенравно и уверенно предложила мне этот грязный, оскверняющий спор. Спор на анальный секс, от одной мысли о котором у меня сводит челюсть и натягиваются вены. Условия нашей сделки до безобразия просты, но пиздецки азартны: если эта ленивая стерва заваливает пересдачу Кармайну — её мало того, что выдворяют к чертям собачьим из стен этого университета. Моим законным выигрышем становится её пульсирующая, узкая и раздолбанная моими фантазиями задница, в которую я забью свой член до самых яиц.       Для моего внутреннего нимфоманского монстра это был бы высший, абсолютный триумф — взять её в догги. Полностью подчинить. Заставить конвульсивно сжимать пиздецки узкую, неподготовленную анальную дырку вокруг моего тяжёлого, напряжённого члена. Заставить её скулить от рвущей изнутри боли, захлёбываться слезами и умолять меня остановиться, пока я всем весом налегаю на неё.       Но если Вега каким-то, блять, чудом сдаёт макроэкономику — я засовываю своё эго куда подальше и становлюсь её личным рабом. И обязуюсь делать ей куни по первому же щелчку её тонких пальчиков. Ха. Виксен думала, что поймала меня на слабо, но, сама того не осознавая, дала мне карт-бланш на тотальное её осквернение. Пиздец как сладко. Мы ведь с ней из одного блядского теста. Только она раздаёт себя напоказ, а я — тайно, цинично, пиздецки грязно и по клиническому предписанию собственного жрущего меня изнутри либидо.       Резкий, оглушительный скрип приоткрывающейся деревянной массивной двери поточной аудитории по налоговому учёту нарушил спокойное, размеренное повествование препода у доски, заставляя всех повернуть головы к источнику шума. Я лениво поднял взгляд на дверной проём, поправив длинными пальцами оправу на переносице. В дверях стояла она. Наша шлюховатая звёздочка всего университета. Вега. Она бесцеремонно, не извинившись за прерванную лекцию перед преподавателем, прошла в проём между рядами, отбивая ритм каблуками по деревянному полу, который эхом отскакивал по полупустому кабинету. — О, какие люди к нам сегодня пожаловали. Отрадно видеть Вас здесь, Виксен. Впервые за семестр, — низкий голос преподавателя разрезал оглушающую тишину, пока все глазели на дерзко заявившуюся в середине пары Вегу. Она напролом двигалась к своему месту, даже не оборачиваясь на стоящего у доски препода. Колкий выпад Грейса она проигнорировала по полной, вызвав волну шёпота меж нашими одногруппницами. Привычное дело.       Она была растрёпанной. Темно-коричневые волосы прилипли к потному лбу. Рубашка была распахнута чуть ли не наполовину, демонстрируя всем её леопардовый лифчик. Сука, он так сексуально смотрелся на её загорелой коже, блестящей от пота и какой-то очередной пахучей брызгалки с крупными блёстками. На ней была её чирлидерская чёрная юбка с белой каймой по краю, из-под пояса которой еле заметно виднелась резинка её таких же леопардовых трусиков. Блять, она надела трусики. Завтра снег пойдёт. Белые капроновые чулки с вкраплением розовой атласной ленты с бантом на резинках стягивали её аппетитные ляжки. На плече небрежно болталась леопардовая сумка, в которой всё равно не было ничего, кроме косметички, телефона и презервативов. Хотя и последних там, скорее всего, не было.       Мой напряжённый кадык судорожно дёрнулся, сглатывая скопившуюся во рту слюну, когда я учуял её удушающий, резкий запах пачули и какой-то ванильной, сладкой херни. Она шла нарочито лениво, покачивая округлыми, загорелыми бёдрами, которые облегала ткань ультракороткой юбки. Эта сучка шла так, будто владеет этим университетом и всеми людьми в нём. Блять. Мной уж точно. За эту мысль я моментально до боли прикусил штангу на языке, физически наказывая самого себя. Какого хуя я мыслю, как щенок, который готов ноги в кровь стереть ради неё? Нихуя подобного.       Демонстративно пройдя мимо первых рядов, Виксен поднялась на самый верх, направляясь к месту рядом со мной. Соскучилась похоже. Добравшись до самого последнего ряда, на котором я сидел всегда, она стервозно, с глухим грохотом бросила сумку на стол, в очередной раз заставляя Грейса прервать свою монотонную речь. Но её это, блять, даже не волновало. Она молча продолжила шуметь, отодвинув стул, который громко скрежетнул железными ножками по дереву паркета.       Я принципиально не смотрел на неё, вперив свой взгляд на проектор, на котором была открыта презентация по налогообложению доходов и расходов. Хотя это было, блять, даже вполовину не интереснее, чем это маленькое, порочное тело, которое приземлилось своей задницей рядом. Мою кожу в тот же миг ударил жар её тела после тренировки. Запах пота смешался со шлейфом парфюма, заставляя мой член судорожно дёрнуться в штанах и больно натянуть ткань боксёров. Ядерный реактор внутри утробно зарычал, требуя немедленной разрядки.       Пальцы зависли над клавиатурой макбука, остановившись конспектировать то, что говорил Грейс. Я не мог заставить себя вновь застучать по клавиатуре из-за блядского присутствия Веги рядом. Она даже не смотрела на меня. Сучка. Молча вытащила из сумки наушники, воткнула их в уши, открывая тот самый тяжеленный учебник по макроэкономике, который я всучил ей три дня назад, и врубила режим тотального, ледяного игнора. Блять. Использует мои же методы в войне со мной. Хотя никакой войны и подавно нет. Она просто хочет утереть мне нос и пытается развести бурную деятельность подготовки к пересдаче, когда как мы оба прекрасно знаем, что нихуя у неё не получится. Она проиграет в любом случае. И я ей в этом помогу.       Я надменно косился на Вегу краем глаза, буквально сканируя каждое её движение. Сука, ну скажи же хоть слово. Задень меня. Выведи из себя. Заставь жёстко осадить тебя. И потом так же жёстко засадить тебе. Но эта чёртова стерва молчала, лениво закидывая ногу на ногу. Под столом она кончиком своей туфли нагло задела мою икру. Да, блять, наконец-то. Мне хватило этого, чтобы по позвоночнику прошлись колючие мурашки. Её глаза были всецело сосредоточены на учебнике перед ней. Она маниакально, строчка за строчкой, начала зубрить формулы, пока в её ушах безбожно долбила музыка, которую слышал даже я. Блять, ну и хуйню она слушает. Её острые ногти ловко подцепляли кончик страницы, переворачивая их со скоростью света. Она вообще успевает хотя бы вдуматься в то, что читает за три секунды? Хотя, ответ очевиден, ведь мы говорим про Вегу.       Мой сканирующий взгляд откровенно скользнул ниже, фокусируясь на её бёдрах, которые были так близко к моим. Я буквально мог чувствовать тепло разгорячённого после потной тренировки смуглого тела. Плотная ткань ультракороткой юбки бесстыдно скатилась к самому паху, оголяя загорелые, покрытые лёгкой испариной и блёстками сочные ляжки Веги. Сука, я был готов вонзиться в эту мягкую, молочную плоть зубами. Сгрызть её прям тут, на лекции, когда вокруг нас сидит половина потока, а возле проектора деловито расхаживает Грейс с указкой. Блять, я не могу так рисковать. Или могу?..       Резинка её леопардовых трусиков — почти уверен, что это тоненькие стринги — врезалась в загорелую кожу, дерзко выглядывая из-под пояса чирлидерской юбки. Это сработало как спусковой крючок. Член натянул плотную ткань боксёров до пугающей тесноты. Головка больно упиралась в шероховатую, сухую ткань, и я укусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не заскулить на всю блядскую аудиторию. Эта дрянь сидела рядом, источала свой природный запах мускуса вперемешку с ядерным парфюмом и расслабленно дёргала стопой в туфле на двенадцатисантиметровой шпильке, нарочно задевая мою правую икру. Сука. Ведь знает же, как это блядское трение сводит челюсти и заставляет до окаменения напрягать мышцы пресса. Чтобы просто не кончить в трусы как прыщавому школьнику.       Я продолжал смотреть на неё волком, исподлобья, пока в левой руке мастерски и ловко крутил карандаш между длинных пальцев. Чтобы хоть как-то нивелировать ебанутое возбуждение, которое Вега всколыхнула одним только своим максимально порнушным видом и ледяным игнором, заставив меня чувствовать себя пустым местом. Я продолжал слушать Грейса вполуха, пытался даже печатать что-то в макбуке, не глядя в экран. Но мой хвалёный мозг просто, блять, резко отключился. Перестал функционировать. Всё моё внимание мгновенно сузилось до одной единственный сучки, которая медленно, прямо-таки издевательски облизывала кончик пальца перед тем, как перевернуть страницу. Второй рукой она заправляла лезущие в глаза шоколадные пряди, демонстрируя пять проколов в одном только левом ухе. Хеликс, два прокола в мочке, козелок, дейс. Сучка совсем не боится боли. Впрочем, как и я.       В шестнадцать я доказал это себе сполна, когда у меня в очередной раз сорвало крышу прямо посреди улицы от удушающего стояка, который буквально рвал ширинку на моих джинсах. Я заперся в зассанной кабинке какого-то привокзального общественного туалета, задыхаясь от вони хлорки и чужого дерьма. Меня колотило как конченного торчка во время жёсткой ломки. Руки било крупной дрожью. Челюсть ходила ходуном. На лице выступил холодный пот. А между ног был, сука, самый настоящий пожар. Мне до одури хотелось присунуть кому-то, чтобы хоть на пятнадцать минут сбить эту ебучую спесь возбуждения. Зубы стучали. Ладони были мокрыми. В ушах стоял сплошной, оглушающий гул. Я ненавидел своё блядское, похотливое тело. Ненавидел этот жгучий узел внизу живота, который затягивался всё туже с каждой секундой. И от абсолютного отчаяния я решил наказать себя.       Перед глазами пиздецки яркими, раскалёнными вспышками крутилась сплошная порнуха, ломая последние барьеры рассудка, с участием меня и той самой недоступной, высокомерной старшеклассницы — Наоко, от которой пускала слюни вся школа. Мой больной, извращённый разум смаковал грязный футджоб, от одного воспоминания о котором мою челюсть прошибало судорожной волной в реальном времени. Я буквально видел в своей башке, как швыряю эту идеальную, длинноволосую куколку Наоко на потрёпанный диван, хватаю за тонкие лодыжки и заставляю сжимать мой член своими голыми, тёплыми стопами. Мой мозг во всех подробностях нон-стопом крутил то, как я заставляю её ритмично, до изнеможения тереть налившийся кровью твёрдый ствол, пока её аккуратные пальчики с красивым педикюром сжимаются вокруг головки, пачкаясь в липкой, вязкой смазке.       Я слышал этот блядский, сочный звук скольжения кожи о кожу. Видел, как от ебанутого адреналина и страха пальцы на её ногах судорожно поджимаются, пока я вколачивался пахом в её маленькие стопы. В ушах оглушительно громко раздался её фантомный, рваный вздох беспомощности, который я выбил своим членом из её обычно дрянного, надменного рта, а затем кончил ей прямо на пальцы ног, заливая нежную, мягкую кожу горячей, густой спермой. Это была чистая, концентрированная похоть, требующая тотального разрушения чужих границ через этот блядский фетиш.       Без долгих раздумий, я высунул язык перед заляпанным, треснувшим зеркалом общественного туалета. Голыми, грязными пальцами натянул его до судороги и мышечного сопротивления и неумело, наощупь начал вонзать толстенную тупую иглу прямо в центр живой, кровоточащей плоти. Этот медицинский набор для пирсинга — полую иглу с катетером и стальную штангу — я уже неделю маниакально таскал на дне своего школьного рюкзака, купив за копейки в грязном, полулегальном подвале неформалов на Сибуе, но всё никак не мог решиться. И вот — допекло.       Сука, это было пиздец как страшно и убого. Твёрдая мышца отчаянно сопротивлялась, металл шёл туго, с каким-то мерзким, вязким внутренним хрустом, который эхом раздавался в моих ушах, заглушая все мысли. Рот мгновенно залило горячей, металлической кровью. Она текла по губам, смешиваясь с текучей слюной. Капала на подбородок. Алыми каплями оседала на ткани моей футболки. Пачкала и без того обгаженную раковину. А я давился рвотными позывами и слюноотделением, но упрямо продолжал толкать эту херню наживую, без анестезии. Я мычал от разрывающей боли. Жмурил глаза, из которых градом текли слезы. А внутри продолжал судорожно молиться, чтобы этот стояк наконец сдох под натиском свежей, дикой, разрывающей нутро боли во рту. Я просто отчаянно хотел забить сучью чесотку внизу живота хоть чем-то реальным, осязаемым. Помогло, сука, ровно на неделю.       А потом эта блядская железка зажила. Дня три меня корёжило от мерзкой, пронзающей боли. Я не мог нормально есть. Жрал только питьевые йогурты и воду. Иначе эта свежая рана начала кровоточить, заливая всю полость рта противным вкусом железа. Я не ловил эту блядскую, выжигающую всё живое эрекцию три чёртовых дня. Я почувствовал себя нормальным человеком. Нормальным человеком, которому пришлось в щепки разъебать свой язык иглой, чтобы заткнуть нимфоманскую чёрную дыру внутри. Я впервые в жизни не хотел трахаться сутками напролёт.       Но потом, спустя ещё четыре дня, то, что я задумывал как изощрённую месть самому себе, мой больной рассудок тут же превратил в новый извращёнский бонус. Стальная штанга стала идеальным инструментом для тотального контроля в моменты удушающей близости. Она позволила мне отлизывать девкам ещё глубже, сочнее и ожесточённее, полностью ломая их границы и заставляя стонать как последних сук. Вот так, я хотел навредить самому себе, но, сука, сам того не осознавая, стал ещё распущенее, извращённее и бесконтрольнее.       И вот сейчас, сучка Вега сидела рядом со мной, неосознанно заставляя мой рот чувствовать фантомный вкус крови, ментально возвращая меня в Токио и тот самый блевотный толчок. Внутри моего паха в ту же секунду разверзлось самое настоящее, неконтролируемое пекло. Мои жёсткие желваки заходили ходуном, выступив на белоснежной коже. Я, блять, не выдержал. Член, налитый раскалённым свинцом, дал о себе знать, отключив все предохранители и в целом, блять, мой мозг. Это было в порядке вещей. Я оправдывал это диагнозом, но, блять, эту заносчивую дрянь я хотел отодрать искренне, чувственно. Осквернить от всей своей поганой души. Может, тогда моё блядское, ненасытное, уродливое нутро успокоится хоть на денёк, когда столкнётся с кем-то равным по клинической похоти?       Медленно, чтобы не привлекать внимания Грейса у проектора, я наклонился к её уху, в котором ебашил такой жёсткий бас из наушника, что меня аж передёрнуло. Её кожу обдало моим горячим дыханием, пропитанным табачной вонью и мятной жвачкой, и под смуглой кожей едва заметно напряглась челюсть. Но эта сучка не торопилась обратить на меня всё своё внимание. Продолжала надменно листать своими длинными когтями страницы учебника, который бы в обычный день даже, блять, в руки не решилась взять. — Кого ты пытаешься наебать этим прилежным видом, Вега? Думаешь, если ты нацепила наушники и уткнулась в формулы, я забуду вкус твоей блядской слюны? Хоть ты весь учебник наизусть вызубри, сучка, один хуй зачёта тебе не видать. И тебе придётся платить за этот спор своим узким, пульсирующим очком, в которое я войду до самых яиц, — ледяным, высокомерным шёпотом цедил я, параллельно вдыхая её аромат пачули, смешанный с потом и ванилью.       Моя кровь тут же со свистом отлила от головы вниз, к зудящему от похоти паху. Радар моей нимфомании взлетел до критической отметки, запирая мой и без того воспалённый мозг в клетку из её дурманящего, тяжёлого аромата.       Виксен отреагировала пиздецки быстро и издевательски, чем заставила меня до пронзающей боли напрячь низ живота до окаменения. Эта мелкая гадина лениво, почти кошачьим движением выдернула из уха один наушник и повернула ко мне своё пиздецки красивое лицо. Её пухлые, блестящие губы тронула самозабвенная, стервозная ухмылка. Темно-карие глаза блеснули диким пламенем, заставляя мой кадык судорожно дёрнуться, а член — выпустить первую порцию липкой, горячей смазки, оскверняя ткань боксёров. Она повернулась ко мне, в упор наклоняясь ко мне и чуть ли не касаясь своими губами моих. Сука. Я бы прямо сейчас впился в них и растерзал в кровь зубами, пока эта стерва не зашипит от острой боли. Её длинные, шоколадные волосы упали ей на лицо, распаляя во мне желание запустить в них длинные пальцы и убрать с её шлюшьего лица. — Отъебись, Нишимура. Не видишь, я учу про эластичность спроса? Которое ты мне так и не объяснил тогда в библиотеке, — издевательски тянула Вега, соблазнительно облизывая пухлую, нижнюю губу, на которой ещё виднелись маленькие корочки, оставленные моими зубами, когда мы пиздецки тягуче, страстно целовались в архиве. Блять. Одно воспоминание, как мы громко сосались, передавая друг другу мою тёплую сперму по кругу, смешивая её со слюнями, и мой блядский монстр пробуждался внутри со стократной силой. — Я пытался, Вега. Пытался объяснить тебе эластичность спроса. Но ты, похоже, знаешь только про эластичность горла, — я насмешливо прищурился, выплёвывая самый ядовитый пассаж, на которое только сподобилось моё уязвлённое, нимфоманское эго. Я провёл языком с блестящим металлом по верхней губе, глазами пожирая её искусанные мной губы и вспоминая, как они глубоко заглатывали мой член.       Ногти Веги до скрипа впились в переплёт толстого, потрёпанного учебника, а в её глазах вспыхнул дикий, первобытный, сучий азарт, от которого мой жгучий узел завязался ещё туже, пронизывая мой пах такой дикой резью, что мой зад автоматически намертво вжался в сиденье деревянного стула. Крестец отозвался тупой пульсацией, отдаваясь куда-то в простату. Но вместо того, чтобы дать этой змее вставить хоть одно похабное слово в своё оправдание и продолжить нашу пиздецки горячую ментальную дуэль, я издевательски ухмыльнулся, дразняще зажав титановую штангу меж своих ровных передних зубов. Я, блять, уверен, что она до сих пор ощущает это фантомное прикосновение металла к её пиздецки сочным, набухшим соскам, которые я бы сосал всю свою жизнь. — Хочешь, я помогу тебе сейчас? — я произнёс это пиздецки тихо, резанув ту интимную близость между нами низким, слегка прокуренным голосом, от которых у девок обычно подкашиваются ноги. В моём тоне не было ни капли привычной холодности, отстранённости, ледяная маска разбилась прям на моём лице, вонзаясь осколками в кожу, которые выжигали всю ту напускную чистоту, которую я судорожно выстраивал на протяжении полугода. Из меня сочился один сплошной неприкрытый садизм, который заставлял Вегу, жопой чую, до судорог сжимать ляжки, пока её киска истекала влагой прям на ткань её маленьких стринг.       Я издевательски медленно отстранился от неё, царапая нёбо металлической штангой и поправляя пальцем чёрную, съехавшую с переносицы оправу. Мой волчий, голодный взгляд прожигал её до костей из-под рваной, чёрной чёлки, которая прядями зацеплялась за мои ресницы. Сквозь линзы мои чёрные, расширившиеся от компульсивного возбуждения зрачки внимательно сканировали её реакцию, упиваясь её ответной сучьей ухмылкой. Сучка такая же сломанная, поганая нимфоманка, как и я. Надеюсь, я нажрусь её чёрной, всепоглощающей похотью. И мой член наконец успокоится.       От этой неприкрытой, ядовитой провокации с приоткрытых губ Веги сорвался рваный выдох, который, блять, заставил обернуться на нас двоих одногруппников, которые сидели перед нами. Вега тут же закусила добела нижнюю губу, даже не удосужившись потупить свой бесстыжий взгляд, пока презрительные взгляды двух пацанов прожигали её. Они усмехнулись и повернулись обратно, обменявшись после смешком.       Грудь Веги в леопардовом лифчике ходила ходуном от рваного, частого, пиздецки истеричного дыхания. Наша кожа почти соприкасалась, и я физически чувствовал, как её блядское, порочное, повидавшее сотни членов тело содрогается от бьющего её под дых возбуждения. Мой сошедший с ума, сломанный нимфоманией мозг безошибочно, мгновенно и пиздецки остро уловил этот приторный, мускусный, влажный запах её вытекающей из лона смазки, который мгновенно смешался с её запахом пачули. Это было последней каплей для моего блядского терпения.       Я физически не мог позволить ей выиграть этот спор. Мой монстр требовал немедленного, тотального подчинения этой своенравной, пиздецки спесивой сучки. Я медленно, подчиняясь чистому животному инстинкту, выпустил из пальцев карандаш, который с характерным звуком покатился к краю стола и упал, глухим стуком ударяясь о паркет. И начал плавно соскальзывать со стула вниз — в скрытый от чужих глаз полумрак, где уже стоял концентрированный запах мокрой плоти Веги.       И я был готов уничтожить её мнимый контроль окончательно. Подчинить её своему прожорливому монстру.