Глава 14. Ментальная нагота.

POV: Vixen       Холодный мартовский ливень припустил ещё сильнее. Посторгазменное оцепенение разбилось о промокший бетон подтрибунного подвала. Дофаминовый бред выветривался, оставляя на языке горький осадок.       Нишимура отстранился не сразу. В этом ублюдке снова проснулся хаотичный, кобелиный инстинкт собственника. Он ткнулся носом в изгиб моей шеи — судорожно, по-собачьи. Пытался напоследок всосать и присвоить каждую молекулу моего запаха. Он налёг на меня всем своим костлявым телом. Вжал мои исцарапанные лопатки в стальной швеллер. Ледяной, равнодушный металл скрипнул, так и не согревшись от жара нашей кожи. Внутри всё заныло от этого напора, но резкая вспышка боли отрезвляла. Ливень глушил наши выдохи.       Его ноздри шумно, со свистом втянули остатки бергамота с липкой кожи. Затем Рики наотмашь, одним грубым движением вытер подбородок, измазанный моими соками и слюной, прямо о моё обнажённое плечо. Меня передёрнуло от этой первобытной живописи. Но глубоко в тазу снова опасно полыхнуло. Нишимура бесстыдно клеймил меня своей влагой, заставляя задыхаться в этом душном, порочном куполе.       Наши животы склеились общим потом. Нишимура сделал тяжёлый шаг назад, пошатнувшись. Его тощий, жилистый пресс с глухим, вязким хлюпаньем оторвался от моей кожи. Это физическое отслоение отозвалось внутри мерзкой, абсолютной наготой. Словно с меня заживо содрали кожу и швырнули на растерзание сквозняку.       Поток ледяного ветра, завывающий под балками, мгновенно лизнул спину. Мелкая дождевая пыль колючими иглами ударила по порам. Разгорячённая плоть мгновенно покрылась жёсткой гусиной кожей. Меня крупно затрясло. Зуб на зуб не попадал от собачьего холода, обрушившегося на тело. Онемевшие руки с ватными пальцами судорожно обняли собственные торчащие рёбра — тщетная попытка удержать хоть каплю испаряющегося тепла.       Я осталась молча стоять у балки. Старалась выровнять загнанное дыхание, но оно безбожно срывалось на утробные сипы. Рики повернулся спиной, не сказав ни слова. В этой его глухой тишине не было отрешённости — только тяжёлая, изнурительная концентрация существа, заставляющего свои мышцы слушаться. Двигался он ломано, заторможено. Координацию напрочь выжгло вязкое героиновое похмелье.       Мои полузакрытые глаза лениво мазнули по его тощей фигуре. Внутри заклокотал ядовитый коктейль из жалости и триумфа. Этот ублюдок был выжат мной досуха. Эта слабость делала нас равными. Ватные ноги Рики надрывно скрежетали по мелкому щебню. Нишимура чертыхался под нос, заходился грубым, разрывающим лёгкие кашлем и со свистом выплёвывал густую слизь прямо под ноги. Одной рукой он судорожно удерживал спадающие джинсы, другой — вслепую сгребал с цементной пыли наше сырое, вусмерть грязное тряпьё.       Дрожащие пальцы ещё покалывало током. Я опустила их к животу, ухватилась за чёрную синтетику юбки-карандаша и с усилием потянула вниз. Мятый, влажный лоскут ткани облепил бёдра, обдав плоть мерзким холодом. Смуглые ноги мгновенно покрылись колючей гусиной кожей, выжигающей всякую чувствительность. Плотная ткань мелко запузырилась на ветру. Порванные лохмотья колготок намертво врезались в ляжки. Мокрый комок кружевных трусиков застрял между ягодиц ледяным клином. Эта липкая, зудящая масса при каждом движении напоминала о том, как грязно закончился наш общий припадок.       Я сделала осторожный шаг вперёд. Между ног глухо хлюпнуло — остывающая на ходу жидкость стекала по внутренней стороне бедра, стягивая кожу. Мышцы, забитые судорогами, отказывали. Тонкие шпильки опасно скользили по цементной крошке. Я присела на корточки, чтобы помочь Рики собрать вещи. Колени трескуче хрустнули. Тонкая, разодранная на бетоне кожа натянулась добела. Я зажмурилась, зашипела сквозь зубы. Желудок моментально скрутило от резкого движения натощак. К горлу подкатила горькая желчь. И лишь секундой позже из мелких, розовых ссадин засочилась светло-жёлтая сукровица.       Закоченевшие ладони вслепую нащупали на земле заляпанные цементной пылью очки. Они валялись дужками кверху. Удивительно, что стёкла остались целы, учитывая, сколько раз этот придурок швырял их наотмашь. Я выпрямилась, подавляя тошноту. Левый глаз прошило пульсирующей мигренью, но я заставила себя сделать эти мучительные три шага.       Шпильки подвернулись на раскисшей цементной крошке. Я едва не вписалась лицом в бетон. Вовремя поймала равновесие. Голеностоп обожгло чистой, острой болью. Онемевшие пальцы крепко сжались вокруг пластиковой оправы. Внутри ворочалось болезненное собственничество. Я физически не могла позволить разбиться единственной вещи, через которую Нишимура беспрепятственно смотрит на этот блядский мир. И на меня.       Рики так и сидел на корточках. Сгорбленная, липкая от пота спина обнажала острые грани выпирающего позвоночника. У его ног, в небольшой илистой луже, валялась бордовая кожаная сумка, увязшая углами в воде. Он судорожно запихивал внутрь порванный лифчик с разбухшим от воды поролоном. Кружево намертво застряло в раззявленных зубьях молнии. Ходящие ходуном пальцы не слушались.       Он психанул. Схватился за зацепленный край лифчика и со всей силы дёрнул вниз. В глухой тишине раздался сухой треск — кружево на чашке лопнуло к херам, оставив на металле молнии тонкие, кудрявые нити. Следом Нишимура подцепил мой чёрный галстук. Шёлк насквозь вымок в строительной грязи и извёстке. Без отжима, тяжёлым склизким комком Рики швырнул его внутрь, прямо на разорванное бельё. — Встань, — мягко скомандовала я.       Шагнула ближе и зарылась свободной пятернёй в его влажные, склеившиеся волосы. Собственный голос прозвучал чуждо — вымученно, убаюкивающе. Рики послушно замер, доверяя макушку моим пальцам. Острые ногти проехались по скальпу, перебирая волосы у самых корней. Его левая рука обессиленно покоилась на выставленном вперёд колене, пока правая безвольно свисала вдоль тела. Похоже, задутый мимо вены раствор снова дал о себе знать.       Ещё пару секунд этих безмолвных ласок — и моя рука сползла вниз, слабо прочерчивая невидимые ломаные линии по его лицу. Пальцы лениво прошлись по бровям, носу и замерли у самых губ. Рики не отпрянул. Наоборот — его левая рука судорожным, животным рывком вцепилась в моё запястье, фиксируя ладонь на уровне своего рта.       Нишимура приоткрыл губы, и его горячий язык шершаво полоснул по подушечке указательного пальца, слизывая въевшуюся цементную пыль. Всё моё тело моментально прошила дикая судорога. Кисть инстинктивно сжалась в кулак, пряча уязвимую плоть. Но Рики мягко, слепо ткнулся носом в запертое запястье. Потрескавшиеся губы настойчиво упёрлись в согнутые фаланги, а влажный язык упрямо вклинился под зажатые пальцы, вылизывая их и вынуждая разомкнуть ладонь.       Меня выворачивало, но Рики не собирался останавливаться — он подался вперёд, глубже заглатывая пальцы один за другим. Зубы толкали и слегка прикусывали онемевшие фаланги, а язык остервенело скользил между ними, вылизывая каждую впадину. Чувствительную кожу обжигало холодным металлом пирсинга. Он жадно собирал всю скопившуюся влагу и едкую известь, шумно пропуская слюни вниз по гортани. Каждое блядское движение его рта было оглушительно вязким, хлюпающим и вбивалось в уши раскалённой кувалдой.       Нишимура дочиста облизал пальцы, а затем исступлённо впился в ладонь, не ослабляя хватки. Пульсирующие губы приникли к её центру. Тяжёлый язык начал широкими, тщательными мазками вылизывать нежную кожу. Он яростно притирался к мокрой плоти, собирая пыль и ржавчину. Густая слюна медленно стекала по запястью, вязкими потоками доходя до предплечья.       Вдруг Рики зашёлся хриплым, утробным вдохом, втягивая ноздрями противное месиво с кожи. Будто пытался выпить меня целиком. Вторая рука до белых костяшек сжимала его очки. Внутри всё оборвалось и ухнуло в пустую, звенящую бездну. Эта больная, скотская преданность насмерть парализовала волю, а клитор между ног снова забился бешеной пульсацией, выталкивая влагу наружу.       Его сумасшедшая хватка ослабла не сразу — пальцы нехотя разжались, будто тело отказалось подчиняться мозгу. Моя рука, как сдутый шар, безвольно упала вдоль бедра, покрытая влажным, блестящим слоем слюны. Кожу тут же начало противно стягивать на ледяном сквозняке. Рики оставил последний, смачный поцелуй на моём запястье и покорно выпрямился. Его затёкшие кости хрустнули так громко, будто внутрь ему засыпали сухого песка.       Он стоял почти на голову выше, вынуждая меня задирать подбородок, и сильно пошатывался от этого резкого движения. Мои ледяные, онемевшие пальцы потянулись к его лицу. Кожа Нишимуры была липкой, лихорадочно горячей — его до сих пор жестоко кумарило. Я распрямила дужки очков. По подвалу прокатился короткий пластмассовый треск. Наставив стёкла напротив его глаз, я бережно сунула дужки за уши, вдавливая перемычку в аккуратную переносицу. Диоптрии были загажены жирными отпечатками и серым налётом извести. Сквозь эту муть на меня уставились его огромные чёрные зрачки. Нишимура моргнул, возвращая себе долгожданное зрение, и сфокусировался на моём лице. — Можно тебя съесть? Ты такая сладкая, просто пиздец, — он придвинулся вплотную, вжимая цепкие пальцы в мои ягодицы. — По косточкам бы тебя разобрал.       В этом интимном шёпоте угадывалась пугающая серьёзность — в нынешнем состоянии Рики искренне не видел разницы между абсолютной привязанностью и каннибализмом. Для его воспалённого мозга это было одним и тем же.       Нишимура наклонился к моему правому уху, и налегая всем своим птичьим весом. Из его носа ручьём лились жидкие, прозрачные сопли. Он заторможено мазнул этим липким месивом прямо по моей скуле, оставляя на коже влажный, остывающий след. От него несло лихорадочным жаром, который начинал пожирать и меня.       Внутренности наотмашь полоснуло выстраданным триумфом от его слов. Тело изнутри обдало таким обжигающим, порочным кайфом, что содранные колени едва не подогнулись. Мозг плавился от этой жуткой нежности, граничащей с реальной психопатией — я каждой клеткой любила этого ублюдка в ответ. Готова была препарировать его тощую, продрогшую тушу с таким же остервенением, с каким он хотел содрать шкуру с меня. А слышать такое от него и чувствовать на лице его вывернутую слизистую — всё равно что получить подтверждение нашей общей неизлечимой болезни. Его кумарный бред был самой чистой, самой честной клятвой верности, на которую мы вообще были способны.       Аритмичное сердце сделало глухой, болезненный кувырок, отзываясь где-то в глотке. Кровь прилила к пульсирующим вискам, а от запредельного давления в черепе зашумело. Я подалась вперёд, вплотную притираясь животом к его паху. Нишимура втянул щёки изнутри, обнажая точёные скулы. Моя рука, до сих пор липкая от слюны, взметнулась к его бледному лицу. Я со всей дури схватилась пальцами за его сжатые челюсти. Фаланги больно вдавились в кожу, проминая её до очертания кости, а большой палец зафиксировал другую щёку. Искусанные губы Нишимуры беспомощно размякли и вытянулись в нелепую трубочку.       Его нос уродливо раскраснелся от озноба и накрывающей ломки — только сейчас, вжавшись в него вплотную, я разглядела едва заметную горбинку на переносице. Из ноздрей густыми ручьями бежали сопли; они быстро скользили вниз по ложбинке и вязко оседали на галочке верхней губы. Нишимура судорожно пытался втянуть их обратно в носоглотку, сглатывая липкие комки. — Я бы тоже из тебя всю душу высосала, Нишимура... Каждую косточку в твоём теле переломала, чтоб ты вообще никому, кроме меня, не достался. Придушила бы голыми руками, — я выплюнула эти слова прямо ему в губы.       На моём лице проступил безумный, хищный оскал, пока я выдыхала это ответное проклятье — клятву животной верности.       Изнутри плеснуло такой яростной, извращённой волной интимности, что рассудок окончательно капитулировал. К чёрту брезгливость, к чёрту человеческое лицо — в этот момент мне до одури захотелось совершить точно такой же скотский, первобытный жест. Навсегда смыть эту грань между нами, сожрать его заразу и доказать, что я способна опуститься в его ад ещё глубже, чем он сам.       Я вдавилась в него, ввинчивая металлический пирсинг-звёздочку в его пупок. Нишимура мгновенно зашипел — глухо, утробно, словно загнанный в угол дворовый кот. Мои пальцы всё ещё намертво сжимали его челюсть, фиксируя голову. Двенадцатисантиметровые шпильки сделали нас почти одного роста, и я беспрепятственно рванулась к его вытянутым губам.       От его кожи не просто несло — от неё штырило удушливым, лихорадочным перегаром болезни; тело буквально плавилось, выплёвывая наружу сорокаградусный жар. Мои соски тут же сжались в судорожные, каменные точки, втягиваясь обратно в ареолы с такой силой, что в грудь выстрелило тупой, изнывающей болью.       Меня окончательно повело от этого дикого, гипнотического порыва. Резко, по-животному я полоснула языком по его влажной верхней губе. Подчистую, до последней капли слизала всё это липкое, противное месиво. Я буквально выгребала языком из его носогубного желобка текучие сопли, смешавшиеся с его же кислым потом. Рецепторы мгновенно обдало концентрированной горечью дешёвого табака, едкой солью и вкусом сырой, вязкой извести. Я протолкнула тёплую слизь в глотку одним тяжёлым, спазматическим глотком.       Горло судорожно сжалось, готовое выхаркнуть обволакивающую жижу обратно. Желудок вывернуло наизнанку, но я, подавив тошнотворный порыв, громко сглотнула. Склизкий комок скатился по стенке пищевода. Я ощутила его медленный путь. Он стекал вязко, неторопливо, обжигая сокращающиеся ткани изнутри. Нишимура, зажатый цепкой ладонью, неотрывно наблюдал за тем, как дёрнулась гортань, пропихивая продукты его распада внутрь.       Его кадык судорожно дёрнулся, сухо сглатывая остатки слюны. Огромные зрачки расширились сильнее, фиксируя моё лицо сквозь замасленные диоптрии. Я на секунду вжалась в него до упора, вдавливая твёрдые соски в плоскую грудину. Губы на автомате прижались к его рту, оставляя на розовой плоти смазанный, почти невинный поцелуй. Пальцы наконец высвободили челюсть из стальной хватки и опустились на шею. Моя влажная ладонь легла прямо поверх сине-жёлтого синяка — следа от удушения ремнём. Одно лишь осознание того, что этот живой труп гордо ходит с метками, оставленными мной в животном угаре, заставляло матку скручиваться в морской узел.       В этот момент в черепе звенела абсолютная уверенность: никто и никогда в его поломанной жизни не слизывал с него сопли. Да и сперму, пожалуй, тоже.       Ни одна сука, с которой он тёрся раньше по притонам, не опускалась до этого низменного акта полного поклонения его блядской физиологии. Тёлки могли трахаться с ним до беспамятства, колоться из одного шприца, делить заблёванные матрасы и сливать в него похоть, но все они останавливались на этой элементарной человеческой брезгливости. На границе чистоплотности, которая отделяет цивилизованное существо от безумной, похотливой мрази. Брезгливость — это ведь последний предохранитель нормальности.       И я этот предохранитель только что содрала с мясом.       Для меня этот глоток тёплой, солоноватой влаги был своеобразным манифестом. Самым извращённым показателем той разрушительной привязанности, на которую мы оба себя обрекли. Это было в разы убойнее штампа в паспорте, круче дорогого кольца на безымянном пальце, глубже любых клятв. Жрать его заразу с его же губ, впитывать чужой распад без секундного колебания, чувствуя, как рвотный рефлекс пасует перед глубинным, первобытным голодом — вот мой маркер верности. Верности не человеку, а его персональному аду.       Я хотела не просто принять его гниль — я хотела её приватизировать. Слизав эту жижу, я залезла к нему под кожу мелкими иголками, в самую интимную, скрытую зону его позора и слабости. Теперь Рики принадлежал мне весь, безраздельно. До последней бактерии, разъедающей его иммунитет, до последней капли пота и спермы. И если это не любовь в своём первозданном, вывернутом наизнанку виде, то тогда её вовсе не существует. — Вкусно? — Нишимура уродливо, хрипло ухмыльнулся, едва заметно прикусив нижнюю губу. В его зрачках блеснула чистая, извращённая гордость.       Я даже не моргнула. Мой оскал стал шире, а ладонь на помеченной шее сомкнулась мёртвым кольцом, с силой проминая старую гематому до глухого хруста в хрящах. — Горчит, — выплюнула я ему прямо в нос, растирая остатки его слизи по губам подобно блеску.       Сквозь заляпанные цементом и дождевыми каплями линзы очков я видела, как его огромные зрачки судорожно сфокусировались на моих склизких губах. До него дошло. Медленно, со скрипом, но дошло, что именно я сейчас сделала и куда ради него опустилась.       Его кривая ухмылка сползла, обнажив сухие трещины на обветренных губах. Нишимура издал странный, утробный звук — не то стон задыхающегося пса, не то хриплый, задушенный смешок. Кислород с трудом пробивался сквозь его забитую носоглотку. Вместо того чтобы отпрянуть от давящей близости, он вдруг резко, всем весом навалился вперёд, утыкаясь лбом в ключицу. Жёстко, до глухого стука кости о кость.       От этого толчка шпильки под ногами подогнулись, но я удержала равновесие. Руки переместились на его липкую шею. Пальцы скользнули выше и запутались на затылке — чёрные пряди пошли мокрыми, нераспутываемыми колтунами. Рики задышал мне в кожу — часто, прерывисто, горячо. Из его заложенного носа со свистом вылетал лихорадочный жар. Руки Нишимуры метнулись вверх. Короткие ногти прочертили по смуглой коже белёсые полосы и въелись в выступающие лопатки.       Нишимура не обнимал меня — он рьяно цеплялся за меня, как за последний оплот реальности. Словно падал в открытый люк и пытался удержаться за край. — Люблю тебя, тварь ты сумасшедшая, — его искусанные губы приоткрылись, выталкивая влажный, свистящий хрип прямо мне в нос.       Его череп едва заметно дрогнул под моей ладонью. Мелкая, высокочастотная вибрация шла откуда-то изнутри, из самого позвоночника. Я рванула его мокрые, рваные локоны назад, открывая лоб. Нишимура с липким щелчком оторвал голову от моего плеча. Грязные очки запотели, так что глаз было совсем не видно. Я с силой зачесала его мокрые локоны назад, открывая лоб. На нём синусоидой вздулась синюшная вена, густо покрытая крупными каплями испарины.       Мы стояли так, пока пар от его неестественно горячего тела не начал остывать на ветру, превращаясь в липкую, зудящую корку. Вдруг Рики резко, будто от удара током, полностью отлепился от меня. Шатаясь на ослабевших ногах, он нагнулся, хрустя сухими позвонками, и выдернул из бурой лужи некогда белую рубашку. Теперь она превратилась в комок цементной пыли и илистых разводов. На груди, прямо поверх белоснежного хлопка, красовался отчётливый, въевшийся грязный след от его подошвы — напоминание о том, как усердно мы топтались по этому бетону буквально пару минут назад. Да ещё и без пуговиц. Охуенно.       Нишимура молча крутанул меня за плечи, поворачивая к себе лицом. Еле заметным кивком головы он заставил меня оторвать руки от тела. — Выпрямись, — выдохнул он, и этот хриплый звук продрал его пересохшую гортань. — Руки подними... Ну же, повыше.       Внутри всё привычно встало на дыбы от командного тона, но я подавила эту бурю на корню. Спорить не хотелось. Я послушно, почти гипнотически выпрямила спину и развела руки в стороны, замирая перед ним, как тряпичный манекен. Глаза в глаза. Я позволила Нишимуре делать со мной всё, что вздумается, лишь бы этот момент осязаемой, уродливой близости не обрывался.       Он одним ломаным движением накинул мокрую, холодную ткань мне на плечи — рубашка осела на коже тяжёлым, влажным грузом. Я конвульсивно вздрогнула, почувствовав, как ледяной хлопок облепил тело подобно второй коже. По позвоночнику побежали злые, колючие мурашки, но я продолжала покорно стоять.       Рики действовал с какой-то маньяческой, лихорадочной дотошностью, будто если он не оденет меня прямо сейчас, то пластом рухнет на бетон. Сам стоял полуголый, но окружить извращённой заботой решил в первую очередь меня. Его пальцы — ледяные на ногтях и обжигающие у основания — осторожно, но крепко обвили мои запястья. Он бережно направлял обмякшие руки и аккуратно проталкивал их в узкие, забитые цементной крошкой рукава. — Давай, просовывай, — почти убаюкивающе, интимно процедил он, когда ладонь застряла в скомканном рукаве.       Рики замер на секунду, расправляя края рукава и высвобождая мои пальцы. Его бьющий жаром лоб на мгновение коснулся моего. От этого мимолётного соприкосновения всё внутри затянулось в тугой узел — меня будто с размаху пнули в живот. Я судорожно сжала пальцы в кулаки, помогая ему преодолеть влажную ткань. Чувствительная кожа ловила каждое его рваное движение.       Я чуть отклонила голову назад, но не смела разорвать этот удушающий контакт. Наши лица были так близко, что я ловила ноздрями едкий, осязаемый жар, который испарялся с его пропотевшей кожи. Губы почти впивались в его подбородок. — Такой заботливый, Рики... — внезапно выдохнула я, и в моём хриплом голосе прорезалась грязная, издевательская усмешка. — Пуговицы-то новые пришьёшь? Взамен тех, что с меня с корнем сорвал?       Нишимура от этого шёпота тут же остолбенел, резко разорвав интимное касание. Вена на его лбу надулась ещё отчётливее. Мой сытый взгляд лениво мазнул по его шее. Там, под тонкой кожей, изуродованной сине-жёлтым следом от ремня, испуганно скакнул пульс, выдавливая набрякшую жилу наружу. Вся его монотонная, убаюкивающая нежность испарилась за долю секунды.       На его бледных скулах проступили жёсткие, ходящие ходуном желваки. Голову даю на отсечение — в этот момент он был готов впечатать меня обратно в бетон и, навалившись всем костлявым телом, вытрахать так, чтобы я собственный язык откусила от его бешеных, лихорадочных толчков. Но сукин сын сдержался. Вместо этого Рики со всей силы сжал челюсти, коротко скрежетнув зубами.       Нишимура вдруг резко дёрнул меня за застрявшую кисть, силой проталкивая конечность сквозь упрямую ткань и вышвыривая ладонь из короткого рукава. От его дёрганых движений из моих лёгких вывалился неконтролируемый, пропитанный испугом выдох. Он эхом отскочил от пустых стен и потонул в дождевом шуме. Плотный хлопок с треском натянулся на плече, врезаясь в загорелую кожу.       Я смотрела на него из-под наплывших бровей, фиксируя эту бешеную, отчаянную концентрацию в момент, когда сознание буквально было готово выскользнуть через его кончики пальцев. Чёлка, которую я зачесала тридцать секунд назад, снова упала тяжёлыми, спутанными прядями, намертво прилипнув к его лбу и мазнув по грязной оправе. Нишимура часто, лихорадочно дул себе снизу вверх на лицо. Он безнадёжно пытался сдуть эти приставучие потные локоны. Они цеплялись за длинные ресницы и приклеивались прямо к запотевшим, мутным стёклам очков, мешая ему хоть что-то разглядеть сквозь это плотное марево.       Мне до кожного зуда захотелось протянуть руку и убрать эти патлы с его слепых глаз, но я заставила себя остаться неподвижной, упиваясь его беспомощной суетой. Он разозлился — грязно, тихо, именно так, как я того хотела.       Его пальцы, всё ещё дрожащие от слабости и злости, метнулись ниже. Рики грубо перехватил ладонями концы рубашки и со всей дури, до треска швов, рванул их на себя. Ведомая силой рывка, я наскочила вперёд, наступая на грязные кожаные кеды. Шпильки впились прямо в пальцы ног. Но он даже бровью не повёл — разрешил стоять и продавливать дорогую кожу на любимой паре обуви. Нишимура затянул испачканные полы в тугой, жёсткий узел прямо под голой грудью. Затем ещё один.       Мокрый, противный хлопок больно впился в рёбра, намертво перекрывая кислород. Он выместил всю злость на куске ткани, заставив меня судорожно давиться воздухом. Его глаза сквозь замусоленные диоптрии хищно мазнули по моим соскам, которые всё ещё горели диким жаром от его рта. — Зачем? — прохрипел он, разрезая наэлектризованный воздух низким, прокуренным голосом. — Ты же у нас любишь ходить как шлюха — полуголой, и пиздой светить направо и налево.       Я даже взглядом не повела. Мой сытый оскал стал только шире от этой грязной, собственнической ярости. Внутри всё полыхнуло от его вернувшейся силы. Я подалась ещё ближе, беспардонно проминая каблуками пальцы его ног. Губы почти впечатались в его искусанный, пропахший кислым налётом и табаком рот. Его руки соскользнули к талии. Огромные, липкие ладони Нишимуры сжали меня в тиски. — Нахера ты тогда меня сейчас одеваешь? — выдохнула я ему прямо в зубы, чувствуя, как наше общее дыхание мгновенно оседало испариной на запотевших диоптриях.       Его ногти впились в кожу над поясом юбки ещё остервенелее, продавливая мягкую плоть. На боках гарантированно останутся уродливые гематомы, но мне было настолько поебать в этот момент, что я даже не пикнула от нарастающей тупой боли. Рики навалился на меня всей своей легковесной массой и уставился в мои глаза сквозь мутные, слепые стёкла. — Не хочу, чтоб ты сдохла от пневмонии, — вытолкнул он из груди, и этот горячий, сиплый звук опалил мой лоб. — Трахать тогда некого будет.       Внутри всё сладко заныло от этой его звериной, вывернутой наизнанку заботы. Убедившись, что этот полудохлый придурок всё ещё держит хватку, я резко, по-кошачьи, рванулась в сторону, заставляя его пальцы безвольно сползти с моих боков. Шагнула назад, цокнув каблуками по сырому бетону. Глаза мазнули ниже, фиксируя вдавленную ямку на коже его кед, оставленную шпильками. На губах растянулась довольная улыбка собственницы, которая метила территорию любыми способами.       Пока Нишимура находился в вязкой дереализации, я перехватила инициативу. Повернула голову и увидела его тяжёлое чёрное зип-худи, распластавшееся в мутной дождевой жиже. Стараясь удержать равновесие, я наклонилась и брезгливо, двумя пальцами подцепила влажную ткань за сухой островок капюшона. Выдернув эту неподъёмную массу из лужи, я с размаху бросила склизкий комок ему прямо в грудь. Ткань глухо шлёпнулась о голые рёбра, мгновенно обдавая мертвенно-белую кожу душем из грязных капель. — На, выжимай, — зубы застучали от пронизывающего до костей ветра. — Живее, Нишимура, а то раньше меня от пневмонии скопытишься.       Я вытерла испачканные пальцы о подол юбки, оставляя на ткани рыжие отпечатки ржавчины. Руки сами поползли вверх. Я обхватила себя за плечи поверх мокрой рубашки, пытаясь удержать остатки тепла. Пытливые глаза продолжали фиксировать каждый его вымученный, заторможеный жест.       Рики тупо уставился на мокрую тряпку, свалившуюся в его левую руку. Он едва удерживал тяжёлый хлопок на весу — правое предплечье безвольно свисало плетью. Кожа вокруг подсохшего кратера на вене натянулась до глянцевого, багрового блеска, готовая вот-вот лопнуть. Жила вдоль кости посинела, вздулась и растеклась под кожей уродливой, синюшно-чёрной кляксой. Даже смотреть на это было больно. Как мозгов хватило творить такую лютую дичь? Была бы рядом — убила бы за подобные выкрутасы на грани жизни и смерти. А в следующий раз я буду рядом. Чтобы лично добить его, когда он вздумает откинуться окончательно.       Буквально полчаса назад этот ублюдок на одном адреналине подхватывал меня за задницу и легко удерживал на весу, вообще не замечая своего истощения. Но сейчас, когда нужно было просто сжать пальцы в кулак и выкрутить мокрый трикотаж, правая рука позорно сдала. Малейшая нагрузка на кисть — и забитые тромбами остатки сосудов лопнули бы, выдавливая чёрную кровь наружу через дыру от тупой иглы. Он это знал. И я это знала. Но хотелось проверить, как далеко он может зайти.       Рики начал действовать как животное, у которого отняли все инструменты, кроме зубов и единственной уцелевшей конечности. В одиночку этот тяжёлый, налитый свинцовой водой канат было не провернуть — не хватало рычага. Поэтому упором стала его собственная челюсть.       Он перехватил худи левой ладонью у основания капюшона. Свободный, сырой правый рукав, похожий на разбухшую змею, он наотмашь забил себе глубоко в рот. Толстый слой плотного хлопка с силой, до подступающего рвотного рефлекса, впрессовался в нёбо. Рики зажал трикотаж коренными зубами — челюсти сомкнулись с глухим стуком, перекрывая дыхание.       Дальше началась чистая физика на износ. Левая рука намертво вцепилась в нижнюю часть кофты. Нишимура начал выкручивать ткань против часовой стрелки, одновременно уводя голову в противоположную сторону. Под подбородком мгновенно вздулись жгуты сухожилий, мелкие вены на шее налились кровью и выгнулись наружу.       Его зубы скрежетали по ткани так, что хрящи в челюсти ходили ходуном. Острая боль от сдираемой эмали явно ударила в виски — там вздулись уродливые мелкие вены, уходящие под волосы. Из сжимаемого резцами рукава прямо во рту, на язык и за щёки выжалась горькая, илистая жижа. Сглотнуть этот поток Рики не мог — мешал стоящий в глотке ком ткани. Ржавая вода, смешанная со слюной, потекла через уголки губ, заливая бледный подбородок, но он даже не зажмурился.       От этого скрежета у меня у самой зубы в корнях заныли. Чтобы не дать упасть ему, я шагнула вплотную и со всей силы вцепилась онемевшими пальцами в его левое, напряжённое до предела плечо. Я буквально повисла на нём, удерживая его шатающееся тело на скользком бетоне, пока он рьяно тянул ткань на себя. Ещё чуть-чуть — и он выломал бы челюсть. Но Нишимура не пытался геройствовать. Он тупо, со звериной, глухой натугой выжимал из вещи воду, пока левое предплечье каменело, а пальцы намертво врастали в трикотаж. Он сантиметр за сантиметром превращал худи в жёсткий жгут. Вода не просто капала — она с хлюпаньем вылетала грязными струями из-под его кулака, шумно разбиваясь о пол, пока вещь не превратилась в сухой скрученный обрубок.       Выплюнуть этот тяжёлый, разбухший от слюны узел у него не хватило дыхания. Мышцы лица намертво свело спазмом, заклинив челюсть. Рики так и замер передо мной в этой изломанной позе. Левая рука мелко дрожала, натянутые вены на предплечье готовы были разорваться от дикого давления. Калечная правая висела неподъёмной плетью, а сам он рвано, со свистом дышал заложенным носом, уткнувшись лицом в грязную ткань.       Я отцепилась от его плеча и перехватила пальцами раскисший трикотаж у самого рта. Осторожно, но крепко вытащила рукав из его сомкнутых зубов. Он не размыкал челюсть до последнего — ткань выходила с глухим, влажным треском. Нить вязкой слюны натянулась струной, следуя за хлопком, и оборвалась, мазнув по подбородку. Рики судорожно выдохнул, и его сведённые челюсти беспомощно, с зубным скрипом приоткрылись. Нишимура начал жадно, ошалело заглатывать холодный воздух, срываясь на предсмертные сипы. Ему срочно нужно покурить.       Я слегка подалась вверх и обожгла его ладонью — небрежно, лениво, похлопала мокрыми пальцами по бледной, горячей щеке, оставляя на ней грязный водянистый след. — Хороший мальчик, — процедила я, растягивая губы в издевательской улыбке прямо в его запотевшие очки. И пускай этот урод в обычном состоянии превосходил меня ростом и силой, сейчас он гнулся под моей ладонью как приручённая дворняга.       Вдруг Нишимура нервно дёрнул кадыком — хрящ ходил под кожей как пойманный в силок крот. Он глубоко, со свистом втянул носом разрежённый воздух. Резко подался вперёд всем своим тощим корпусом и смачно, влажно харкнул мне в лицо скопившейся во рту ржавой жижей с душком цемента и плесени. Густая, тёплая мокрота тяжёлым шлепком прилетела прямо в переносицу. С того раза в душевой он так и не понял, что его харчки для меня — извращённый деликатес.       Жирная капля замерла на секунду, а затем лениво поползла вниз по потной коже, огибая крыло носа. Скользнула в носогубный желобок и застыла липким осадком на галочке верхней губы. В нос тут же ударил запах его измученного нутра: пережжённый табачный дёготь, горькая желудочная желчь и ржавая дождевая вода. Из-под запотевших очков на меня уставились две антрацитовые дыры — зрачки были чуть ли не во всё глазное яблоко, пряча внутри гниющую, уязвлённую гордость.       Я замерла. Даже ресницами не дрогнула, позволяя этой тёплой, собственнической грязи стекать по лицу. Мой сучий оскал стал только шире и довольнее, обнажая мелкие зубы. Внутри всё завязалось в тугой, жгучий узел, бьющий клитор наотмашь дикой пульсацией.       Нишимура тяжело задышал. Он с утробным удовольствием смотрел на плод собственных рук — на то, как его заразная мокрота медленно пачкает мои губы. Я буквально слышала, как ржавые шестерёнки в его хвалёном мозгу начали надрывно шевелиться. До него с натугой дошло, что меня не пронять. И тут его злая гордость захлебнулась. На смену ярости пришла обречённая лихорадка, замешанная на диком ознобе и запредельной температуре. Его затрясло сильнее, крупной, судорожной дрожью.       Он вжался взмокшим лбом в мой. Его дыхание резко обожгло губы до самых дёсен. Не спуская с меня тяжёлого взгляда сквозь мутные линзы, Нишимура высунул язык — шершавый, обложенный белым налётом вокруг пирсинга, сухой от жажды. Он резко полоснул им по-впалому фильтруму, где задержалась липкая масса. Нишимура буквально всосал харчок подчистую с таким голодным остервенением, будто заодно хотел выгрызть мой рот.       Рики тщательно, сантиметр за сантиметром соскребал языком собственную влагу, забирая обратно желчь, табак и кислый пот, смешавшиеся с солью моей кожи. Я чувствовала, как его нижняя челюсть мелко дрожит от ломки, как невпопад стучат зубы, когда он с тихим всасывающим звуком подобрал последнюю каплю у самого края моих губ. Это было похоже на тёмное, извращённое слияние, где мы оба обменивались и захлёбывались одной и той же грязью.       Он медленно, с неохотой отстранился — всего на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы перестать касаться моих губ. Дистанция между нами оставалась ничтожной, удушливой. Рики тщательно, с утробным голодом слизал с нижней губы остатки слюны.       Левая ладонь Нишимуры впилась в мою талию, пальцы судорожно смяли тонкую ткань липкой рубашки. Выжатый им жёсткий жгут худи ледяным комком вклинился между нашими животами, намертво зажатый давлением двух тел. Его тощая грудная клетка ходила ходуном от нехватки кислорода. Запотевшие от нашего дыхания стёкла очков замерли прямо напротив моих глаз. Рики тяжело сглотнул, и его острый кадык снова дёрнулся, проталкивая остатки слизи глубоко в сухую гортань. — Надевай давай... Быстрее, — хриплым, сорванным клёкотом горячо вытолкнул он мне прямо в переносицу.       От натуги его голос сорвался на свистящий шёпот, в котором сквозила только глухая, изнурённая ознобом усталость. Я поймала открытыми пульсирующими губами его панический выдох и расплылась в хитрой кошачьей улыбке. Больше не тянула время — грубо потянула его обмякшую тушу на себя, заставив насильно удерживать равновесие. Выжатое чёрное худи выскользнуло из-под наших животов, и я едва успела перехватить падающую массу носком туфли.       Я распахнула влажную, пропахшую мокрой подвальной плесенью ткань и безжалостно накинула кофту на острые плечи. Нишимуру крупно тряхнуло от внезапного ледяного прикосновения, зубы громко застучали, не попадая друг на друга. Натянуть на эту трясущуюся тварь дубовый хлопок — чистая акробатика. Я зашла со спины, накинула капюшон на затылок, фиксируя шею, и начала продевать левую руку в рукав. Она проскочила легко, как по маслу. На правой же ткань намертво застряла, собравшись жёсткой гармошкой.       Я нащупала правое запястье Нишимуры. Его кожа нещадно скользила от холодного пота. Стоило потянуть конечность вниз, как Рики утробно зашипел, будто я выламывала кости наживую. Кожу вокруг свежего колодца стянуло от сырости — рука задубела в полусогнутом положении и наотрез отказывалась подчиняться.       Тогда я упёрлась бедром в его бедро, перехватила застрявший на предплечье трикотаж и рванула манжет вперёд, протаскивая ткань к пальцам. Сырой хлопок случайно содрал край запёкшейся раны. Рики жалобно взвыл и мгновенно окостенел. Обмякшее тело инстинктивно дёрнулось назад, пытаясь вырвать руку из мокрых оков. Его повело в сторону, ублюдок едва удержался на ногах, упрямо вжимая голову в плечи и жмурясь от разрывающей боли.       Я действовала как грёбаный хирург. Зажала манжет и с нажимом вела его дальше, расправляя узкий рукав по горячей, липкой коже. Мокрая ткань буквально впилась в его торчащие рёбра, и скрюченные пальцы с треском пробились наружу. Я рванула собачку замка вверх. Металлические зубья со скрежетом сошлись у самого горла, запечатывая Нишимуру внутри чёрного кокона.       Я не дала ему даже перевести дух. Сразу же резко шагнула назад, собираясь нагнуться, и тут же наступила во что-то мягкое и раскисшее. Темнота здесь стояла как в сыром подземелье. Чёрные остекленевшие глаза вперились в крошащийся бетон. Мой каблук намертво прижал к земле его чёрную кашемировую шапку, увязшую в мутной грязи.       На автопилоте я сгребла мокрый комок в кулак и дёрнула вверх, но кашемир заклинило. Размякшая от дождевой воды тонкая шерсть намоталась на металлическую набойку шпильки. Не желая сбавлять этот бешеный темп, я дёрнула вещь на себя ещё раз — сильнее и нетерпимее. Была уверена, что в этот раз ткань сдастся. Но затуманенная башка не сообразила, что нога продолжала давить всем весом в бетон, пока пальцы со всей дури тянули кашемировое полотно в противоположную сторону.       Раздался влажный треск — в месте зацепа нежные нити натянулись и с волокнистым хрустом лопнули. Металл набойки выдрал жирный кусок тонкой вязки. Дыра мгновенно расползлась, порванный шов пустил длинную, уродливую стрелку. Надеюсь, Нишимура не потратил последние кровные на эту дорогую безделушку, иначе мне точно несдобровать.       Я вовремя затормозила, уняв вспышку бесполезного гнева. Осторожно перенесла вес на правую ногу, давая шпильке освободить изуродованный кашемир. Рыхлая шерсть нехотя сползла с металлической набойки. Блять, вещь на выброс — некогда дорогая ткань теперь выглядела как половая тряпка. Я выдернула замурыженную шапку из-под подошвы и снова сгребла в кулак. Руки со всей силы скрутили кашемир жгутом. Из разорванного нутра брызнула мутная холодная жижа. Она вязкими струями стекала по озябшим пальцам на подол юбки, омывая ноги ледяными каплями. Тряпка осталась сырой, но хотя бы перестала сочиться.       Я сделала короткий шаг вперёд, возвращаясь в его личное пространство. Взгляд скользнул по лицу Нишимуры. Он плыл — конденсат на стёклах очков смешался с каплями пота, губы посинели, точно у покойника. Нужно поторапливаться, иначе он правда здесь окочурится. — Башку наклони, — коротко шепнула я, подойдя к нему вплотную.       Жар его кожи ощущался, кажется, в радиусе километра. Меня тряхнуло от резкой волны удушливой лихорадки. Рики подчинился. Медленно, словно шея превратилась в сухую чугунную деталь, уронил голову вперёд, подставляя мокрую, пропахшую сыростью шевелюру. С прядей чёлки солёными каплями стекал пот, монотонно разбиваясь о кожаные носки кед. Пользуясь его беспомощным наклоном, я резким движением набросила мокрый комок ему на затылок. Затем с силой потянула ткань вверх, заставляя Нишимуру выпрямиться.       Он нехотя поднял голову, снова оказываясь лицом к лицу со мной. Я с нажимом натянула пряжу на лоб. Плотная ткань упрямо поползла вниз, топорщась о верхний контур пластиковой оправы и заминая дужки. Шапка села до самых бровей, придавив очки к лицу и слегка перекосив их на переносице. Заляпанные линзы ещё сильнее врезались в бледные скулы. Вздувшаяся синюшная вена скрылась под чёрной шерстью. Мокрую чёлку намертво прижало к коже. Выдранная моим каблуком дыра глухо затрещала и легла аккурат над левым виском, обнажая покрасневший от холода хрящ ушной раковины.       Нишимура не шелохнулся, запечатанный внутри чёрного хлопка. Он жадно втягивал носом промозглый воздух, обжигая льдом прокуренные лёгкие. Сквозь мутные диоптрии его бездонные зрачки лениво мазнули по моему лицу. Наверняка в тишине он слышал влажный хруст разрываемой шерсти. Медленно, преодолевая сопротивление спазмированных мышц, Рики поднял левую руку. Ледяные, измазанные в пыли пальцы поползли к виску, нащупывая лохматые края разодранной пряжи.       Он инстинктивно засунул указательный палец внутрь дырки, вдавливая его в кожу, и потянул шерсть в сторону, делая разрыв ещё шире. Стрелка поползла к макушке. На сухих, искусанных губах Нишимуры снова прорезалась эта кривая, извращённая ухмылка — ему было абсолютно насрать на угробленную вещь.       Я не смела шевельнуться, пока он судорожно ощупывал прореху. Стояла вплотную, жадно заглатывая его тяжёлый кумарный выхлоп, ожидая очередной ментальной пощёчины. Но эта похотливая гримаса на его губах сказала всё сама за себя. Ему было не просто похуй на разорванную в хлам шапку — ему понравилось. Его вечно твёрдый член до предела упёрся в мой лобок, посылая по спине крупный бисер из мурашек. Изнутри всё начало ритмично сокращаться. Я чуть ли не до хруста сжала бёдра вместе. Грёбаный придурок. Его самого хоть заживо разорви — он улыбнётся и попросит добавки.       Я тяжело сглотнула и отвела взгляд, скользя им ниже, к мокрой крошке бетона. Там, полузатопленная болотной водой, лежала скользкая шёлковая лента — леопардовый галстук. Тот самый, которым этот психопат всего час назад до хруста стягивал мне запястья, пуская по венам острую боль, пока я стояла на четвереньках и прогибалась под его тяжёлый язык. Теперь эта грязная тряпка бесхозно валялась в луже, как дохлая, выпотрошенная змея.       Месть, пьянящее возбуждение и чистый животный голод ударили по мозгам одновременно, выжигая последние предохранители. Я с размаху опустилась на колени, упираясь саднящими суставами в мелкий щебень. Чашечки глухо прибились к бетону. Корки, которые недавно схватились, с мясом оторвались. Из мелких поверхностных ран засочилась сукровица вперемешку со светло-красной кровью. Но мне было абсолютно поебать на эту боль — она только подстегнула нарастающее возбуждение.       От моих импульсивных движений Нишимура заметно качнулся, едва не повалившись навзничь. Его пальцы обессиленно выскользнули из зияющей стрелки на шапке. Левая рука безвольно шлёпнулась о бедро и повисла вдоль тела такой же бесполезной требухой, как и калечная правая.       Этот смертник аж дышать перестал, когда я лицом уткнулась прямо в его горячий пах. Паника его просто сожрала. Кисти Нишимуры мгновенно сжались в слабые кулаки. Его хер стоял как пистолет, и — я точно знаю — ублюдок мечтал до слёз затрахать мою глотку. Но он сам всё обрубил. Своими руками. Так что пускай теперь захлёбывается слюной и ломающего кости стояка.       Я выдернула скользкий, промокший шёлк из лужи. Вода стекала по леопардовым пятнам грязными каплями, впитываясь в кожу на моих ляжках. Я даже не стала заморачиваться с отжимом. Одним резким движением обернула импровизированный ремень вокруг тощих бёдер Нишимуры, продев сквозь шлейки джинсов, вставших колом от сырости. Поймав два конца, намотала скользкую ткань на кулаки так, что она врезалась в кожу. И со всей дури, подсекающим рывком дёрнула на себя, затягивая тугой уродливый узел.       От этого рывка Рики мгновенно потерял опору. Ватные ноги со скрежетом проехались подошвами по цементной крошке. Его пах по инерции, как маятник, качнулся вперёд. Он с утробным стоном повалился всей массой навстречу моему лицу, впечатываясь туго натянутой ширинкой прямо в нос.       Меня окончательно переклинило. Я намертво зафиксировала его худые бёдра, впиваясь ногтями в плотный деним, чувствуя под пальцами жёсткие швы и одеревеневшие мышцы. С силой вжалась носом прямо в ширинку и вдохнула удушливый, концентрированный запах. В ноздри забился прелый аромат сырости вперемешку с приторной химозой. Это не было похоже ни на что — ни на дешёвый стиральный порошок, ни на привычный смрад. Это было что-то очень горькое, мерзкое, отдающее скрытой гнильцой. Может, именно так пахнут героиновые торчки?..       Мне не было противно — эта уродливая вонь въедалась в пазухи, поджигая внутри садистскую, извращённую нежность. Меня выворачивало от подступающей рвоты, но я стойко сглатывала желчь. Была готова сожрать его любым: гниющим, косым, подыхающим от ломки. Его немощь, слабость и эта едкая химия между ног были моим личным наркотиком — единственным доказательством того, что мы оба слишком глубоко увязли в гнилом болоте. Эта грязь связывала нас прочнее здоровой любви, превращая наши тела в одну сплошную, неизлечимую рану.       Мысли метались грязным, воспалённым роем, подпитывая дикое желание растоптать его эго окончательно. Хотелось разодрать эти джинсы зубами, выдрать с мясом металлическую молнию, залезть под ткань и обхватить губами его лихорадочный, бьющийся в конвульсиях член. Заглатывать так, чтобы он скулил и захлёбывался собственной немощью. Чувствовать, как его херачит током от каждого прикосновения языка. Вылизать до последней капли спермы, сожрать всю его лихорадку, кислый пот и страх, пока его не вывернет наизнанку прямо на мои волосы.       Я принялась остервенело, со звериным голодом тереться носом, щеками и истерзанными губами о грубый деним. Тяжёлая пульсация его мяса отзывалась в моём черепе. Рики судорожно выдохнул прямо в мою копошащуюся голову. Он дёрнулся назад, пытаясь избавиться от этого извращённого напора, но ногти сильнее впились в его окаменевшие бёдра. Под тонкой бледной кожей влажно перекатывались мышцы. Мои пальцы проминали мягкие ткани глубже, будто пытаясь проткнуть его насквозь. Я не собиралась расстёгивать молнию — я хотела взять его прямо через одежду, испытать хрупкие границы Нишимуры, пока подминала под себя его гордость.       Мой рот с силой впечатался в жёсткий, ледяной шов ширинки. Язык с сопротивлением прошёлся по шероховатой ткани, и меня едва не вывернуло от этого трения. Я резко всосала грубые волокна в себя, оставляя на джинсах тёмное, мокрое пятно. Полостью рта я осязала его каменную, пульсирующую плоть через слой денима. Уши поймали загнанный хрип где-то над головой — хрип сломленного животного, потерявшего всякий контроль.       И прямо на пике его ломаного выдоха я резко дала по тормозам.       Я отстранилась нарочито медленно, с тягучим, издевательским вызовом. Последний выдох сорвался с раскрытых губ и тёплыми струйками ударил во влажную джинсу. Я помедлила ещё секунду. Осталась сидеть на коленях и ловила лицом горячий, удушливый пар, который напролом шёл от паха сквозь сырую ткань. Рики замер. Его живот судорожно втянулся и окаменел, словно он ждал удара.       Только после этого я поднялась с колен, разгибая затёкшие, хрустнувшие суставы. Выпрямившись, я скользнула взглядом вниз. С извращённым удовольствием оценила то, что оставила после себя. На чёрных джинсах Рики, прямо поверх звенящей молнии, блестело смачное, растёкшееся пятно от вязкой слюны. На лице появилась довольная, психопатическая улыбка. Мне до безумия нравилась власть над ним, которой он, сам того не зная, меня наделил.       Нишимура так и остался стоять на месте, как вкопанный, намертво привалившись спиной к бетонной опоре. Он шумно, с хриплым присвистом хватал ртом воздух — его лёгкие работали как дырявые меха. Шапка съехала набекрень, почти закрывая левый глаз. Из-за запотевших очков на меня смотрели чёрные зрачки, напоминающие свёрла. Рики даже не злился — он криво, ублюдски ухмыльнулся потрескавшимися губами сквозь тяжёлую одышку. Сучонок ненормальный. — Будешь знать, как строить из себя недотрогу, — непринуждённо бросила я, заглядывая в его перекошенное лицо. — Стой теперь и обтекай.       Я вытерла тыльной стороной ладони мокрый подбородок и ответила ему такой же наглой усмешкой. Ноги едва не подкосились. Расправленные колени заныли с новой силой. Разбитая кожа натянулась добела. Я понимала, что лучше ретироваться первой, иначе Нишимура реально может не сдержаться. Тем более на героиновом кумаре. Кто знает, на что способен этот выпотрошенный придурок. Пальцы напоследок мазнули по его впалой щеке, вдавливая ногти в бледную кожу. — Пошли курить.       Нишимура промолчал, лишь коротко шмыгнул забитым носом. Я неуклюже развернулась на шпильках — мышцы всё ещё плохо справлялись с координацией. Едва успела сделать шаг навстречу лестнице, как чужая ладонь на заднице пригвоздила меня к месту. Пальцы Рики грубо, по-хозяйски впились в ягодицы, больно сжимая плоть сквозь синтетику юбки. Он притянул меня спиной к своему разгорячённому паху, вжимаясь меж булок. Нишимура удерживал меня так буквально пару секунд, заставляя всем естеством прочувствовать его жёсткую, каменную эрекцию сквозь деним. Его ладони так же резко разжались, и он лениво толкнул меня в спину. — Иди давай, — сипло выплюнул он мне в лопатки. Он подхватил левой рукой сумку, одним махом закинув её на плечо. — Сучка наглая.       Я даже не обернулась. Хищный, самодовольный оскал стал только шире, обнажая зубы в слепую темноту лестничного пролёта. Я шагнула на первую ступень.       Перекладины были полностью сухими, спрятанными глубоко под обшивкой трибун. Старое рифлёное железо надрывно гудело под нашими ногами, отзываясь тяжёлой вибрацией в пятках. Оглушительное эхо продавленных железных половиц гулко отскакивало от пустого тоннельного прохода.       Я шла первой, с сухим лязгом вбивая тонкие шпильки в металлический настил. Бёдра в облегающей ткани вызывающе виляли в такт шагам прямо перед глазами Нишимуры. Из-за крутизны подъёма он шёл вплотную, буквально наступая мне на пятки и тяжело дыша в затылок.       С его губ то и дело срывались частые, надсадные хрипы. Кумар накрывал его с новой силой. Вдруг он мёртвой хваткой вцепился левой рукой в моё узкое плечо. Буквально повис на мне всей своей шестидесятикилограммовой тушей. Я с каждым шагом чувствовала, как его костлявая масса кренилась назад, утягивая меня за собой и лишая опоры.       Ржавый железный пролёт ходил под нами ходуном. Рыжий настил настолько истончился временем, что одно неловкое движение — и ступени обрушатся в пустоту. В узком, замкнутом тоннеле стоял едкий запах ржавчины, облезшей краски и горячей резины. Эта вонь заставляла продираться к выходу на стадион, лишь бы поскорее выхаркнуть удушливый застойный воздух из лёгких и вдохнуть чистый кислород.       Мои каблуки рвано звенели по металлу, а зубы Нишимуры прямо у моего уха выбивали мелкую, лихорадочную чечётку. Преодолевая сопротивление его ватного тела, я сделала последний, злой рывок наверх, буквально вытаскивая обоих из тёмного зёва лестницы на волю. На улице нас моментально накрыло ледяной стеной шквального ливня. Дождь бил с такой яростью, что видимость упала до нуля. Штормовой ветер вперемешку с косыми каплями с размаху ударил по лицам, наотмашь смывая солёный пот, цементную пыль и остатки слюны.       Вместе с потоками воды в ноздри мощно, до головокружения забился резкий запах мартовского стадиона — густой смрад прибитой дождём раскисшей земли и горький, пронзительный аромат первой проклюнувшейся сквозь прелый дёрн дикой травы. Этот глоток живой свежести после подвального склепа под трибунами пьянил не хуже чистого спирта.       Холодная вода тут же хлынула за шиворот, заставляя подсохшую рубашку вновь примёрзнуть к рёбрам ледяным пластом. Содранные колени больно обожгло морозным воздухом, вырывая из пережатой глотки тихое шипение. Соски сразу же задубели, натягивая ткань на груди. Нишимура сравнялся со мной, спустившись рукой к моей ладони, и крепко переплёл наши пальцы.       Ослепший за залитыми стёклами очков, он цеплялся за мою руку. Тепло его липкой, раскалённой кожи сработало как отрезвляющая пощёчина. Этот лихорадочный жар мгновенно сбил спесь, возвращая из эйфории слепой власти к удушливой реальности. Я кожей почувствовала, насколько он слаб, как сильно его штормит на ветру и как отчаянно этот ублюдок нуждается в моей ладони, чтобы просто не рухнуть.       Все его недавние мучения пошли прахом: только что выжатое зубами худи за секунду превратилось в тяжёлую сырую тряпку, намертво облепившую худой скелет. Рики судорожно втянул мокрый воздух, его челюсти снова со скрежетом застучали.       Не раздумывая, я потянула его за руку влево, вглубь сектора. Мы продирались сквозь секущие капли по пустующим рядам трибун, пока не забились под пластиковый козырёк на самом верху. Наши туши облегчённо рухнули на грязные мокрые сиденья. Грохот капель по пластику стоял такой, будто над ухом беспрестанно строчил пулемёт. От порывов ветра навес трясло и выгибало в обратную сторону, как паршивый лист фанеры. Тонкий, кое-где дырявый пластик не спасал от косых брызг — сорванные штормом капли с глухим, колотящим звуком шлёпали по красно-жёлтым сиденьям.       Нишимура сидел рядом, судорожно вжимая голову в плечи. Из его сухой глотки вырвался оглушающий, похожий на собачий лай приступ кашля. Он заходился так, будто не просто подхватил секундную простуду, а месяца три упрямо не лечил гнойную ангину напополам с бронхитом. Этот придурок явно окончательно доломал остатки иммунитета после того, как два дня назад, перед своим исчезновением, натянул на себя промокшее тряпьё перед уходом из душевой.       Казалось, ещё чуть-чуть — и лёгкие выпадут из его рта прямо к моим ногам. При каждом спазматическом толчке грудины его длинная шея вытягивалась вперёд. На ней синюшными проводами натягивались сухожилия, и уродливыми петлями вздувались вены, готовые разорваться от запредельного давления. Мертвенно-белое лицо Рики налилось кровью и пошло багровыми пятнами. Калечная правая рука инстинктивно поджалась к вздымающимся рёбрам.       Длинные пальцы скрючились в судороге над солнечным сплетением. Левой он продолжал сжимать мою ладонь до костного хруста. Будто боялся выпустить осязаемую, живую плоть хоть на секунду. Спустя пару минут он наконец прокашлялся, вытер рот мокрым, испачканным в извёстке рукавом и облокотился о пластиковую спинку сиденья. Блять, наконец-то можно было просто посидеть и закурить.       Едва Нишимура отошёл от приступа зверского кашля, как резко расцепил наши пальцы и сорвал с правого плеча ремешок сумки. Увесистый промокший груз с грохотом упал на железный пол в промежутке между рядами. Он оторвал спину от хлипкого пластика и нагнулся к раззявленной молнии. Сухой хруст его позвонков ударил по барабанным перепонкам. Я скрестила руки на груди, стараясь удержать хоть немного тепла. Мой взгляд медленно, с неподдельным любопытством мазал по его сгорбленной фигуре.       Трясущиеся пальцы Рики сунулись на самое дно, будто пытаясь там что-то отыскать. Надеюсь, в руках у него окажется целая пачка сигарет, иначе я за себя не отвечаю. Но вместо заветного никотина он выудил оттуда кипу листов, пробитых степлером и насквозь пропитанных сыростью. Края бумаги раскисли, превратившись в серую гнилую кашу, а чернила неумолимо потекли. Кажется, кто-то сегодня останется без оплаты. — Вот сука, — злобно прошипел он, держа в руках разваливающуюся стопку эссе. Его глаза намертво прилипли к потёкшим фиолетовым разводам, которые раньше были аккуратно напечатанными словами. — Придётся заново эту херню переделывать.       На моих губах взыграла хитрая, издевательская ухмылка — чертовски нравилось видеть его уязвлённым и нервным. Внутри всё моментально сорвалось в крутое пике, и новый прилив крови к паху выжег остатки рассудка. Молниеносное, дикое осознание того, что этот конченый придурок на самом деле был пиздецки умным психопатом, ударило по размякшим мозгам круче дозы.       Нутро вновь начало исходить горячей влагой от одной мысли о том, что его башка способна выдавать заумные, блестящие тексты, за которые люди готовы платить зелёными. Поджилки затряслись в такт загнанному сердцебиению, но уже не от холода. Как ему удаётся совмещать в себе этот будоражащий ум и безумную тягу к самоуничтожению?       А ведь этот сучонок всего лишь должен был подготовить меня к пересдаче по макроэкономике у Кармайна, до которой оставалось всего два дня. Вот ради чего мы изначально спелись. Но вместо нудных формул и графиков мы все эти дни методично подминали границы друг друга под себя, трахались как звери, до багровых синяков. Словно играли в игру: кто кого быстрее сожрёт. Нишимура ещё и технично испарился на двое суток, упав на дно вместе со своим героином и оставив меня совершенно одну. Я же нихера без него так и не выучила. Более того — даже не пыталась. Пару дней назад показушно уткнулась в учебник, но для него это стало призывом к действию. Отлизал под партой и даже не поморщился.       Мой зачёт летел к чертям, место в университете, как и в сборной по чирлидингу, болталось на волоске. Но я физически не могла выдавить из себя хоть каплю страха за эту грёбаную учёбу. Внутри всё плавилось, стоило этому ублюдку, который сейчас дотошно листал отсыревшие бумаги, оказаться рядом. Мне было насрать — отчислят меня или каким-то чудом оставят. Главное, что я успела вдоволь натрахаться с этим сумасшедшим психом. И выбить из него судорожное, изломанное признание в любви, больше похожее на смертный приговор.       Ледяная реальность обдала суровым, завывающим ветром, от которого внутри брякнула каждая косточка. Лихорадочный внутренний жар как рукой сняло. Ноги окончательно отказали. Я бессильно сползла тощей спиной по грязной спинке пластикового стула, угодив задницей прямо в лужу на сиденье. Моё тело сдало вслед за разваливающимся Нишимурой: изнутри, от самого желудка, поднималась крупная, неконтролируемая дрожь. Корни зубов начали зудеть и ныть — верный признак того, что адреналин рассеялся, уступая место злому, колючему откату.       Я молча шмыгала носом и вытирала тыльной стороной ладони дождевую воду, которая сплошным потоком текла по лицу, задерживаясь на ресницах и разъедая слизистую. Меня колотило. Полузакрытые глаза продолжали вглядываться в Нишимуру. Он с глухой злостью скомкал размокшие листы в кулаке и запихнул обратно в сумку. Даже молнию не удосужился закрыть — оставил уцелевшее на растерзание мартовскому ливню. Он тяжело поднялся с сиденья и ломано выпрямился. Мой взгляд скользнул снизу вверх, на пару секунд задержавшись на его худых бёдрах.       Тяжёлый член под мокрой тканью продолжал стоять колом, натягивая деним. Кажется, у него круглосуточно стоит. Я громко сглотнула скопившуюся слюну. После того, что случилось пару минут назад у его ширинки, внутри остался выжженный, зудящий нарыв. Мне срочно требовалось забить эту сучью чесотку хотя бы горьким сигаретным дымом. — Сигареты-то есть? — выплюнула я, глядя на то, как его правая рука беспомощно дёргается, намертво застыв в полусогнутом положении.       Нишимура ничего не ответил. Молча присел на корточки, запустив свободную левую руку под пластмассовые стулья. Он начал бешено шерстить изнанку под треснувшим сиденьем по соседству со мной. Его пальцы вслепую скребли в поисках заначки, собирая старую грязь и окаменевшие жвачки. Через пару секунд Рики выудил помятый, полностью размякший коробок Lucky Strike. Осторожно открыл хрупкую конструкцию одним пальцем. Внутри сиротливо болталась намокшая, сплющенная сигарета и дешёвая пластиковая зажигалка. — Не знала, что ты ныкаешь сигареты, как вокзальный беспризорник, — зябко процедила я, наблюдая за его рваными движениями.       Нишимура вновь меня проигнорировал. Он развернулся всем корпусом против шквальных порывов, выставляя тощую спину как щит от ледяных брызг. Сунул крошащийся фильтр между губ и вытряхнул из расквашенной пачки чёрную зажигалку. Мокрую пачку, превратившуюся в кашу, он с размаху выкинул в сторону. Колёсико заклинило от набежавшей воды. Кремний с сухим металлическим треском выдавал только жалкие, блёклые искры, которые тут же слизывало ветром. — Мразь, — Рики глухо выругался сквозь зубы, дрожа от собственного бессилия.       Он вжал голову в плечи и резко, без предупреждения дёрнул меня за мокрый воротник к себе. Я на секунду опешила, чуть не потеряв равновесие. Каблуки мелко застучали по железу, выдавая мои чертыханья. Нишимура прижал меня, заставляя уткнуться носом прямо в замок его худи. — Стой, не шевелись, — прошелестел он, зажимая между зубов еле живую сигарету, готовую сломаться в любой момент.       Я подчинилась, боясь даже дыхнуть. Мы соорудили из своих тел подобие тесного кокона, перекрывая доступ бешеному мартовскому сквозняку. Внутри этой импровизированной брони мгновенно стало душно: наше дыхание смешалось, став общим, а лихорадочный жар, исходящий от Нишимуры, буквально усыплял на ходу. Рики отчаянно защёлкал колёсиком у самой моей переносицы. С пятого раза крошечное пламя наконец неохотно схватилось за сырую бумагу. Сигарета протестующе зашипела. Табак затлел неровным, грязным угольком, пуская горькую, сизую струю.       Рики сделал первую, жадную затяжку, закрывая глаза от изнуряющего наслаждения. Я слегка отстранилась, ловя ноздрями едкий дым. Его грудная клетка судорожно расширилась. Мне казалось, я физически слышала, как этот ядовитый выхлоп с хрипом продирался сквозь воспалённые, разодранные бронхи. Он удержал никотин внутри на пару секунд, выжимая из размякшего, прогорклого табака всё до последнего миллиграмма. Подался вперёд, приблизившись ко мне настолько, что наши ресницы зацепились, и шумно выдохнул мне прямо в губы сизое облако. Я втянула до самого желудка эту переработанную отраву, прикрывая глаза. Суррогатная затяжка вштырила больше, чем обычная.       Не выпуская фильтра изо рта, Нишимура сразу же затянулся во второй раз — так же оголтело и слепо, усмиряя дрожь в конечностях. Сигарета глухо шипела, пока он забивал тлеющую горечь в лёгкие. Только после этого он вынул раскисший бычок и передал его мне.       В этот момент наш удушливый замок из тел распался. Мы неохотно отлипли друг от друга. Я перехватила влажную бумагу дрожащими пальцами и вернулась на своё место, обогнув стоящего столбом Нишимуру. Он последовал моему примеру, тяжело примостившись рядом. Его длинные ноги упёрлись ступнями в спинку сиденья, стоящего впереди. Подошва кед с мерзким резиновым сопротивлением заскрипела, но ему удалось удержать баланс.       Штормовой шквал тут же с размаху ударил в лица, мгновенно выдувая остатки жара из-под козырька трибун. Мои губы бережно сомкнулись на полуживом фильтре, который ещё хранил липкое тепло его рта. Затянулась со всей дури, всасывая эту тяжёлую гарь до самых гланд. В глазах вмиг потемнело, горло сжалось в узкую щель. Горький никотиновый яд осел липким осадком на языке, но как же этого не хватало.       Я сделала ещё одну затяжку — она была ещё злее и глубже прежней. Тело полностью обмякло. Плечо, прижатое вплотную к Нишимуре, склизко съехало, и я безвольно навалилась на его бок. Крупная дрожь внутри пустого желудка затихла, забитая едким дымом. Зудящая ломота в дёснах отступила, сменяясь тяжёлым оцепенением.       Ледяные пальцы передали Нишимуре наполовину скуренный бычок, и он заторможено вогнал его между резцами. Меня всё ещё потряхивало от холода. Не раздумывая, я развернулась боком и собственническим движением закинула окоченевшие ноги ему на колени. Лодыжки бесцеремонно впечатались в его жёсткие джинсы, придавливая свисающие концы леопардового галстука. Он даже не дёрнулся — лениво мазнул мутным взглядом по моим бёдрам, продолжая жадно затягиваться. — Ты вообще ни черта обо мне знаешь, Вега, — внезапно выплюнул он, возвращая обугленный фильтр обратно в мои пальцы.       Сука, я уже забыла, о чём мы с ним говорили — никотин полностью выжег мысли, подчинив мозги минутному наслаждению.       Медленно, преодолевая сопротивление спазмированных мышц, Рики опустил правую ладонь на мои ноги. Конечность, до этого прижатая к рёбрам, подчинилась ему с натугой. Одеревеневшие пальцы легли поверх моих щиколоток, прижимая их к костлявым бёдрам. Я сделала последнюю затяжку и передала Рики то, что осталось от вымученной сигареты. Не могла оставить придурка без его дозы. — Твоя правда, — с ухмылкой прошептала я, упираясь плечом в спинку.       И он был на все сто процентов прав — я ни черта не знала о нём. Только имя, дурацкую фамилию, которую я запомнила только недавно, и полупустой аккаунт в Инстаграме с парой фотографий. Я ведь изначально даже не пыталась копаться в его жизни. Зачем? Для меня этот с виду зажатый ботаник должен был стать красивой галочкой в секс-чарте. Трофеем. Номером один, ради которого я полгода ломала зубы, соблазняя его, пока он упрямо строил из себя недотрогу. Я планировала просто затащить его в постель, трахнуть и забыть.       Но все эти циничные планы сдохли в ту самую секунду, когда я впервые опустилась перед ним на колени в библиотеке. Тот первый отсос под столом перечеркнул всё. Стоило взять у него в рот, как маска слетела. Вместо робкого очкарика я нутром почувствовала точно такую же поломанную, похотливую тварь, как я сама. Под правильной обёрткой скрывалась извращённая гниль, которой нет конца. И прямо там, в полумраке читального зала, я чётко осознала, что увязла. Из этой ублюдочной петли уже не выбраться, даже если я захочу сбежать.       Но самое главное — я и не хочу сбегать.       Нишимура замер, утыкаясь затылком в бетонную опору. Между обветренных губ всё ещё догорал фильтр — пламя уже давно сожрал ветер. Вскоре он вынул изо рта окурок и, приподняв мою правую ногу, затушил слабое пламя о взъём туфли. Затем его ладонь лениво, собственнически поползла по коже, спотыкаясь о мокрую сетку колготок и поднимаясь к икрам.       Пальцы Рики были ледяными, чуть влажными. Они двигались заторможено, едва ощутимо, щекоча плоть невесомыми касаниями. Этот больной контраст его горячечного тепла и холодного дождя прошибал до самого паха, заставляя матку скрутиться в тугой комок. Ублюдок возвращал контроль себе, даже не раскрывая рта.       Идиллию оборвал новый спазм. Грудную клетку Нишимуры выгнуло вперёд так, будто сзади на него тараном шёл бронебойный поезд. Очередной лающий толчок из недр лёгких смешался с монотонным стуком капель о пластиковую крышу. Его онемевшая ладонь вяло соскользнула с моей икры, напрочь ломая хрупкую близость. Он согнулся к коленям, заходясь в приступе нечеловеческого кашля. Блять, придурку срочно нужно на рентген, а не под дождём ошиваться.       Отрезвлённая этим движением, я медленно сдёрнула ноги с коленей. Каблуки с влажным хлюпаньем впечатались в лужу. Я наклонилась чуть вперёд. Взгляд бегло проскользил по рядам трибун, мазнул по зеленеющей траве на поле, захлебнувшейся в мокрой земле, и вернулся к грязным, забрызганным туфлям. Стоило скосить глаза вправо, как они упёрлись в раскрытое чрево бордовой сумки Нишимуры. Она валялась подле него, ловя пастью дождевую влагу.       Внутри остро полыхнуло животное любопытство. Непреодолимое желание выпотрошить изнанку этого ублюдка, залезть в его тайны и перерыть всё к чертям отозвалось гулкой пульсацией в висках. Пустой желудок скрутило от будоражащего волнения — не терпелось в очередной раз испытать границы Нишимуры, пока он сидел рядом обезоруженным и надрывал глотку.       Ведь всё, что его — теперь моё.       Я схватила сумку за расстёгнутую молнию, пододвигая ближе к себе. Мокрая кожа со скрипом продвинулась по ржавому железу, увязая возле моих ног. Нишимура к этому моменту ломано выпрямился. Его утробный кашель наконец стих, а голова оказалась повёрнута в моём направлении. Я мазнула по нему взглядом исподлобья, будто желая услышать разрешение. Или, ещё лучше, запрет. Глаза Рики, скрытые за запотевшими линзами, еле проглядывались, но я жопой чуяла, как он испытующе пялится на меня сквозь серое марево. И не останавливает.       Наш зрительный контакт оборвался так же резко, как и начался. Я первой оборвала немую дуэль, переводя всё напряжение в подушечки пальцев. Кисть бесцеремонно нырнула внутрь, лихорадочно вороша склизкое месиво из поплывших эссе и размокших рефератов. Пальцы пробежались по моему порванному лифчику, который он судорожно запихал в сумку ещё внизу. Затем наткнулись на матовую поверхность макбука, погребённого под отсыревшей макулатурой. Ладонь продолжала вслепую обыскивать нутро. Сука, здесь было полно всякой мелочёвки: шариковая ручка, ключи, кожаный бумажник, гора каких-то потёртых чеков, пустые блистеры от таблеток, накладные наушники и наполовину съеденные жвачки.       И среди всего этого маргинального хлама ногти вдруг наткнулись на тонкую, скользкую ткань с лохматыми краями. Блять. Что-то очень знакомое. Я сжала пальцы вокруг находки и вытащила наружу собственные леопардовые трусики, насквозь пропитанные болотной сыростью. Те самые, которые он безжалостно разорвал под партой во время голодного отлиза на лекции у Грейса. Только каким образом эта тряпка оказалась у него?       В голове моментально прокрутилась вспышка того сумасшедшего дня. После пары мы трахались в женской душевой, а перед этим я впопыхах залетела в раздевалку, оставив свои шмотки прямо на полу бесхозной кучей. Этот рваный шёлк так и оставался валяться на мокром линолеуме возле скамейки, когда Нишимура припёрся следом за мной под воду. Картинка сошлась мгновенно. Этот извращённый ублюдок уходил оттуда на диком адреналине после удушения ремнём. И не поленился — заприметил разорванную ткань под ногами, нагло подобрал её и спокойно похоронил на самом дне своей сумки. Сгрёб одним махом как личный трофей. — Какого хуя, Рики? — нарочито взвизгнула я, брезгливо и в то же время с извращённым торжеством демонстрируя ему леопардовый лоскут. — Я их два дня искала.       Нишимура даже бровью не повёл. Он лениво мазнул заторможеным взглядом по зажатой в моих пальцах мокрой ткани. Из-за провала в памяти, вызванного героиновым приходом, он, похоже, и сам не сразу вспомнил, откуда на дне сумки взялось моё бельё. Но оправдываться даже не подумал. — Понравились. Мои теперь, — сипло, но абсолютно спокойно выплюнул Рики, шумно шмыгнув носом. Он со скрежетом тиранул челюстью о челюсть.       Меня обдало новой волной порочного кайфа. Этот отбитый таскал моё грязное бельё на самом дне сумки как ебучий фетиш, пускай даже половину времени сам об этом не помнил. Всё, что его — моё, но и моё давно принадлежало ему.       Но моих губах вновь прорезался довольный оскал. Вместо того чтобы покорно заткнуться или испугаться его фетишизма, я издевательски крутанула леопардовую ткань прямо перед его слепыми глазами, заставляя грязные капли брызнуть ему на подбородок. Он среагировал моментально: левая рука взмыла к лицу, вытирая ржавые подтёки с бледной кожи. — И что ты с ними делать будешь? Носить? — ядовито прошептала я, склоняя голову набок.       Рики медленно перевёл тяжёлый взгляд на меня. Затем его левая рука вытянулась вперёд. Длинные пальцы одним махом вырвали мокрый шёлк. Спокойно, по-хозяйски, будто так и надо. Он скомкал рваный лоскут в кулаке и небрежно сунул в карман сырого худи, окончательно присваивая бельё себе. Кайма кружева бесстыдно высовывалась наружу, но Нишимуре было похуй. — В рот тебе запихивать, — жёстко, без тени улыбки процедил он мне прямо в губы, выталкивая запах застарелого табака. — Чтобы пиздела поменьше.       Меня словно током прошило от кончиков пальцев до низа живота. Наглая ухмылка мгновенно сдохла, сменяясь удушливым спазмом в паху. Лоно снова выплюнуло порцию липкой влаги от одного только тона, каким этот урод ставил меня на место. Он не шутил. Он реально мог это сделать, и его холодная, глухая агрессия ломала мои границы подчистую.       Я рвано выдохнула и выдавила циничный оскал, пряча завывающее внутри возбуждение. Моя ладонь вновь опустилась на дно подклада, минуя рефераты, продолжая шерстить в поисках чего-то ещё. Я сама не знала, что пыталась там нарыскать, но голос в голове набатом повторял: здесь точно скрыто что-то интересное. Только готова ли я к подобным находкам? Блять, естественно готова.       Подушечки пальцев тщетно перебирали мелкое барахло, небрежно откидывая его по разным сторонам отсека. Вдруг ладонь нащупала плотный, исцарапанный целлофан. А рядом — шприц. — Блять! — неожиданно выругалась я, когда затупившаяся игла зашла мне глубоко под кожу.       Зубы больно сжались, а лицо скривилось. Указательный палец прошило краткой, острой болью. Я как ошпаренная отшвырнула шприц обратно в сумку и выдернула руку наружу. Нишимура конвульсивно вздрогнул от моего неожиданного выкрика — его измотанные нервы были оголены настолько, что любой громкий звук заставлял тело рефлекторно сжиматься. Он хмуро мазнул невидящим взглядом по моему лицу, сипло выдохнув сквозь зубы.       На подушечке мгновенно набухла крупная тёмная капля. Не раздумывая, я инстинктивно сунула палец в рот, исступлённо высасывая рану. Солоноватый металлический вкус заполонил иссохший рот вперемешку с пылью от его сумки.       Пиздец. Это действительно то, о чём я думаю? Пока правая рука оставалась во рту, левая на автомате выудила из развороченного нутра сумки находку. Стоило сухому пластику хрустнуть в моих пальцах, как Рики медленно, с тяжёлым выдохом опустил голову, утыкаясь взглядом прямо в пакет. Животный рефлекс на шуршание целлофана сработал безупречно: он тупо фиксировал заначку, пока его челюсти продолжали лихорадочно перетирать воздух.       Кровь немного остановилась, и я с влажным причмокиванием наконец вынула палец изо рта. На верхушке красовалась красная уродливая точка. Но сейчас было не до этого. Глаза опустились ниже. На моей левой ладони лежал маленький прозрачный зиплок. Ниже, путаясь в разорванных лямках моего лифчика, валялся использованный шприц.       Я брезгливо подцепила самый краешек замусоленного целлофана одними ногтями. Развернула свёрток на слабый, мертвенно-серый свет мартовского дня, чтобы рассмотреть содержимое. На дне герметичного пакета покоился грязный, коричнево-серый камень порошка. Героин. Причём лютый, неочищенный. Не знала, что он притащил эту дрянь в университет, как законченный торчок.       Я медленно потрясла зиплок со склеившимся бурым порошком прямо перед его диоптриями. Влажный камень распался на мелкие, рыхлые обломки. Нишимура свёл густые брови к переносице, поправляя драную шапку, съехавшую чуть ли не до носа. Он совершенно не торопился оправдываться. Дал мне время самой переварить эту грязь, в которой увяз по уши. Мой взгляд скользнул по его правой руке, беспомощно болтающейся под сырым, облепившим кожу рукавом. Туда, где на предплечье уродливой чернильной шишкой раздулся его кривой, неумелый задув. — Решил ещё догнаться? — язвительно плюнула я, продолжая трясти дрянью прямо перед его лицом, как красной тряпкой. — Первый раз вообще ничему тебя не научил?       Я возненавидела себя за то, что голос прозвучал обеспокоенно. Действительно ведь переживала за этого отмороженного придурка. В моём мозгу ещё с детства сформировалась установка, что героин — самый грязный и самый смертоносный наркотик в этом чистилище. Страшная херня, про которую талдычили на каждом углу: в школе, в костёле, по телевизору. Рисовали на глянцевых плакатах ублюдские черепа, но реальность оказалась куда омерзительнее.       Эта дрянь вызывает привыкание всего после нескольких уколов. А бывает и одного раза достаточно, чтобы превратиться в безвольного, гниющего заживо раба этого маргинального удовольствия. В живой труп, который готов вылизать паркет ради очередного чека.       Я смотрела на бурую субстанцию в пакете, и перед глазами вставали жуткие картины из притонов, где на загаженных матрасах валяются голые тела с синюшными губами. Наркотик, который не просто расслабляет, а выдирает из существа всё человеческое, оставляя только голый, скотский рефлекс — найти вену, воткнуть иглу, пустить по крови липкую, уничтожающую разум теплоту. Героин сушит мозги, превращает кровь в гниль, а сосуды — в сожжённые, почерневшие нитки.       Но, глядя в его остекленевшие чёрные зрачки, выглядывающие из-за мокрых линз, я нутром почуяла — Нишимура не такой. Да, конченый. Да, он буквально свесил ноги в эту пропасть. Но внутри билась дикая, трезвая уверенность: один паршивый укол не способен выжечь его здравый рассудок. Он слишком высокомерен, слишком зациклен на своём эго и давящей силе, чтобы сдаться и превратиться в безвольную шваль.       Эта эгоистичная надежда мгновенно отозвалась внизу живота новой, ещё более густой волной липкого, невыносимого жара. Бельё окончательно промокло, намертво прилипая к разгорячённой плоти. Меня до коликов заводила эта его способность балансировать на самом краю могилы, сохраняя своё человеческое обличие до последнего.       Нишимура замер. Под моим наглым напором его бледное лицо перекосило от бессильной злобы и уязвлённого самолюбия. Кадык нервно дёрнулся, желваки заиграли с новой силой — я расковыряла очередную гноящуюся рану. Он резко подался вперёд и ломаным рывком выхватил зиплок из моих пальцев. Скомкал целлофан в кулаке, превращая остатки хмурого в пыль, и со злостью запихал в передний отсек сумки. Туда, докуда я ещё не успела достать. Затем его пальцы нащупали пластик шприца и припрятали его к серой отраве.       Я наблюдала за его импульсивными движениями. Нишимура прятал чек так рьяно, будто панически боялся, что я прямо сейчас поволоку его сдаваться копам или упеку на реабилитацию. Но знал бы он, что я готова разделить с ним это дерьмо, упасть вместе с ним на это блядское дно. Потому что люблю этого сучонка. — От бывшей осталось, — надсадно просипел он, шмыгая носом.       Нишимура едва ворочал сухим, тяжёлым языком, который словно намертво прибили к нёбу. — Решил ширнуться... А в сумку кинул, потому что дома иногда горничная шныряет. Ну клининг, баба эта из конторы. Не хотел, чтобы наткнулась и копам слила.       Я цинично вскинула бровь, наклоняясь к нему. Кислое, горячее дыхание Нишимуры ударило в грудь, заставляя твёрдые соски проступить через мокрую ткань. Надо же, какая цаца — горничная к нему захаживает. Особенно позабавило то, как этот ублюдок обозвал забитую мигрантку из дешёвого клининга, которую он вызывает от силы раз в месяц отскребать плесень и засохшую блевотину с паркета. — И всё? — выдохнула я прямо ему в губы, чувствуя, как внутри назревает уродливая ревность, смешанная с удушливой похотью. — Просто шныряет, Нишимура? Или ты пускаешь эту суку дальше своего толчка и кухни?       Он тупо моргнул сквозь запотевшие линзы, дёрнул уголком рта в полубессознательной усмешке и с костяным грохотом откинул голову назад, на стену. — Ну было пару раз. Чё ты докопалась? — просипел он, даже не пытаясь строить из себя святого и отпираться. На жёстком кумаре ему было просто поебать на приличия.       Слово «горничная», вылетевшее из его простуженной пасти, вкупе с этим небрежным «было пару раз» зарядило по шарам круче внутривенной дозы адреналина. В этот момент в башке окончательно что-то треснуло.       Больное воображение мгновенно и с постыдной, режущей чёткостью дорисовало картину, превращая обычный клининг в изощрённый гротеск. Я увидела, как он зажимает девку из какого-нибудь далёкого Конго прямо возле раковины в своей загаженной, пропахшей сыростью ванной. Его длинные пальцы вжимаются в чопорную ткань строгой униформы, грубо дёргают подол вверх, задирая юбку до поясницы. Никакой прелюдии, никаких нежностей — только концентрированный животный инстинкт. И этот сумасшедший контраст, сотворённый моими собственными мыслями: его аристократичная, бледная кожа и её тёмная экзотика.       Я будто наяву почувствовала удушливый запах секса, рождённый моей похотью: свежий пот, горький мускус, тяжёлый аромат соединяющихся тел и липкая смазка. Воспалённый мозг продолжал издевательски подсовывать детализованные картинки, пока к горлу не подступил спазматический комок желчи. Я отчётливо представила, как жилистый, горячий член Нишимуры с глухим, влажным звуком с ходу вколачивается в чужую плоть. Как он судорожно, до хруста тянет её за волосы, пока её живот беспомощно бьётся о фаянс раковины. Она неестественно выгибает спину, подставляя плечо под истерзанные, пульсирующие губы Рики. Он входит в неё грубо, жёстко, двигаясь как неуправляемое, голодное животное, ослепшее от тёмной похоти.       К горлу подкатила едкая, пошлая злость. Мне стоило больших усилий не сунуть руку в трусы и не начать кончать прямо на глазах у этого похотливого животного. Нет, я не ревновала, как тупая, неуверенная в себе сучка. Я осознавала. Осознавала своей башкой, что мы с Нишимурой слеплены из одной гнилой крови. Мы оба ведомы собственной похотью и тягой к грязи. От одного этого инсайта лоно туго, болезненно сжалось, выталкивая наружу густую, невыносимо горячую смазку. Воздух вокруг нас сгустился. В ноздри отчётливее вбилась вонь мокрой псины, ржавого железа водостока и старого табака, который мы раскурили буквально десять минут назад.       Кружевная ткань под юбкой тут же налилась свинцом и впилась в промежность промокшим насквозь клином. Этот придурок сидел передо мной, глядел из-под шапки, нависающей на глаза. Обдолбанный торчок на кумаре, едва соображающий, где верх, где низ. А я текла от одной мысли, что он трахал блядскую прислугу, ломая всё вокруг просто от скуки.       Я ведь с самого начала нутром чуяла, что под образом пай-мальчика с выверенными конспектами сидит голодный зверь. Как в воду глядела, что трахаться он любит и делает это постоянно. А теперь, когда мои предположения обрели плоть, меня просто плавило от возбуждения. И это было не просто влечение к мужчине — это было влечение к его распаду, к его готовности переступить любую черту ради эгоистичного удовольствия. Это вызывало не пресловутое отвращение, а дикое, почти пугающее притяжение. Мне хотелось стать соучастницей его разложения. Заглянуть за край, где мораль перестаёт существовать.       Пальцы на правой руке судорожно сжались. Ногти больно впились в колено, пытаясь удержать меня от разлившегося неконтролируемого возбуждения. Все внутренности требовали действия, а подушечки пальцев зудели от этой небрежной откровенности. Кайф от осознания нашей общей гнили расплющил мозги. Стук дождя по хлипкому козырьку сливался со стуком крови в висках. Мне хотелось упасть вместе с ним на самое дно ментальной помойки, где уже нет никаких правил, законов и человеческого обличия.       Я резко выдохнула, выныривая из душного трипа обратно под косой, ледяной ливень. Воздух — сырой и холодный — костью застрял в горле, но внутри всё болезненно клокотало. Перед глазами голограммой продолжался его грязный, унизительный трах с прислугой. Я со всей силы сжала челюсти, глухо скрипнув зубами. До одури захотелось выплеснуть сжирающую меня похоть прямо ему в морду. Дать понять, как он разворотил меня одной блядской фразой. Заставить его признать, какое он конченое животное, и одновременно забрать долю его неуправляемой энергетики, от которой выкручивало низ живота.       Я с вызовом двинула ногой, нагло притираясь ляжкой и коленом к бедру Нишимуры. Липкая кожа с силой вжалась в тяжёлый, насквозь промокший деним его джинсов. Я намеренно давила всем боком, чувствуя сквозь плотную ткань жёсткую линию его ноги. Это грубое лишение дистанции выбило из Рики остатки воздуха. Я наклонилась ближе, размазывая влажный выдох по его щеке. Заглянула в заляпанные каплями линзы, словно пыталась пробить барьер из стекла и заглянуть, разглядеть то самое внутреннее похотливое чудовище. — То есть тебе вообще насрать, в кого совать? — слова, злые и хлёсткие, вылетали вместе с горячим паром. Голос звучал на удивление ровно, хотя связки предательски дрожали от душной течки. — Ты реально готов натянуть всё, что шевелится и имеет пульс, Нишимура? Просто потому, что приспичило?       Этот придурок даже не поморщился от моего толчка. Рики покорно принимал мой напор и плотнее втирался в ответ. В его потемневших глазах не промелькнуло ни капли вины или стыда — только глухая отрешённость и зарождающийся голодный блеск. Но в следующую секунду его тело резко, ломано повело в сторону. Ватные мышцы просто отказались держать эту ленивую позу.       Он с потрохами сдался лихорадочному ознобу и кумару, который филигранно ввинчивал в его мозг мысль о том, что пора снова ужалиться. Нишимура с усилием сбросил грязные кеды со спинки переднего сиденья. Раздался мерзкий, надрывный скрип мокрой резины по пластику. Его ступни с брызгом встретились с залитым водой бетоном.       Из него будто вмиг высосало все силы. Не удержав равновесие, Рики вяло завалился навзничь на пластиковые сиденья. Его голова рухнула на мои ляжки. Порванная шапка съехала на затылок, открывая покрытый каплями пота лоб. Он лежал на моих коленях, закинув голову назад и обнажая дёргающуюся гортань. Его лицо оказалось буквально в паре сантиметров от моего живота. Левой рукой Нишимура вслепую вцепился в спинку соседнего кресла, чтобы окончательно не сползти всей тушей на мокрый пол.       Мои руки больше не могли оставаться без дела — пальцы буквально зудели от похоти. Я бесстыдно запустила холодную ладонь под его худи, зарываясь пальцами в мокрую ткань. Кожа на его плоском животе оказалась обжигающе горячей. Мелкие волоски на теле Рики встали дыбом, а кожа пошла мурашками от диссонанса температур. Я прочертила путь от пупка до грудины. Ногти до хруста впились в торчащие рёбра, начиная с садистским удовольствием царапать потную бледную кожу. Каждое движение заставляло его мышцы каменеть.       В это же мгновение Рики с силой вжался затылком в прореху между моих бёдер, глубже вдавливая голову в промежность. Я судорожно свела ноги, зажимая кашемир его шапки. Ногти сильнее впились в прозрачную кожу, продавливая промежуток между рёбрами. И тут до меня дошло: этот ублюдок всё понял. Бьюсь об заклад — он затылком чувствовал, как под вымокшей синтетикой юбки горит и пульсирует моё лоно, умоляя о том, чтобы Нишимура заполнил нутро своим членом. Он буквально чуял мускусный запах липкой смазки, чуял, как меня размазало от этого контакта. И делал это нарочно.       Рики медленно, собственнически притёрся жёстким выступом затылка прямо к изнывающему лобку. Лицо его оставалось безэмоциональным, будто он не понимал, что творит. Я держалась изо всех сил, чтобы не начать отзывчиво втираться в его голову. Пальцы крепче вжались в его плоть, а ногти грозили сломаться от давления. — Что ты так завелась, Вега? Сама же сейчас до трусов промокла, — Нишимура рвано выдохнул прямо в низ живота, облизывая пересохшие губы металлом пирсинга. — Тебя просто колотит от одной мысли, что я трахал кого-то ещё.       Он ввалился в ложбинку между моих ног ещё сильнее. Я остолбенела, глядя на него сверху вниз. Отсюда перевёрнутое лицо Рики казалось чужим, уродливым и одновременно до безумия привлекательным. Из-за воспаления в руке и простуды, его бледная кожа казалась вовсе прозрачной, покрытой каплями пота и ливня. Глаза медленно скользили по его лицу, фиксируя каждую деталь, которую я успела выучить наизусть за эти полгода: россыпь мелких родинок под глазами, склеившиеся ресницы, аномально пухлые губы, мокрые пряди чёлки, выглядывающие из-под кашемира. Его нижняя губа слегка подрагивала, обнажая ровный ряд зубов.       Ниже, на вытянутой шее, рвано ходил ходуном острый кадык. Рики с трудом сглатывал сухую слюну — это судорожное движение выдавало, как сильно его ломает изнутри. Но даже из этого ублюдского, ломаного положения у меня на бёдрах от него всё ещё сквозило превосходство. Всё внутри зудело от этого зрелища. Я хотела сожрать его прямо сейчас — вонзить зубы в сонную артерию и высосать всю гнилую кровь. Ногти сами по себе глубже вонзились в его худой бок, проминая ткань до костей. — Меня колотит от того, какой ты выродок, Рики. Присунул уборщице, просто потому что припёрло, а теперь лежишь тут и строишь из себя самца? — хладнокровно выплюнула я, наклонившись ближе.       Холодные капли воды с мокрых концов моих волос заморосили по его лицу. Нишимура зажмурился. Его ублюдский оскал моментально испарился, будто срезанный бритвой. Тень чистой, затаённой злости скользнула по бледным скулам, смешиваясь с судорогой. Под тенью навеса было видно, как резко втянулся воздух в его узкую грудину. Пальцы левой руки до побеления костяшек впились в пластиковую спинку сиденья, сдирая с неё слой мокрой грязи. — Блять, кто бы говорил, Вега. У меня хотя бы диагноз есть, — выдавил Рики глухо, сиплым, утробным клёкотом, едва разжимая челюсти. — Сатириазис в медицинской карте года два уже стоит. Моё тело круглосуточно требует трахаться, яйца выкручивает от тестостерона, гормоны заживо жрут нервы. И я ничего не могу с этим поделать.       Его слова вылетали, как блядские патроны из винтовки — резко, безжалостно и грубо. Ни капли жалости в его голосе, ни капли нытья — Нишимура не думал канючить. Он выплюнул голую правду такой, какая она есть — без стеснения и заискиваний. Моя ладонь под его худи застыла вокруг его соска. Сердце глухо стукнулось о рёбра, отзываясь где-то в копчике. Сатириазис — надо же, как удобно. Что это за срань вообще такая? Сухое, уродливое латинское слово, от которого веяло больничным кафелем и старыми заумными справочниками. Я, блять, понятия не имела, что именно оно означало. Никогда прежде не слышала.       Но даже мой глупый мозг смог сложить дважды два. Нишимура безостановочно хочет сношаться, ловит стояк на всё, что движется. Неуправляемое бешенство матки, только в мужском, зацикленном на трахе тела. Хроническая эрекция сжирает его изнутри. Раз ему рвёт крышу от гормонов, а тело круглосуточно требует женщин, значит, эта девка из клининга была просто очередной дыркой, в которую он слил своё подкожное напряжение.       И меня мазало от осознания, что прямо сейчас, валяясь на моих коленях и нарочно втираясь затылком в промокший пах, он борется со своим недугом. Что его яйца тяжелеют и пухнут от тестостерона и спермы, пока мои ногти рвут кожу на его животе. От этой мысли я едва не заскулила в голос, но добела прикусила нижнюю губу, сдерживая порыв. — А у тебя какие оправдания собственной шлюховатости? — просипел он, глядя на меня мутным перевёрнутым взглядом и фиксируя, как исступлённо я пыталась сожрать нижнюю губу. — Чем ты свою зудящую дырку прикроешь?       Нишимура отцепил левую руку от спинки сиденья, прогнувшейся и чуть ли не треснувшей от его хвата. Ленивым движением сдвинул очки с переносицы вверх, на лоб. Ткань шапки размазала крупные капли на стёклах, превращая их в разводы. Без линз его ледяной взгляд в упор выглядел ещё более зловеще.       Внутри всё моментально сжалось в мелкую точку. Неестественная чернота будто пыталась поглотить меня целиком. Растворить до костей, как в серной кислоте. И оставить останки гнить на самом дне. Вся его вымученная слабость слетела за долю секунды, обнажая то самое беспощадное, озабоченное существо, судорожно прячущееся в броне из дорогих шмоток. — А ты думаешь, я буду оправдываться, Нишимура? Перед тобой, что ли? — выплюнула я, наклонившись к его лицу так близко, что наши губы почти соприкасались. — Я трахаюсь, потому что люблю и потому что могу.       Рики оскалился в ответ, обнажая ровный ряд зубов. Его анемичное, впалое лицо исказилось уродливой гримасой торжества — кожа обтянула скулы так туго, что он стал похож на обглоданный череп. Он лежал на моих коленях, физически и эмоционально выжатый, но его взгляд продолжал жрать меня, фиксируя каждое мимическое движение, каждую судорогу моих губ.       От этой собственнической фиксации всё внутри перевернулось, а в промежность ударила горячая волна. Я была готова развернуть его голову, вжать лицом в раздвинутые ноги и заставить отлизывать во второй раз.       Нишимура прерывисто выдохнул. Рваный толчок кислорода тяжёлой струёй ударил мне прямо в подбородок. Горячий, влажный поток его дыхания мгновенно обжёг замёрзшую кожу и поднялся выше, к губам. Я рефлекторно сглотнула скопившийся комок сухой, горькой слюны, едва не поперхнувшись.       Пальцы продолжали скрести по его голой грудине, чувствуя, как рёбра ходят ходуном от частого дыхания. Под ногтями скапливалось тепло его тела, но мне хотелось надавить сильнее — проломить этот хрупкий каркас, чтобы проверить, бьётся ли там сердце, или он уже мёртв и просто издевается надо мной. — Любишь и можешь? Не смеши, Виксен, — его острый кадык дёргался в такт его сиплым, вылетающим из самой глотки словам. — Ты трахаешься, потому что у тебя внутри такая же червоточина, только без справки от врача.       От этого выпада поясницу прошил резкий электрический спазм, отозвавшийся под ложечкой тупой, тянущей ломотой. Пальцы на ногах судорожно подогнулись. Лёгкие под сырой одеждой словно сдавило обручем. Соски одеревенели, превратившись в две точки чистой боли — не от холода, а от внезапного укола адреналина.       Насчёт вечно голодной дыры внутри этот придурок был прав. Нишимура вывернул меня наизнанку, даже не прикоснувшись. Швырнул в лицо мою собственную грязь, и его испытующий взгляд подчинял сильнее любых цепей. Вместо унижения я почувствовала, как под лобковой костью, вытесняя всё остальное, закипает тяжёлая, чёрная ярость.       Мне до судорог захотелось выпотрошить его в ответ. Ни ударить, ни уйти — а залезть пальцами прямо в его черепную коробку, содрать этот слой наглого превосходства и посмотреть, какая именно дрянь копошится на самом дне его персонального безумия.       Через сколько дырок прошёл его член? В чьё тело он вколачивался со зверским остервенением, и в чьих конвульсиях искал временное спасение? Чьи ногти оставляли багровые полосы на его тощих плечах?       Я всем весом навалилась на его грудную клетку, нажимая ладонью на хрупкие рёбра. Рики глухо захрипел, сдерживая новый приступ кашля — из его лёгких с сипом вышибло остатки воздуха. Я цепко зафиксировала голову Нишимуры у себя на коленях, не давая ему дёрнуться. Его чёрный взгляд вспыхнул злым блеском.       Мои волосы тяжёлой занавесью спадали ему на лицо, но не спасали от шторма — дождевые капли просачивались сквозь узкую щель в навесе и монотонно долбили по темени. Вода текла прямо ему в ноздри и оседала на сухих, обветренных губах. В глянцевых зрачках отражалось моё собственное, искажённое злостью лицо. Я сухо сглотнула и пошла ва-банк, полностью ломая сценарий.       Раз уж мы оба оказались в одной сточной канаве, я не собиралась подыхать в ней по его правилам.