Глава 13. Сама напросилась.

POV: Vixen — Целуй, — потребовала я, рвано выдыхая ему прямо в грудь, отчего мелкие волоски на коже Нишимуры встали дыбом.       Собственный голос прозвучал пиздецки хрипло после истеричного визга, несколько минут назад отскакивающего истошным эхом от железных балок и бетонного настила сверху. Во рту пересохло, но остатки сгустившейся слюны, прилипшей к нёбу и своду щёк, превратили звук во влажное чавканье. Я оторвала горячий, мокрый лоб от его острой ключицы. На мертвенно белой коже остался след от смуглого тональника, блеска для губ и размазанного бронзера — сизое пятно, точь-в-точь синяк.       Ладони скользнули вверх, неохотно отрываясь от его тёплых, перекатывающихся под кожей ягодиц. Острые края ногтей издевательски медленно взметнулись по тощему позвоночнику, иногда натыкаясь на родинки. Из пережатого напряжением горла Нишимуры вырвался глухой, сиплый стон. Я судорожно вжалась пальцами в его затылок. Запуталась в прядях и заскребла острыми ногтями по холодной, липкой коже у самых корней.       Под моими пальцами его затылок крупно задрожал, а напряжённые челюсти клацнули друг о друга. Пот с едким аммиачным запахом стекал с Нишимуры градом вместе с дождевыми каплями, очерчивая острые контуры тонких костей. От густых, чёрных волос несло мокрой псиной. Щёки пересекали засохшие русла от слёз, в уголках его глаз запеклась уродливая желтоватая корка.       Выглядел он ещё хуже, чем когда завалился в душевую два дня назад. Там он хоть с натяжкой, но походил на человека. А сейчас — живой труп. Обтянутый серой, пергаментной кожей скелет, от которого за версту несло могилой. Этот неотёсанный психопат либо сожрал всю аптечку, либо вогнал по вене. А может, и то, и другое сразу. От него можно ожидать чего угодно.       Его огромные зрачки разлились до краёв, превратившись в две чёрные круглые шашки. Они блестели так неестественно дико, будто этим сухим, измождённым телом овладела кладбищенская нечисть. В этой черноте собственное отражение было чётче, чем в заляпанном зеркале женского толчка. И сейчас эта неподвижная темнота сжирала меня изнутри.       Соскучился, сучонок.       И я тоже.       Глядя в эти пустые провалы его глаз, я кожей ощущала, как до сих пор стоят колючим, непроглатываемым комом в горле те сорок восемь часов без его ублюдского присутствия. Два чёртовых дня, которые начались с того, что Нишимура просто испарился, стоило ему высунуться за двери казённой душевой. В первый же день после нашего животного секса в удушливых кафельных стенах, он не пришёл на учёбу. И его место на лекции по бухучёту оставалось сиротливо пустым.       Стоило увидеть его стул, одиноко стоящий на последнем ряду, как в башке сразу щёлкнул триггер. Раньше Рики было не пронять — даже со сломанной рукой он чинно тащился на пары.       В памяти до сих пор стояла картинка, как два месяца назад он явился на лекцию по макроэкономике с гипсом на правой руке. Не знаю уж, как и где Нишимура умудрился её сломать. Я даже на гипсе у него тогда расписалась. Он сначала не хотел, уворачивался и кривился, будто я не с маркером к нему лезу, а страпоном замахиваюсь. Забился на своё привычное место на последнем ряду, лениво облокотившись всем телом на спинку стула и глядя на профессора сквозь диоптрии с полным, абсолютным похуизмом.       Белый медицинский кокон на его предплечье выглядел уродливо и чужеродно, но Нишимуре было плевать — он нёс эту травму с таким видом, будто это эксклюзивный аксессуар.       Когда я бесцеремонно уселась на край его стола, перекрывая ему обзор своим телом, от которого за километр несло дорогим, тяжёлым парфюмом, этот сучонок даже глазом не повёл. Просто посмотрел сквозь меня, уклоняя голову вбок, чтобы увидеть, что там на проекторе. Ни тени смущения, ни единой эмоции на каменном лице. — Слезь со стола, Вега. Загораживаешь доску, — глухо бросил он, даже не удосужившись глянуть на моё декольте, из которого обыденно вываливались сиськи без лифчика.       Вместо ответа я зубами сорвала колпачок с перманентного чёрного маркера и выплюнула его прямо на клавиатуру раскрытого макбука Рики с пластмассовым щелчком. Пальцы бесцеремонно схватились за его калечное предплечье у самого локтя. Нишимура дёрнулся — резко, почти брезгливо, пытаясь высвободить неподвижную руку из моего собственнического хвата. Его челюсть упрямо сжалась, желваки заходили под бледной кожей, а чёрные глаза за стёклами очков потемнели от немого раздражения. Он терпеть не мог, когда его трогают без разрешения.       Я намертво придавила его руку к деревянной поверхности, нависая сверху и нарочито дразня Нишимуру вставшими сосками сквозь тонкую блузку. Его тяжёлое, ровное дыхание обожгло кожу ключиц. В нос ударил запах сырого мела и кварцевания, которым разило от сломанной руки.       С остервенением прижала фетровый наконечник к шершавому бинту. Маркер заскрипел, цепляясь за острые края гипса, пока я размашистым, наглым почерком выводила печатные буквы прямо под его ледяным, пиздецки яростным взглядом. На белоснежном поле моей рукой было нацарапано: «Вторник, 5 часов. Спортзал. Не придёшь — сломаю вторую. XO»       И этот придурок ведь правда притащился. Тихо пробрался на верхние ряды трибун, которые обычно тонули в тени чуть ли не под потолком. Забился в самый угол, откуда молча буравил глазами каждый мой кульбит в воздухе. Я заметила тусклый отблеск его диоптрий только в самом конце репетиции, когда девки уже расходились. Это было частью нашей блядской полугодовалой игры в прятки и отшивания, где мы медленно и методично сдирали друг с друга кожу взглядами, прежде чем окончательно окунуться в бешеную, удушающую созависимость.       Самое забавное, что до этого у меня даже номера Нишимуры не было. Мы трахались как звери, но принципиально не обменивались контактами — игра в недоступность продолжалась. И теперь мне пришлось наступить на горло собственной гордости и подойти к Миранде Эванс — всей душой не перевариваю эту блондинистую, сисястую сучку. Вечно рисуется перед мисс Дэйнти на тренировках, чтобы занять моё законное место флайера.       Я подкараулила её в пустой раздевалке. Все девки репетировали номер к следующему баскетбольному матчу. Даже досюда доносились резиновый скрип подошв о лакированный паркет спортзала, какие-то восторженные возгласы и маниакальное зазубривание слов кричалки с правильной интонацией. Сука, я могла бы быть среди них сейчас.       Дэйнти обожает меня — всегда выделяет и ставит в пример этим ленивым, разожравшимся сучкам, умеющим только смотреть на меня волком исподлобья. Но сейчас я вынуждена запереться в потном, душном предбаннике, забившись чуть ли не в самый тёмный угол. Блять, как же низко я пала.       Я сидела на корточках в правом углу за цепью железных шкафчиков, натянув глубокий капюшон худи чуть ли не до губ. А для меня надеть худи в университет сродни казни. Но выбирать не приходилось — либо позориться с опухшим от бессонной ночи лицом и размазанной тушью, но в привычной сексуальной броне, либо прятать жалкий, затравленный вид в безразмерном, уродском тряпье от досужих глаз, которым только дай повод для слухов.       Хлипкая дверь в раздевалку со скрипом распахнулась и так же громко хлобыстнула за вошедшей сюда фигурой. Я медленно встала, хрустнув коленными суставами на всё пустое помещение. Болезненный щелчок затёкших костей тут же утонул в тяжёлом, загнанном дыхании у одного из шкафчиков.       Глухой треск. Чьи-то пальцы раскупорили бутылку минералки. Душная, тихая раздевалка мгновенно наполнилась шипеньем пузырьков, которые ударили обухом по взрывающейся голове. Мигрень сжирала последние крупицы сил и самообладания. Я тихо переставляла ноги, и лишь шуршание джинсовой ткани выдавало моё присутствие. Сука, будто я грёбаный маньяк, подстерегающий свою очередную жертву.       Ещё два глухих, почти скользящих шага в высоких тряпичных кедах — и я вынырнула к Эванс. Та жадно глотала воду. Костлявая глотка ритмично двигалась под загорелой кожей, желая осушить чуть ли не всю пол-литровую бутылку за один присест. Её глаза были закрыты, а я молча наблюдала за ней из-за железной дверцы.       Стоило ей приоткрыть одно веко и опустить взгляд, как она наткнулась на меня. Даже не вздрогнула. Продолжила заглатывать шипящую минералку, пока в бутылке не остался один жалкий глоток. Остатки она без стеснения вылила себе на грудь в тесном розовом топе. Кожа Миранды тут же покрылась мурашками, а соски затвердели, отчётливо проступив через ткань. Блять, ну сиськи у неё правда что надо. Даже завидно стало. А я стою тут в чёрном худи и джинсах до пола, как какая-то забитая, облезлая крыса, не смея высунуть нос из-за воротника. — Номер Нишимуры, Миранда, — прохрипела я, отчаянно пытаясь удержать остатки блядской уязвлённой гордости. Голос предательски надломился, выдав всё: и хроническую слабость, и бессонные ночи, проведённые в ожидании весточки от этого урода.       Эванс бросила пустую пластиковую бутылку на пол и развернулась ко мне всем корпусом. Скрестила на груди мышечные, поджарые, усыпанные золотистыми блёстками руки. Её ядовитый взгляд мельком скользнул по моей убитой, заплаканной роже, и губы растянулись в едва уловимой змеиной ухмылке. Сучка драная. Так бы и оттаскала тварь за выжженные блондом волосы. Намотала бы крашеные патлы на кулак и расквасила её аккуратный нос о колено. — Ну и вид, Вега, — она мазнула пальцами по влажной коже над топом, растирая капли воды и пота. — Даже «пожалуйста» не удостоишь?       Она с грохотом захлопнула шкафчик прямо перед моим носом. Оглушительный железный удар насквозь прошил мою тяжёлую голову. Кажется, от этого звука мозг физически содрогнулся внутри черепной коробки. — Номер, Миранда, — я продолжала гнуть свою линию, стараясь не зажмуриться от резкого прострела в висок. Нельзя было показывать, как мне хуёво — и морально, и физически. Только не перед этой сукой. Глотка спазматически сжалась, наотрез отказываясь выдавливать это блядское «пожалуйста» в угоду фальшивой потаскушке. — Что, настолько соскучилась по его члену? Он же псих, — несмотря на свой пиздецки ядовитый тон, длинные, со свежим маникюром пальцы Миранды уже выуживали телефон из спортивной сумки. Я облегчённо выдохнула. Думала, Эванс пойдёт на принцип, чтобы втоптать меня в грязь окончательно. — И торчит на чём-то знатно.       Она быстро клацнула наращёнными ногтями по дисплею, пролистнула контакты и швырнула мобильник на скамью передо мной. — Забирай.       Я быстро перепечатала цифры в свой телефон. Пальцы безбожно скользили от липкого пота по мутному экрану, а в голову ржавым сверлом вкручивались ядовитые слова Миранды о том, что Нишимура торчит. Откуда этой сучке об этом знать?       Я швырнула чужой телефон экраном вниз обратно на лавку. Заплаканный взгляд сам по себе зацепился за то, как Эванс подхватила сумку — легко, упруго, демонстрируя рельеф подкачанных ног. Глядя на её сытую, надменную мину, к моему горлу подкатил маслянистый комок осознания: они определённо трахались. Две недели назад, месяц — плевать. Важен сам факт. Когда я отсасывала ему в библиотеке, Эванс уже наизусть выучила анатомию его сухого, тощего тела. Интересно только, на каких условиях. — Кстати, Виксен… — её звонкий голос прозвучал как выстрел в упор. Я подняла на неё помутневший взгляд из-под чёрных, слипшихся ресниц. Смотрела, как на главную вражину в своей жизни. — Раз уж ты пропустила две тренировки, Дэйнти назначила меня флайером на предстоящий матч. А ты поправляйся, милая.       Эти слова вошли под шкуру раскалёнными иглами. Последний гвоздь в крышку моего гроба был забит этой самолюбивой сукой. Из-за Нишимуры я просрала нагретое, выстраданное место флайера — то единственное пространство, где я была недосягаемой.       Миранда сделала пружинистый шаг назад, притворно-жалостливо похлопала меня по плечу. От неё несло ванильным спреем от Victoria's Secret и ягодной сигаретной отдушкой. Я же воняла, как подвальная крыса — паранойей и прогорклым потом.       Тварь. Сначала попыталась меня «успокоить», затем выдавила вымученную улыбку, за которой скрывался целый парад лицемерия, и легко выпорхнула из раздевалки, громко хлопнув дверью.       Хлипкое железо шкафчиков ещё долго вибрировало в такт моему загнанному пульсу. Но я не нашла в себе сил даже разозлиться или съязвить, чтобы хотя бы ментально плюнуть в лоснящуюся морду Эванс. Мышцы превратились в мокрую вату, в обезвоженном желудке снова заклокотала пустая горькая муть.       Мне стало просто похуй. Похуй на Дэйнти, похуй на проёбанное место в первой линии, похуй на то, что Нишимура когда-то трахал это здоровое, подтянутое тело Эванс. В голове болезненным эхом гудели его же слова, брошенные во время секса в женской душевой. «Люблю, люблю, люблю».       Этого хватило с головой, чтобы усмирить горькую ревность, вставшую разбухшим комом где-то над ключицами. Достаточно, чтобы окончательно пустить свои отравленные корни прямо в Нишимуру и никогда его не отпускать. Никогда.       Из спорткомплекса я уходила как в тумане. Цифровые часы на стене в коридоре зелёным неоном резали глаз — начало шестого. Мимо с хохотом проносились волейболистки с наколенниками на лодыжках, только что закончившие тренировку. А я на автопилоте брела к парковке, шаркая подошвами кед по прорезиненному полу.       Вышла на крытую парковку, дрожащими пальцами достала брелок из заднего кармана джинсов. Писк открывшихся дверей моего красного Mercedes-AMG CLA отскочил от низкого потолка и пустых стен, рассеиваясь глухим эхом по рядам дорогих тачек. Наращёнными ногтями подцепила ручку на двери, чуть не сдирая их с мясом. Пластины травматично выгнулись в противоположную сторону, но я даже не обратила внимания на пульсирующую боль, разлившуюся по кончикам пальцев.       Я запрыгнула на сиденье и громко захлопнула дверь. Стоило оказаться внутри кожаного салона, как с губ сорвался рваный выдох. Беспомощность намертво сдавила взвинченное тело в тиски, ломала кости и сводила мышцы судорогой.       Пыльными ладонями я до боли растирала заплаканные глаза, будто бы засыпанные сухим песком вперемешку со стеклом. Размазав по впалым щекам остатки слёз, я подняла взгляд к зеркалу заднего вида. По ту сторону на меня смотрела какая-то чужая девка — разбитая, с красными глазами и исхудалым, бледным лицом. Просто пиздец.       Пальцы потянулись к сумке, чтобы выудить полупустую баночку с Прозаком. Хотелось поскорее закинуться убойной дозой, чтобы хоть на пару часов вырубить панику, пожирающую кишечник. Но вместо таблеток ладонь на автопилоте начала шерстить дно.       Пальцы вслепую проехались подушечками по тюбикам с блеском, флакону духов, зарядке, фольгированной ленте с презервативами и зарылись в самый угол, наткнувшись на мягкий, потрёпанный плюш. Сердце ухнуло в грудине и упало куда-то в желудок, отбивая бешеный ритм.       Я вытащила наружу маленького, неказистого зайчонка с потёртым розовым бантиком на шее и сложенной вдвое картонкой в лапах. Мой чёртов Тайный Санта на прошедшее Рождество. На потоке все девчонки, брызжа слюной, спорили о том, кто кого одарил. Но мне гадать не пришлось — слишком уж хорошо я знала этот блядский, сочащийся цинизмом почерк. Да и подпись свою он оставил, полностью забив на правила идиотской рождественской традиции. Нишимура, кто же ещё.       Плюшевый заяц был одним из самых дурацких, примитивных сувениров. Из года в год эти бесполезные пылесборники кучами сваливались в гигантские корзины у касс в супермаркетах накануне праздников. Пять долларов за штуку.       Дешёвый жёсткий мех, слепые пластиковые бусины вместо глаз. Тогда, на Рождество, Нишимура даже не стал заморачиваться с презентабельной упаковкой — просто завернул игрушку в плотный лист серой крафтовой бумаги.       Только сейчас, перевернув плюшевого зверя в руках, я заметила уцелевший пластиковый хвостик на ухе. Блять, этот придурок даже ценник не срезал. Ногти с мясом рванули картонную этикетку, оставляя на мягком нутре уха торчащие синтетические нитки.       Пальцы сами развернули потёртую открытку. Строчки, выведенные чёрной гелевой ручкой с тяжёлым нажимом, я знала наизусть — они въелись в память раскалённым клеймом: «С Рождеством, Вега. И не наклоняйся больше в этой юбке — мне хочется поставить тебя раком, вжаться лицом в промежность сзади и вылизать до матки. Рики.»       Ему было просто кристаллически поебать на приличия. У этого сучонка рука не дрогнула нагло приписать снизу своё имя, превращая поздравление в грязное личное клеймо. Не знаю, под чем он был, когда до этого додумался, но, сука, видел бы он, сколько раз моя ладонь сползала в трусы при прочтении этой корявой рукописи. Сколько раз я в красках представляла, как он подхватывает меня за бёдра, ставит коленями на парту и задирает юбку, попутно стягивая стринги с упругой задницы.       Но Нишимура упорно продолжал строить из себя святошу на парах, пока на дне моей сумки таскался этот кусок картона вместе с плюшевым уродцем — доказательство того, как планомерно и изощрённо он заявлял на меня свои права. Клеймил как свою сучку ещё в декабре. Нагло и безнаказанно.       Вдруг на пассажирском сиденье тускло блеснул дисплей телефона, на секунду осветив мрачный салон. Дрожащие пальцы усадили игрушечного зайца на торпеду и потянулись к гаджету. Надо же, неужели у кого-то проснулось искреннее беспокойство о том, где я. Я поднесла засаленный телефон, покрытый мокрыми отпечатками пальцев и белёсыми разводами от солёных слёз, поближе к лицу и разблокировала экран.       Сообщение из общего чата чирлидерш в Инстаграме. Сучка Эстер ДиАнджелис из параллельной группы решила вдруг выслужиться перед Мирандой и публично поздравила её с «заслуженным местом» флайера на будущем матче. Внутри всё забурлило, а кровь глухими ударами забила в виски. Лицемерные твари.       Не читая, я смахнула уведомление в сторону. Но пальцы на автомате открыли собственную страницу и лихорадочно погнали вверх список моих подписок, пока я не наткнулась на его имя.       Мы с Нишимурой были подписаны друг на друга уже месяца три, но за всё это время не обменялись ни одним блядским лайком, ни коротким сообщением. Просто обоюдная слежка в сети.       Я открыла его страницу. Серый кружок без фотографии. Страница полупустая — всего четыре публикации, которые этот ублюдок швырнул в ленту так, будто избавлялся от мусора в фотоплёнке. Но взгляд сам по себе намертво зацепился за верхнюю строчку. «Подписки: 1».       Сердце гулким ударом отозвалось прямо в горле, а во рту скопилась густая, горькая от таблеток слюна. Я ткнула на эту сиротливую единицу. Там высветился мой собственный аккаунт. Всего одна подписка на весь чёртов профиль.       Этот помешанный психопат полгода кривился при моём появлении, норовил плюнуть в морду и стирал зубы от раздражения, когда я беспардонно запрыгивала бёдрами на его стол. Но сам, сука, добровольно превратил свою ленту в мой персональный алтарь. Нишимура запер себя в клетку со мной задолго до того, как мы впервые переспали.       Я судорожно ткнула на значок сообщения, надеясь выплеснуть туда всю накопившуюся злость, но приложение выдало ошибку. Ублюдок закрыл директ. Параноик чёртов — запер все блядские двери изнутри, превратив свой аккаунт в заброшенный склеп с моими фотографиями. Ему даже написать было нельзя. Оставалось только смотреть.       Внутренности задрожали в такт бешеному пульсу, когда по башке, словно колоколом, ударило дикое, будоражащее осознание: моя власть над ним куда сильнее и куда опаснее. Вдоволь насытившись тем, что я там одна-единственная, я закрыла вкладку и вернулась на главную, к его постам.       На самом дне висело короткое видео трёхлетней давности. Нишимура здесь был совсем другим — ещё не обкромсал свою рваную чёлку, свисающую до ресниц. Длинные пряди чёрных, блестящих волос болтались у кончика носа. В ухе, которое находилось ближе к камере, остро блестели три серебряные серёжки — две в мочке, одна в хряще. Я понятия не имела, что у него проколоты уши; этот скрытный придурок никогда не надевал побрякушек в университет. Его расслабленные глаза лениво пялились в объектив, а сам он зарывался длинными, жилистыми пальцами в густой затылок, поправляя непослушные пряди.       При виде этого движения мой собственный скальп глухо запульсировал, отзываясь диким, фантомным зудом у самых корней. Натянутая кожа на черепе загорелась от конвульсивных, подкожных толчков, подгоняя к вискам горячую кровь. Сука, самое настоящее насмехательство: он так непринуждённо перебирал свои целые, блестящие локоны на архивном видео, пока я заживо гнила от удушающей паранойи в реальном времени. Из-за него.       Его пухлые, упругие губы лоснились розовым, натуральным блеском в жёлтом комнатном освещении. Как же я, блять, скучаю по ним. По их горькому вкусу, по их требовательному, жадному давлению, когда он начинает буквально сжирать мой рот в поцелуе.       Я листнула чуть выше, нажимая на следующую публикацию. На ней Рики сфотографирован в пол-лица, лёжа, натянув на башку капюшон серого худи. Левый глаз закрывала густая чёрная прядь, свисающая до переносицы, а правый — с ярким, неестественным отблеском лампы в расширенном зрачке — смотрел прямо в камеру. Россыпь мелких, тёмных родинок на фарфоровой коже здесь была видна невооружённым взглядом. Словно жирные кляксы чёрной туши, случайно оставленные на белоснежном полотне ватмана.       Хотелось оставить мокрый поцелуй на каждом из этих пятнышек, облизать эту бледную, впалую щёку и покрыть всё его лицо липкой, тягучей слюной. И опять эти розовые губы, которые тронула лёгкая, едва заметная ухмылка. Верхняя губа топорщилась от этого неестественного, пухлого объёма.       Сука, от одного только вида и воспоминания о том, как он ими жрал меня под столом, заставляя выгибаться и хрипеть от адреналина, внизу живота завязался тугой, жгучий узел, выжигающий внутренности до самой матки. Экран телефона мгновенно запотел от моего лихорадочного, рваного дыхания.       Третьим постом было относительно недавнее селфи. Рики стоял в каком-то заплёванном общественном толчке. Заляпанное серыми разводами зеркало, дешёвая белая плитка на заднем плане и он — как инородная, чёрная тень на фоне этой давящей, белёсой обстановки. Он стоял в синем худи, капюшон которого мягкими складками распластался по худым плечам.       Под тканью вырисовывались острые ключицы, а по ним тонкими змейками спускались две серебряные цепочки. Без своих очков, которые обычно будто намертво приклеены к переносице. Чёрная копна волос с чёлкой взъерошена так, будто он только что оклемался в этом нищенском толчке. Из-за крупного ракурса один его глаз закрывал чёрный корпус телефона, а второй — скосился к экрану.       Мой голодный взгляд намертво прилип к его огромной ладони с длинными пальцами, которыми он полностью сжал телефон, и аккуратным ногтям. На кисти продавливались тонкие очертания фаланг и розовых костяшек с синюшными проводами вен. Кожа там казалась сухой, натянутой до предела.       Я издала глухой, сдавленный стон, который утонул в тишине пустого салона. Моя ладонь на автомате скользнула вниз, под джинсы, сдвигая ткань трусов и погружаясь в горячую, липкую влагу. Сука, всё бы сейчас отдала, чтобы именно его длинные пальцы грубо вошли внутрь, по самое запястье утопая в густой смазке. Я до одури чётко представила это болезненное трение костлявых фаланг, нагло вбивающее меня в кожаное сиденье, мокрое от пота и выделений. Фантазия сработала как чёртов детонатор: я начала лихорадочно, рвано двигать ладонью, до костного хруста выгибаясь на кожаном кресле.       От конвульсивного толчка бёдер рука, державшая телефон над лицом, дрогнула. Скользкий палец мазнул по экрану, и перед глазами развернулся последний пост в его профиле. Серия из четырёх кадров из фотобудки.       Рядом с Нишимурой была какая-то девчонка. Рандомная брюнетка с обрубленным, неровным каре и короткой прямой чёлкой — болезненно худая, с мертвенно-белой кожей, словно призрак. Рука под джинсами продолжала одержимо, вслепую натирать клитор, пока я впивалась взглядом в раскадровку снимков.       На первом они обнимались. На втором — Нишимура с какой-то извращённой, животной яростью кусал её за тонкое плечо, вонзая резцы в белую плоть. А она жмурилась — то ли от боли, то ли от кайфа. На третьем она целовала его в сухую щёку. А на финальном, четвёртом, — они самозабвенно сосались, чуть ли, блять, не трахались перед этой камерой. Размазывали слюну по мордам и наигранно закрывали объектив ладонями.       В тот момент внутри меня будто ядерный фугас рванул. Дикая, удушливая ревность смешалась со злым, извращённым возбуждением. Меня до коликов под рёбрами заводил ряд этих сраных снимков. Горло сдавило судорогой. Волна болезненного собственничества ударила под дых, заставляя лёгкие склеиться. Я буквально гипнотизировала экран — то место, где Нишимура сминает губы этой бледной хтони в голодном поцелуе. И эта невыносимая, грязная обида заставила пальцы двигаться с утроенной силой.       Я резко толкнула указательный и средний глубоко внутрь. Ревностное безумие полностью подчинило разум, отключая остатки здравого рассудка. Я дрочила на фото Нишимуры с какой-то левой тёлкой. Жёсткие, наращённые ногти — длинные, с острыми углами квадрата — безжалостно кромсали нежную слизистую при каждом новом толчке. Внутри всё полыхало дикой, режущей болью, которая мгновенно смешалась со скользкой, горячей влагой.       От резких толчков крови в череп тут же бабахнуло болевой вспышкой от подскочившего давления. Лицо горело, затылок елозил по кожаному подголовнику, а шея неестественно выгибалась от каждого нового, глубокого проникновения. Корни волос невыносимо зудели изнутри, словно под кожу запустили сотню голодных насекомых. Запретный кайф мешался с этой рвущей на части болью, превращаясь в уродливую, самопальную анестезию: я пыталась выжечь образ этой неизвестной девки, наяривая на её же снимок.       Я до крови прикусила кончик языка, чувствуя металлический привкус во рту. Экран телефона давно погас, поэтому я просто мастурбировала, плотно зажмурив глаза. На веках отчётливо проявился облик Нишимуры с этой сукой, выжженный в памяти минутами ранее. Я судорожно пыхтела, трахая саму себя на образ, где он целует другую. Не просто целует, а делает это с небывалой любовью.       Разрядка накрыла так же резко, как удар током от оголённого провода — быстро, злобно, без капли тепла. Телефон с грохотом выскользнул на пол из забившейся коликами руки. Мышцы ног свело спазмом, лобок обожгло изнутри, и я замерла, тяжело дыша и вперив сонные глаза в низкий потолок машины. Через секунду эта мимолётная вспышка облегчения исчезла так же быстро, как и появилась. Накатила тяжёлая, вязкая пустота. Никакого избавления — только липкие пальцы, ноющая мигрень и клокочущая внутри ревность. Суррогат близости с Нишимурой не сработал.       Мне позарез нужен был живой Рики.       Успокоив загнанный пульс, я со стоном перевалилась через коробку передач, шаря испачканными пальцами по резиновому коврику под педалями. Обмякшая кисть кое-как нащупала телефон, который теперь разрывался от уведомлений из группового чата чирлидерш. Но это было последним, что меня сейчас волновало. Гораздо важнее было наконец позвонить этому ублюдку и поинтересоваться, где его черти носят.       Я поднесла тусклый экран ближе к залипающим глазам, листая бесконечные контакты в телефонной книге. Наконец под пальцем мелькнуло имя Нишимуры, занесённое часом ранее. Я сразу же нажала на вызов, готовая с ходу начать его отчитывать. Но вместо ответа — долгие, капающие на мозги раскалённым воском гудки, пугающим эхом отскакивающие от стёкол Мерседеса.       И так по кругу. Первый звонок. Второй. Десятый.       Пальцы за это время будто приросли к замурыженному дисплею, наизусть заучив, где находится зелёная кнопка. Я завела мотор одной рукой, пока второй продолжала терроризировать трубку. На автопилоте гнала машину по вечерней автостраде, лихорадочно вжимая горячий экран в онемевшее ухо. Но блядская сеть раз за разом выплёвывала бездушное: «Абонент недоступен».       Я обрывала номер Рики денно и ночно, до онемения в подушечках пальцев и гулкой вибрации в ушах. И в каждой длинной, гудящей ноте мне мерещился зловещий шёпот отца. Набатом повторялась одна и та же фраза, насмерть въевшаяся в подкорку: «Твоя поганая плоть будет молить о пощаде на коленях, пока ты не искупишь каждую каплю этого позорного греха перед Господом. И об этом щенке можешь забыть. Больше ты его никогда не увидишь, Даниэль».       Внутри всё перетягивало знакомой, удушливой паранойей. Все сорок восемь часов в неведении мой мозг непрерывно генерировал тревожные, абсурдные мысли о том, что благочестивые предки снова всё пронюхали. Воспалённому сознанию казалось, что Нишимуру стёрли точно так же, как когда-то Кристофера. Упаковали самолётом до Японии, не оставив ни записки, ни шанса попрощаться. Снова отобрали то единственное живое, что я успела себе урвать. Из глаз лило так, будто внутри прорвало какую-то гнилую дамбу. Этот психоз не прекращался ни днём, ни ночью.       Помню, как на исходе тридцатого часа разрывающей тишины в трубке у меня окончательно сорвало резьбу. Я сидела в сухой душевой кабине, прямо на ледяной керамической мозаике, завернувшись в несвежую простынь. И методично, прядь за прядью, уничтожала собственную голову. Капсулы кератина, на которые я убила полторы тысячи долларов и три часа времени, безжалостно летели на холодный поддон.       Приклеенные к родным волосам, они поддавались с трудом. Пальцы дрожали и скользили от пота, выступившего от перенапряжения и животного страха, поэтому я помогала себе зубами. Перехватывала передними резцами свисающие у лица длинные пряди, намертво зажимала искусственные волосы во рту и со всей дури дёргала головой назад, одновременно толкая лоб ладонью.       От пустых кафельных стен отскакивал мерзкий, хрустящий треск — с таким звуком обычно ткань расходится по шву, когда её нещадно рвут пополам. Это лопались мои собственные луковицы, силой выдираемые из воспалённой, горящей кожи, когда рот выплёвывал очередной донорский локон.       Сука. Из-за этой тощей, очкастой твари, торчащей двое суток неизвестно где, я была готова превратиться в уродливую, облезлую куклу с оторванной головой, которую обычно швыряют на дно коробки. Потому что в сам череп было вбито знание: этот поехавший ублюдок примет меня даже такой. Даже плешивой, с пылающим, покрытым бурыми точками скальпом.       Самое пиздецовое, что в те моменты отчаяния мне не было больно физически. Маниакальный психоз работал как анестезия: каждая новая вспышка резкой боли в черепе приносила кратковременное облегчение. Будто вместе с корнями я выдирала саму память о Нишимуре.       На кафельном полу высилась густая коричневая куча спутанных волос. Макушка горела алым пламенем, покрасневшая кожа точечно пульсировала, оставляя на башке только воспалённые пустоты. Когда этот судорожный сеанс медитации подошёл к концу, я сгребла в охапку этот клубок и смыла его к чертям в унитаз.       Но вода пошла верхом, подступая к самым краям фаянса и угрожая затопить туалет. Тогда я схватила ёршик и начала остервенело проталкивать волосяную массу в колено слива. Воспалённые глаза с лопнувшими капиллярами тупо пялились, как в канализацию со второй попытки уплывают мои бабки и остатки здравого рассудка, который Нишимура успел высосать из меня за считанные дни.       Какого хера мне вообще не всё равно, жив он или сдох? На почве этого двухдневного бессонного марафона я перестала жрать. Кусок в горло не лез. Привет из далёкого детства — моя анорексия, дремавшая лет с тринадцати, вылетела наружу, стоило реальности пойти по пизде. Мозг мгновенно вернул заезженную паттерну: если ты не можешь контролировать Нишимуру — контролируй свой желудок. Органы послушно сжались в сухой, плотный комок, отторгая даже запах еды.       Вместо завтраков и обедов я снова начала курить. Полтора года блядской завязки и правильного рациона ради идеальной формы и места в команде чирлидинга смылись в унитаз за одну ночь. Никотин ни черта не успокаивал, от дешёвого табака тошнило ещё хлеще, во рту стоял кислый привкус курева, а от одежды разило как от привокзальной курилки. Но я продолжала с завидным упорством забивать едкий, ядовитый дым в пустой желудок, надеясь выжечь им удушливую пустоту внутри. Сигареты и паранойя стали новым рационом.       Особенно когда перед глазами всплывала картина, как он валяется где-то в канаве. Или как загибается от передоза, захлёбываясь в собственной рвоте. От этих навязчивых, тошнотворных мыслей я напролом летела к толчку, выворачиваясь наизнанку от этой сраной мути, которой была забита голова.       Морда отекла и побледнела. Лицо превратилось в плоское пятно с огромными, как вокзальные часы, кругами синяков. Наращённые ресницы клочьями повылезали, оставляя плешивые прогалы. Желудок был пустой, так что меня просто рвало горькой, обжигающей желчью. Ядовитая кислота била в носоглотку, выжигая рецепторы и слизистую.       Даже транквилизаторы вперемешку с антидепрессантами не переваривались, мгновенно выходя наружу раскисшими белыми хлопьями, стоило мне залить в себя хоть стакан воды. Спазмы сдавливали рёбра, скручивали желудок в тугой узел до такой степени, что я просто обессиленно лежала лицом на ободке, задыхаясь от собственной немощи и утирая слюни дрожащей ладонью.       Это были сорок восемь часов абсолютного небытия.       И когда сегодня я увидела этого отморозка у входа в университет, то почувствовала небывалое облегчение, которое быстро сменилось всепоглощающей яростью. Блять, словно жопой чуяла, что должна одеться по-человечески — вернуться в свою родную провокационную броню.       Моё доведённое до нервного срыва сознание металось между двух огней. С одной стороны — приласкать, отогреть и расцеловать, с другой — просто убить его нахер. Выцарапать глаза и засадить острый каблук прямо в яйца, чтоб неповадно было. Разорвать его худосочную тушу, еле держащуюся на ногах, на мелкие куски и скормить уличным собакам. А затем собрать, починить, склеить. Привести его обратно к жизни. Завести его изношенное сердце снова.       Он стоял чуть поодаль и жадно буравил меня тяжёлым взглядом из-под наплывших, чёрных бровей. Сука, будто это я провалилась сквозь землю на двое суток. Вымокший до нитки мешок с костями. Чернее смерти. Только блядский леопардовый галстук на бёдрах и бордовая сумка выбивались из этого ебучего траура. Из-за замусоленных диоптрий его бешеные глаза еле проглядывались.       Он трясся от каждого дуновения ветра и шугался всем телом мимо проезжающих машин, чьи колёса со скрежетом разрезали лужи. При виде того, как он упорно подавлял кашель, отчего его грудь выгибалась вперёд, слова Миранды окончательно обрели плоть. Он торчал. Беспробудно, блять, валялся в своей конуре и медленно усыхал, пока я места себе не находила, выворачиваясь наизнанку от дичайшего стресса.       Этот придурок даже докурить мне не дал — молча подошёл и уволок с парадного крыльца в сумрак под трибуны стадиона. Там чёрт ногу сломит, темнота хоть глаз выколи. Но даже в этой непроглядной темени, пока я стягивала вымокшую кофту с его исхудавших плеч, мой взгляд намертво въелся в раскуроченную вену на правом предплечье. Точно там же, куда я кусала его в запале. Пазл мгновенно сложился.       Полез по вене в первый раз в жизни — это было видно сразу по тому, как криво и неумело он разворотил себе руку. Не сумел нормально зайти, пустил половину грязного раствора под кожу, устроив там локальный ад. Ублюдку явно жить надоело, раз творит такую отъявленную херню. И откуда он вообще достал этот сучий, неочищенный героин?       В полумраке я сумела выцепить, как небольшой вздутый кратер покрылся сине-черной коркой, будто туда дешёвых чернил впрыснули. Это было до опизденения мерзко. Оставшиеся задатки здравого смысла монотонным гулом твердили отдёрнуть от него руки и уйти, не оглядываясь. А разодранное ожиданием сердце тяготело прильнуть к ране щекой, зализать и расцеловать воспалённую, стянутую кожу вокруг сочащегося сукровицей очага.       Я осторожно задела большим пальцем эту липкую, тёплую корку. Нишимура шикнул сквозь тесно сжатые зубы, но даже не дёрнулся. Позволял мне препарировать его гниющую, нуждающуюся плоть. Ноздри заполонил знакомый, приторно-химический шлейф, испаряющийся с его кожи. Этот запах ни с чем не спутать. Чёртова дешёвая дурь.       Я, блять, слишком хорошо знала анатомию распада торчков. Кристофер тоже был таким. Только гонял не по вене, а жёстко пылесосил какой-то дешманский кокаин, купленный на выручку с продажи травы, а после — героина. Бывало, что мы с ним вместе упарывались у него дома. Он чертил эти белые дороги, профессионально орудуя пластиковой картой по гладкому зеркалу.       Но Монтессори остался в прошлом, похороненный на дне сознания под грудой обид и недосказанностей после своего исчезновения. А этот гниющий заживо психопат стоял прямо сейчас передо мной — уязвимый и выпотрошенный. И мне хотелось сожрать его целиком. Поглотить за один раз с головы до ног, чтобы оставить его внутри себя.       Вязкое болото воспоминаний, в которое я провалилась всего на несколько секунд, моментально схлопнулось, стоило хриплому, прокуренному голосу Нишимуры разрезать душную тишину. Наваждение мгновенно испарилось, вышвыривая меня обратно в ледяной сумрак под трибунами. — Я выебать тебя хочу, Вега, — глухо прорычал Рики, утыкаясь носом в макушку. Проплешины, скрытые под оставшейся густотой волос, обожгло горячим, бешеным дыханием Нишимуры, который всем своим израненным, дрожащим естеством вжался в меня. — Чтобы ты под моим весом хрустела. А ты мне про поцелуи.       С моих искусанных губ со свежей запёкшейся коркой сорвался пронзительный, утробный стон. Пальцы вяло соскользнули с его затылка и судорожно впились в бледную спину, как за спасательный круг. Под липкой, раскалённой кожей от загнанных вдохов Рики отчётливо перекатывалась торчащая цепь позвонков. Он собственнически вжимался полусогнутым коленом между моих ног, а я тщетно пыталась взобраться на него, обхватив икрами бёдра, чтобы не наебнуться. Тонкие каблуки скрежетали по бетону, норовя сломаться на каждой шероховатости. — Одно другому не мешает, Нишимура, — выдохнула я, поднимая на него полузакрытые глаза. Его зрачки блеснули опасной чертовщиной, сожравшей остатки здравого смысла. Хотя этот ублюдок, судя по всему, давно проебал свои хвалёные мозги на отходняках.       Его левая ладонь тут же зарылась в копну волос на моём затылке. Длинные костлявые пальцы намотали остатки шевелюры на кулак и больно рванули назад. Из горла от неожиданности вырвался судорожный хрип, который ударивший Нишимуру прямо в нос утробным теплом. Губы сами разомкнулись от бешеного натяжения скальпа, а пустоты с запёкшейся сукровицей больно потрескались, пульсируя огнём. От этой резкой боли у меня на долю секунды потемнело в глазах, заполнив сетчатку слепым белым шумом. Мерзкий, ржавый свербёж наотмашь ударил по барабанным перепонкам.       Нишимура не произнёс ни слова. В этот момент ему нахер были не нужны блядские разговоры. Он молча, с какой-то дикой, животной нуждой толкнулся вперёд, сжирая разделяющее нас расстояние и выбивая остатки воздуха из склеившихся лёгких. Его губы — сухие, шелушащиеся, в мелких трещинах — жадно впились в мои, размыкая податливую розовую плоть проколотым языком. Металлическая головка штанги полоснула по нижней губе, на которой только схватилась кровавая корочка после укуса, оставленного Нишимурой пару минут назад. Рот прошило тупой болью, а губы конвульсивно сжались вокруг чужого языка, чуть прикусывая напряжённую мышцу и натыкаясь зубами на пирсинг.       Мои обмякшие ладони заметались по его худым плечам, не зная, куда приткнуться, и обессиленно сползли вниз. Ногти полосовали бледную кожу на его спине, до крови сдирая мелкие родинки и собирая под пластины налипшую цементную пыль подтрибунного подвала. Болевые вспышки заставляли Рики судорожно выпячивать лопатки — они ходили ходуном, уродливыми острыми углами натягивая пергаментную кожу, словно пытаясь проткнуть её изнутри. Я скребла пальцами вверх по его хребту, пока не наткнулась на торчащий шейный позвонок, который влажно перекатился под моими подушечками от удушающего напора.       Это был пиздецки вымученный, голодный поцелуй, но в нём вовсю сквозила извращённая, болезненная нежность. В каждом судорожном движении его губ, в каждом шершавом мазке языка по моим дёснам читалась дикая человеческая потребность. Потребность в тепле и блядском принятии.       Нишимура всем своим лёгким, исхудавшим весом напирал на меня, размазывая липкий аммиачный пот по моей коже, будто желая слиться в один порочный, сломанный организм. Каждый удар его заведённого сердца гулким, болезненным эхом отскакивал от моих рёбер, насильно подстраивая мой собственный пульс под этот сумасшедший ритм.       Сухой, шершавый, как наждак, язык Нишимуры толкался внутрь так глубоко, что у меня перехватывало дыхание, а к горлу подкатывал спазматический комок. Он размазывал вязкую, еле выделяемую слюну по моим зубам, и глухой металлический стук пирсинга по белоснежной эмали отдавался тошнотворной вибрацией прямо в череп. Рики втягивал мои губы с какой-то безумной, изголодавшейся силой, будто пытался высосать из меня всю влагу, которой сам лишился на проклятых героиновых кумарах. Его левая рука, глубже зарывшись пальцами в остатки волос, с силой рванула затылок вниз.       Тонкая кожа на шее натянулась тугой струной, обнажая очерченную гортань с мелкими, набрякшими венами. Я открыла рот ещё шире, до тошнотворного хруста в челюстных суставах. Даже Рики вздрогнул от этого пронзительного треска, притираясь кончиком носа к моему. Нам обоим было нечем дышать — переработанный кислород застревал в лёгких непроходимым комом. Но истерзанные губы отчаяннее вжимались друг в друга, норовя задушить нас обоих в этой пугающей, звериной нежности.       Его напряжённый стояк нагло притирался к поясу мокрой юбки-карандаша, которая уже полностью собралась гармошкой на талии. Плотная, грубая ткань его ширинки елозила по моему животу, при каждом движении цепляя собачкой молнии побрякушку на пирсинге в пупке. Железо натягивало кожу до резкой боли, но мне было плевать. Сука, единственное, о чём я могла думать ватным, наэлектризованным мозгом — это то, когда же Рики наконец войдёт в меня и грубо вытрахает всю задавленную нежность, невыплаканные слёзы, комом приросшие к горлу, и удушливую паранойю.       Нишимура маниакально, до нехватки воздуха всасывал и прикусывал мой язык, заставляя обессиленно скулить ему в рот. Мой позвоночник неестественно выгибался в пояснице, а грудь ещё упрямее впивалась в его торчащие рёбра. Наши подбородки исступлённо, с глухим, костным стуком бились друг о друга при каждом заходе языка чуть дальше челюстной дуги. Каждый тупой удар рикошетил прямо в набухший, залитый смазкой клитор, заставляя со всей дури сжимать бёдра вместе, чтобы позорно не кончить от простого поцелуя. Челюсть Рики судорожно ходила ходуном от кумарного тремора, превращая поцелуй в изнуряющую, болезненную борьбу.       Его сведённые тремором пальцы выпутались из волос. Разодранная кожа головы зашлась бешеным пульсом, сгоняя горячую кровь к повреждённому скальпу. Рики резко подцепил воротник рубашки, бесполезно болтающейся на моих локтях. Одним рывком он заставил меня оторвать ладони от его спины. Мои ногти в последний раз со скрежетом проехались по его хребту, сдирая тонкий верхний слой фарфоровой кожи и оставляя бледно-розовые ломаные полосы. Он рвано выдохнул носом прямо мне в лицо, реагируя на моментальный приступ боли, и ещё глубже вбился языком в широко раскрытый рот.       Я покорно выпрямила руки, позволяя ему избавиться от мешающей мокрой ткани. Нишимура слепо рванул рубашку с оторванными пуговицами. Дёрнул так резко, что мои локти встретились за спиной, больно стукнувшись костями. Гулкая, болезненная вибрация сразу же проскочила по всему телу, уходя в пальцы ног. Белый хлопок беспрепятственно соскользнул с вывернутых кистей и плашмя упал на сырую землю, моментально впитывая бурую дождевую грязь.       Его ладонь поползла выше, чертя невидимую линию от ложбинки моей груди к горлу. Шейные сухожилия натянулись до предела, перекатываясь под тонкой кожей при каждом наклоне головы в жадном поцелуе. Длинные пальцы Нишимуры прошлись вверх по выпирающим костям, пока не наткнулись на узел тонкого чёрного галстука, повязанного на моей шее. Он зацепил ткань короткими ногтями и одним бешеным рывком потянул шёлк на себя, заставляя меня судорожно хрипнуть и пустить тонкую струйку слюны на подбородок. Кислорода катастрофически не хватало, а этот упырь сдавил гортань импровизированной удавкой так, что в ушах зашумело.       Через секунду он ослабил хватку, растягивая куцый узел, который я наспех завязала дома у зеркала в ванной, и стянул шёлковый лоскут через мою голову. Наши губы на мгновенье разомкнулись, пока он пытался продеть галстук сквозь длинные волосы. Я сиротливо смотрела на него из-под облезших ресниц, наблюдая за тем, как его острый кадык сухо сглатывал остатки слюны. Рот дико пульсировал, губы налились кровью. Я добела сминала мягкую розовую плоть в ожидании возвращения его напористого, лихорадочного тепла.       Когда галстук наконец отлетел куда-то в темноту, Рики снова толкнулся языком в мой рот, разлепляя склеившиеся губы. Его лоб со всего маху стукнулся о мой, и тупая боль в черепе отозвалась в пульсирующих висках. Чёрная взъерошенная чёлка Нишимуры приклеилась к моей коже, с которой маленькими ручьями стекал пот вперемешку с дождевой водой. Он глухо, надломлено замычал, зажмурившись, а язык полоснул холодным пирсингом по моему размякшему нёбу. Кажется, болезненная вибрация от удара кости о кость вышла далеко за пределы наших спаянных тел, отзываясь железным дребезжанием несущих балок за моей спиной.       Не размыкая поцелуя, Рики спустился ладонями ниже, огибая пальцами мой хребет. Кожа сразу же покрылась сеткой крупных мурашек. Он слепо шарил по моей спине в поисках застёжки лифчика. Кружево уже давно перекрутилось тугой верёвкой и сползло куда-то к животу. Пальцы путались в лямках, липкий от пота металл крючков скользил и не поддавался из-за сорванной мелкой моторики. Ногти Нишимуры то и дело беспомощно скребли по моей горячей коже, тщетно пытаясь избавиться от куска ткани с поролоном.       Его правая рука двигалась медленно, болтаясь вдоль тела онемевшим балластом с растормошённой, чернильной веной. Похоже, пущенная под кожу часть раствора заклинила мышцы, но этот психопат, чертыхаясь и утробно рыча прямо мне в зубы, упрямо вскидывал калечную конечность, цепляясь непослушными пальцами за упрямое кружево.       Он со злостью рванул ткань один раз, затем другой, теряя остатки терпения от собственного бессилия и лихорадочного тремора. Каждый раз, когда пальцы соскальзывали с застёжки, он со злости впивался зубами в кончик моего языка. Я утробно хрипела и хныкала, глубже зарываясь пальцами в его влажную макушку со слежавшимися волосами.       Окончательно потеряв контроль над своими трясущимися конечностями, Нишимура с мясом разорвал поцелуй. Между нами натянулась едва заметная, вязкая нить слюны. Губы продолжали пульсировать и гореть алым пламенем, а кровь резко прилила к лицу от недостатка кислорода, окрашивая щёки в позорный розовый румянец. — Да сука… Нахуя ты его вообще надела? — злобно выругался Рики, шумно хватая воздух саднящим, пересушенным горлом. Его раскалённое дыхание откуда-то из глубин лёгких прерывистыми толчками било мне прямо в лицо. Я судорожно заглатывала этот переработанный кислород, используя его горький, прокуренный выдох как суррогат прерванного поцелуя.       Одним мощным, конвульсивным рывком Нишимура разодрал застёжку на куски. Маленькие железные крючки с металлическим щёлканьем посыпались на бетон, звонким эхом отскакивая от пола. Тонкие кружевные переплетения ядовито-розового цвета зашлись сухим треском. Нити не выдержали звериного напора и разошлись ломаными линиями. Тонкие лямки, выпавшие из креплений, лопнули, больно полоснув меня по рёбрам. Разодранный в хлам лифчик упал вниз, прямо на грязные кеды Нишимуры. Поролоновые чашки лежали на его ногах, но он даже не думал смахнуть их в сторону. — Тебя, сукиного сына, ждала, — огрызнулась я, соскальзывая одеревеневшими пальцами с волос на его худые плечи и с силой стискивая их. Блять, мне хотелось облапать его всего, облизать, сожрать и присвоить себе. Хотя эта тощая наркоманская туша и так уже по праву принадлежала мне. — Хотела понравиться.       Лёгкие на мгновенье сдавило в тиски от сырого, холодного уличного воздуха. Его большие ладони накрыли обнажённую грудь, грубо притираясь к соскам. Я чувствовала каждую линию, каждый залом его тяжёлой пятерни. Грудь судорожно вздымалась от холода, а вставшие, напряжённые соски упрямо наливались кровью, норовя проткнуть насквозь его липкие ладони.       Сука, я на этот злоебучий комплект четыреста долларов потратила. Предки всё же не забывали обо мне — каждую неделю высылали чек на две тысячи. Знали бы эти хреновы святоши, на что я спускаю их награбленные зелёные. Для этого пришибленного старалась вырядиться. А он, как одичалый пёс, рвёт своими лапами всё, к чему прикасается.       И меня скоро разорвёт.       Безжизненные, мутные глаза Нишимуры со зрачками-блюдцами наблюдали за тем, как его собственные ладони сминают мягкую плоть. Будто это были не его руки, а чьи-то чужие, подброшенные. Его ногти глубже впивались в смуглую кожу до побеления, прощупывая грудные кости. Плотная кожа сосков больно изнывала, отзываясь пульсацией глубоко в тазу. Трусы насквозь были мокрыми, влага уже сочилась по внутренней стороне бедра. Сука, ну когда уже он в клочья разорвёт шлюшью сетку на колготках и стянет этот вымокший кусок шёлка?       Он мял мои сиськи так грубо и отчаянно, словно никогда раньше не прикасался к женщине. Смотрел исподлобья, ловя каждую мою реакцию — проверял, ломает ли меня. И меня не просто ломало — меня, блять, плавило изнутри раскалённым паяльником. Все внутренности сжимались в такт его ладоням, а сухие, взбухшие соски сами тёрлись о его шероховатую кожу. — Ты мне без одежды больше нравишься, — сипло выдавил Рики, и его сведённая тремором челюсть снова клацнула в такт его словам.       Не успела я разомкнуть губ, чтобы ответить, как он мёртвой хваткой вцепился жилистыми пальцами в мою задницу, крепко сминая плоть. Ногти заскоблили по смуглой коже, будто Нишимура хотел оторвать по куску мяса из каждой ягодицы. Я крепко схватилась за его шею, мимолётно скользнув по бледно-бордовому синяку от ремня. Тому самому, из душевой. Рики с утробным, звериным рыком рванул моё обмякшее тело на себя и мощным тараном попёр вперёд. Его ноги надрывно шаркнули по бетону, не поднимая подошв. Мои бордовые, промокшие насквозь туфли беспомощно скрежетнули по цементной крошке в такт его тяжёлым шагам. Пальцы ног стремились прорваться сквозь открытые мыски, под диким давлением разрывая кожаные ремешки. — Лёгкая, блять, как дохлая птица, — сипло прорычал Рики прямо мне в шею, перехватывая руками мои бёдра повыше и надсадно прогибаясь в пояснице. — Совсем не жрёшь что ли?       От его слов и этой ублюдской, своеобразной заботы внутри всё перевернулось. Я импульсивно дёрнулась в его железной хватке, со всей дури всаживая каблук прямо в его пальцы ног. Кожа на обуви мягко продавилась, втягивая в себя шпильку, и я почувствовала кость его большого пальца. Рики утробно зашипел, но хватки не ослабил — пальцы на ягодицах сомкнулись ещё сильнее, до хруста в суставах. — Да, кусок в горло не лез, пока одного ублюдка-наркомана ждала, — огрызнулась я, до крови впиваясь в его плечи и с силой отряхивая со своего лица его мокрую чёлку.       Вместо ответа Нишимура глухо рыкнул — злобно, остервенело — перехватывая меня под задницу ещё выше. Секунда — и Рики со всего маху впечатал меня спиной в ледяную железную балку. Я со звоном ударилась затылком, в глазах на мгновенье помутнело. Оторвав кисть от изгиба его шеи, я принялась растирать ушибленное место подушечками. Тяжёлые веки еле разлепились, ресницы задрожали, и я вновь увидела одичавшую морду Нишимуры перед собой.       Он буквально жевал свою нижнюю губу, наблюдая за тем, как я корчусь от боли. Ёбаный садист. От удара о железо позвоночник прошило ноющей болью, ушедшей в крестец, а сама несущая конструкция надломлено задребезжала где-то над нашими головами, вибрируя прямо в ушибленный затылок.       Зажав меня между своим костлявым телом и холодным швеллером, Рики окончательно сорвался. Вместо поцелуя он рвано подался вперёд и по-собачьи вцепился зубами в мою щёку, больно оттягивая плотную кожу. Я ломано всхлипнула от неожиданности, дёрнув голову вниз. Он, превозмогая боль в воспалённом предплечье, продолжал держать меня на весу. Его зубы нещадно терзали моё лицо, размазывая потёкший тональник и прочую химозную херню. Нишимура исступлённо накусывал кончик моего носа, оставляя на нём вязкую слюну с привкусом кислятины и таблеточной горечи. Покрывал горячими, голодными поцелуями кожу под глазами, резко обрывался и спускался ниже, к подбородку.       Твёрдые резцы жадно сжались вокруг острой кости подбородка, отчего я хрипло выдохнула, ещё отчаяннее вжимаясь в него всем телом. Когда он наконец разомкнул сведённые судорогой челюсти, то незамедлительно начал покрывать искусанную кожу торопливыми, невесомыми поцелуями. Горячие губы нервно метались по лицу, не зная, где задержаться — на щеках, носу или лбу. Я была готова проткнуть его собственными ногтями: близости кожа к коже казалось катастрофически, блять, недостаточно. Я хотела чувствовать его целиком. Каждой молекулой своего истосковавшегося тела. — Всё ещё просто нравлюсь, Нишимура? — мой сорванный голос со скрежетом прорезался в полумраке, заставляя пересохшее горло зайтись в сухом кашле.       Сука, я была готова вечно слушать его блядские, сказанные в оргазмическом запале слова о любви. И этот раз не был исключением. Мне казалось чертовски мало его признания. Я до дрожи хотела подтверждения собственной уникальности. Хотела, чтобы эти пухлые, лоснящиеся слюной губы повторяли одно и то же на репите. — Да люблю-люблю, — не отрывая губ от моей кожи, выдохнул он. Безжизненный, но пугающе честный шёпот заставил аритмичное сердце пропустить удар, а матку — судорожно сжаться. — Не скули только.       Его язык горячо мазнул по моим дрожащим векам, спускаясь тонкой, влажной дорожкой по правой щеке. Член, натянувший плотную джинсу ширинки, глухо и монотонно бился о моё лоно, готовый прямо сейчас войти внутрь. Но Нишимура не спешил — он растягивал мою препарацию, смакуя её как дань Всевышнего. — Сука. Мне от твоего запаха башню рвёт с потрохами. Парфюм сменила? — его лицо плавно опустилось на уровень моей шеи, зарываясь в натянутый изгиб гортани.       Рики сделал один тяжёлый, судорожный вдох, шумно втягивая воздух ноздрями чуть ли не до желудка. Я замерла, крепче впиваясь пальцами в его плечи. Заметил ведь всё-таки. Несмотря на то, что его кумарит не по-детски.       Раньше от меня за километр разило тяжёлым, удушливым шлейфом пачули вперемешку с приторной ванилью. Этим ароматом я беспрестанно пользовалась со времён старшей школы. Кристофер однажды сделал мне дорогой подарок на семнадцатилетие. Я была готова убить его за то, что он спустил бабки, заработанные на своих барыжьих делах, на мою блядскую подростковую мечту. Мне до сумасшествия нравились эти подвально-древесные, плотные ноты пачули, отдающие смолой, и то, как мягкая ваниль позже проявляется на коже ароматом сухого белого шоколада.       Но всему когда-то приходит конец. Поэтому за эти выматывающие сорок восемь часов я решила кардинально сменить привычный образ. Захотела стать мягкой, блять, и беззащитной для этого придурка. Бросила новый флакон в корзину экспресс-доставки прямо между приступами рвоты, лишь бы перебить им гнилой запах паранойи. Свежий, холодный лотос и терпкий бергамот теперь намертво въедались в ноздри Нишимуры. — Привыкай, — с моих губ сорвался едкий смешок. Я до боли в суставах сжала его худые плечи, заставляя Нишимуру оторвать голову от шеи и снова смотреть мне в глаза. — Думала, ты любишь разнообразие. А тебя, оказывается, так легко выбить из колеи.       Я нагло подалась вперёд, обдавая его левое ухо лихорадочным дыханием. Язык сам вырвался наружу, и я мазнула слюной по мочке, нащупывая мелкие, затянувшиеся дырки от проколов. Вобрав мягкую плоть в рот, я начала посасывать её, выжимая из сдавленного горла Рики глухие, жалобные стоны. В этих сладких звуках смешалось всё: задушенная нежность, слепая злость и отчаянное бессилие перед моим отзывчивым телом. Я до хруста вонзила зубы в покрасневшую кожу, отчего Нишимура тупо ударился лбом о мою ключицу. Его ладони до побеления костяшек сжали мои бёдра, впиваясь кончиками пальцев в плоть сквозь сетку колготок.       Я с влажным чмоком выпустила мочку, размякшую в солоноватой слюне. Язык издевательски двинулся по острой линии его челюсти, ведя прямо к подбородку. Настала моя очередь терзать его зубами. Я чередовала мягкие, почти невесомые мазки с колкими, остервенелыми покусываниями. Нишимура судорожно хватал спёртый воздух в лёгкие, так же быстро выталкивая его наружу.       Влажная плоть шершаво мазнула по родинке, вкраплённой с левой стороны его подбородка. Это блядское коричневое пятнышко не давало мне покоя целых полгода. И теперь я полноправно могла его кусать, целовать и облизывать, намертво метя свою территорию. — Блять, Виксен. Стёр бы тебя в порошок и вынюхал подчистую, — сдавленным, хриплым голосом проскулил Рики, впечатывая мою голову обратно в балку. Мой язык напоследок смачно прошёлся по родимому пятну, оставляя каплю прозрачной слюны стекать вниз — от подбородка к дёргающемуся кадыку.       Его слова — своеобразное признание в любви — резанули без ножа где-то в лобковой кости. Узел в животе затянулся ещё туже, пережимая все остатки здравого смысла и инстинкта самосохранения. Я хитро, дразняще улыбнулась, прикусывая кончик языка между резцами.       Рики вновь намертво заткнул мой рот своим тяжёлым, наждачным языком. Он ворвался пиздецки обыденно и одновременно нагло, размазывая совместную вязкую слюну по зубам. Настойчивая мышца проникла далеко вглубь, заставляя меня давиться густой слюной и сильнее сжимать горло. — Я тоже тебя люблю, — с грязным чавканьем оторвавшись от его искусанных губ, выплюнула я. Бешеные глаза Нишимуры зловеще блеснули, а затем он, ведомый животным инстинктом, опустился к моей груди.       Не давая мне сползти по ржавому швеллеру вниз и окончательно содрать кожу со спины о мелкие шероховатости, Рики грубо высвободил мои ягодицы, которые буквально прилипли к ледяному, покрытому конденсатом железу. Его огромные, сухие ладони намертво перехватили тонкую талию. Нишимура рухнул на меня всем весом — так цепляются за край обрыва, боясь потерять единственную точку опоры.       Я инстинктивно вскинула ноги, судорожно обвивая икрами его тощие, неестественно выпирающие тазовые кости. Тонкие, острые шпильки безжалостно, с кожным хрустом впились в его ляжки, прорывая плотную, мешковатую ткань чёрных джинсов. Под его бледной, почти прозрачной кожей медленно, с тяжёлым натяжением перекатились бедренные мышцы, набрякшие и одеревеневшие от жёсткого кумара. Нишимура глухо, утробно зашипел сквозь плотно сжатые зубы, обдав горячим, кисловатым воздухом нежную кожу между моих грудей, но хватки не ослабил. Напротив: его цепкие пальцы с фанатичным остервенением вжались мои бока, проминая ткани вглубь, кажется, до самой брюшины и оставляя глубокие белые вмятины.       Рики функционировал на каком-то предельном, титаническом усилии, подгоняемый диким адреналином, который херачил по натянутым, как канаты, жилам вместо крови. Его лицо жадно, со стуком зубов вмялось в зону декольте, прямо под ключицы. Он сделал глубокий, прерывистый вдох с хриплым присвистом в пересохших лёгких, силой вбивая в ноздри мой изменившийся, пахнущий цветочной прохладой и чистотой запах. Горячий выдох обжёг липкую плоть, и кожа моментально покрылась болезненной гусиной кожей вперемешку с холодной испариной.       Крупная капля пота медленно поползла вниз по ложбинке, цепляясь за микроскопические волоски. Нишимура мгновенно заметил это движение. Из его сухой глотки вырвался низкий, вибрирующий стон, заставивший меня конвульсивно втянуть живот — пресс окаменел, обнажая жёсткий, угловатый рельеф кубиков. Его влажные, воспалённые губы быстро перехватили эту смачную каплю конденсата и с грязным, чавкающим звуком втянули её внутрь. Он хватал эту влагу так, словно подыхал от засухи в пустыне, и мои выделения оставались единственным доступным для него суррогатом жизни. — Скажи ещё раз, — выдохнул он прямо в открытые поры, не отрываясь от кожи и продолжая исступлённо слизывать кислый пот с моей груди.       Его язык действовал всей подошвой, жёсткими, широкими мазками собирая скопившуюся влагу, налипшую цементную пыль и горькие, маслянистые, въевшиеся в эпидермис остатки нового парфюма. Нишимура втягивал запах моей кожи до дурноты, до спазма в затылке, вылизывая меня подчистую. Закончив, Рики с силой притёрся обветренной щекой к моей грудине, размазывая терпкую, вязкую слюну по собственному лицу, а затем снова намертво прилип сухими губами к ложбинке.       Слова Нишимуры раздались в ушах как блядский, оглушающий колокольный звон, выбивающий последние крупицы разума. Я судорожно, со свистом втянула разрежённый воздух, чувствуя, как внутри всё скручивается от спазма, а низ живота клокочет тягучим возбуждением.       Позвоночник с костным хрустом выгнулся, а ногти впились в его худые плечи, натыкаясь на торчащую ключичную кость. Воздуха в лёгких не оставалось вообще, грудная клетка ходила ходуном под весом его черепа. Но его жалобная просьба, сквозившая скрытой уязвимостью, полностью расплавила меня изнутри. — Люблю. Люблю тебя, придурок конченый. Люблю, — меня словно заклинило на этой оголённой правде, которая эхом отскакивала от ржавых столбов и бетонного настила над нашими головами.       Я до хруста прикусила нижнюю губу, сдирая только что запёкшуюся, свежую корку и незаметно проглатывая кровь вместе со скопившейся тягучей слюной.       Эти блядские слова подействовали на него как электрический разряд, пущенный прямо в оголённые нервные окончания. Нишимура дёрнулся, вперив свои осатанелые, чёрные глаза мне в лицо. Утробно, по-звериному взвыл прямо мне в грудь и с новой, ещё более пугающей силой впился зубами в чувствительную, натянутую плоть. Он не просто целовал — он вжимался губами так глубоко, словно пытался прокусить грудную кость, добраться до самого сердца и выжрать это признание изнутри.       Его горячее, рваное дыхание обжигало истерзанную кожу, смешиваясь с едким запахом железа, мокрого бетона и свежего, солоноватого пота. Обветренные, но такие мягкие губы Рики голодно, с влажным скольжением поползли вправо, больно сминая нежную кожу передними резцами. Нишимура оставлял за собой сплошной, горящий след из багровых гематом, покрытых блестящей, густой слюной.       Его вспотевшие ладони, которыми он зажимал мою талию, двинулись выше. Длинные пальцы ловко зафиксировали моё обмякшее тело, до синяков впиваясь в пространство между выдавливающимися наружу рёбрами. Тяжёлый, влажный язык Нишимуры снова пошёл в ход — теперь уже совершенно безумно, без всякой системы.       Он начал пластать им наотмашь, вылизывая левую грудь. Рики жадно собирал выделяющийся конденсат, чертя слюнные дорожки против шерсти. Его язык всей подошвой вжимался в мягкую плоть, которую он фиксировал снизу жёсткими, костлявыми фалангами.       Нишимура вылизывал грудь снизу вверх, но принципиально, намеренно игнорировал твёрдые вершины, обходя их стороной. Рики прекрасно видел, как они добела наливаются кровью, как бешено пульсируют в ожидании его зубов, и издевательски чертил языком круги в паре миллиметров от них. Лишь щекотал натянутую кожу своим лихорадочным, аритмичным дыханием, заставляя меня буквально плавиться от этой пытки. Моя поясница с мясом оторвалась от мокрого, успевшего потеплеть от моей спины железа, и я неестественно выгнулась, желая насильно впихнуть изнывающий сосок ему в рот.       Но Рики только усмехнулся, выдыхая спёртый воздух в мокрую кожу. Упрямо гнул свою линию. Его движения — размашистые, жадные — влажными мазками оставляли на коже лоснящийся, липкий след от горьковатой, вязкой слюны. Жидкие капли его выделений медленно стекали вниз, обводя рёбра и тут же подсыхая на распалённой коже, оставляя после себя липкие, засохшие русла. Каждый небрежный мазок языка Нишимуры ощущался как высоковольтный удар током: кожа мгновенно стягивалась, реагируя острой, невыносимой пульсацией. — Ещё раз. Скажи ещё, — захлёбываясь моим запахом и собственной слюной, прохрипел он, но не дал мне вставить ни слова, потому что его рот сразу же, с глухим чавкающим звуком полностью поглотил мою правую грудь.       В секунду, когда его горячая, шершавая полость наконец обхватила изнывающую розовую вершину, меня прошило диким, спасительным облегчением. Шпильки, впитые в ткань на его бёдрах, дёрнулись вниз, утягивая грубый деним за собой. Удушливое напряжение в лобке мгновенно лопнуло, омывая внутренности волной чистой эйфории.       Он втянул плоть с такой собственнической яростью, что покрытая пупырышками ареола полностью исчезла в его рту. Рики принялся жёстко, ритмично сосать набухший сосок, который наливался кровью прямо у него за зубами. Нишимура создавал удушливый, болезненный вакуум, с воздушным сопротивлением втягивая щёки. От этих сумасшедших фрикций перед глазами поплыли чёрные, пульсирующие круги. Его острые передние резцы то и дело смыкались на самом основании вставшего, твёрдого как камень соска, норовя откусить и сожрать набрякший сгусток нервных окончаний.       Нишимура прикусывал эту несчастную, налившуюся дурной кровью горошину на самом пике натяжения, заставляя меня пискляво выть и выгибаться на весу. Дрожащие пальцы до хруста в суставах вколачивались в его худые лопатки, чтобы хоть как-то удержаться на весу.       Чувствуя, как мои ногти судорожно заскребли по его бледной плоти, отстранялся и нежно, почти бережно вылизывал истерзанную кожу, смачно смазывая её густой слюной, как анестетиком. Но эта тупая боль была неотделима от дикого, животного кайфа, который волнами пробивал тело до самых пяток. — А-а-ах, Рики. Люблю тебя, — единственные слова, сумевшие вывалиться из моей пережатой спазмом глотки.       Я запрокинула голову назад, встретившись ушибленным затылком всё с той же дребезжащей балкой. Но мне было плевать на боль, пронзившую череп и осевшую оглушительным лязгом на барабанных перепонках. Несколько мокрых, склеившихся прядей упало мне на лицо, неровными кончиками щекоча широко раскрытый рот.       Но Нишимура не думал останавливаться ни на секунду. Вылизав правую сторону до липкого, горящего глянца, он с мокрым, тяжёлым скольжением перекинулся на левую, ведя влажную полосу одними очертаниями губ. Широкий, шершавый язык Рики с размаху мазнул по основанию левой ареолы, и металлический шарик пирсинга с грубым, уничтожающим трением проехался прямо по темно-розовой, воспалённой коже. Плоть мгновенно отозвалась на карающую ласку, стягиваясь в тугой, ноющий узел.       Рики шумно, с каким-то утробным, влажным щелчком втянул левый сосок глубоко в себя, сразу же прижимая его к рыхлому нёбу. Этот внезапный, вакуумный рывок отскочил резким, электрическим прострелом прямо в низ живота, заставив бёдра конвульсивно сжаться вокруг его костлявого таза.       Он терзал левую грудь с ещё большим рвением — словно мстил ей за то, что она до сих пор оставалась целой. Нишимура жёстко зажимал чувствительный сосок между передними зубами, совершая короткие, тянущие движения головой назад. Холодный, влажный металл штанги со всей силы вдавливался в самую верхушку соска, елозя прямо по маленькой дырочке молочного протока.       Я судорожно застонала, бессильно упав лбом вперёд, прямо на его напряжённую ключицу. Зубы сами сомкнулись на очерченной кости, стараясь хоть как-то заземлиться в этом чёртовом моменте. Но Рики начинал действовать ещё изощрённее. Крепкие зубы оттягивали плотную кожу соска до натяжения, ареола белела от дефицита крови, вызывая лёгкое, еле уловимое покалывание.       А затем, когда челюсти смыкались чуть сильнее, сосок моментально наливался тёмной, горячей кровью. Дикая пульсация заставляла содрогаться всё тело, а бёдра сами начали притираться к члену, готовому прорваться сквозь туго натянутую джинсу.       Вдруг он немного ослабил остервенелую хватку, вылизывая искусанную плоть широкими, медленными мазками, заставляя меня прочувствовать каждую трещину, каждую шероховатость на его сухом языке. Вдоволь насытившись моим судорожным, предоргазменным состоянием и расслабившимся телом, его рот снова вернулся к извращённым ласкам. Кончик языка Нишимуры начал быстро, дразняще вибрировать, перекатывая твёрдую горошину вверх-вниз. Это издевательское трение металла о наэлектризованную плоть выжигало остатки самообладания.       Его язык двигался быстрым маятником, распиная сосок короткими, хлёсткими мазками туда-сюда. Я захлёбывалась воздухом, продолжая со всей дури вгрызаться в его плечо, будто норовя проделать дыру насквозь. Напоследок втянув в рот покрасневшую, воспалённую ареолу, он щедро прошёлся по ней всей подошвой языка и со смачным, влажным звуком выплюнул наружу.       Отцепившись одной рукой от моих рёбер, Рики наотмашь вытер губы от скопившейся в уголках слюны. Дёрганым движением плеча он заставил меня оторвать зубы от его кожи. Я нехотя разомкнула челюсти, и ватная голова безвольно соскользнула с его ключицы. Затылок с костяным стуком врезался в остывшую балку. От рикошетящего удара откуда-то сверху посыпалась цементная крошка. Она прилипла к мокрым локонам на макушке и намертво пропитала кожу сырой, пыльной вонью.       Моя закостенелая рука на автопилоте рванулась вниз. Пальцы вслепую скользнули по грубой ткани его джинсов, ногтями цепляясь за торчащую наружу резинку боксёров. Я безошибочно нащупала ладонью холодный металл ширинки, с глухим скрежетом проведя пальцами по соединённым зазубринам молнии.       Стоило моей кисти нырнуть под резинку трусов, обжигаясь о сухой жар чужого паха, как Нишимура дёрнулся. Его реакция была молниеносной, животной — он грубо перехватил моё запястье, с мясом отрывая сомкнувшиеся пальцы. Дрожащая пятерня Рики сжала кость так, что всю руку мгновенно прошило тупой, сдавливающей болью, отдающей в локоть. Он бескомпромиссно отдёрнул мою ладонь в сторону, прерывая любое движение и едва не вывихивая сустав. — Ещё раз прикоснёшься — руки свяжу, — прохрипел он, заглядывая прямо в мои расширенные, затопленные адреналином зрачки. Его собственный взгляд в момент превратился в остекленевший и дикий, будто не он минуту назад жадно вылизывал мои соски, оставляя на них липкие дорожки слюны.       Его блядское настроение в момент переменилось. Дыхание Нишимуры стало свистящим, рваным, толчками вбиваясь мне прямо в лицо. Сука, он занервничал так, будто я не трусы с него захотела снять, а вогнать в уретру толстенный катетер наживую. Он что-то скрывал, и это «что-то» заставляло его держать глухую оборону, панически не подпуская к паху. Хотя его член всё равно отзывчиво и тяжело пульсировал, норовя войти в меня наперекор всем его внутренним ограничениям.       Адреналин, смешанный с глухой, бурлящей злостью от такого резкого отпора, окончательно затмил разум. Свободной левой рукой я наотмашь хлестнула его по щеке. Звук удара по сухой, липкой коже вышел звонким, грязным и тут же отскочил от пустующих стен. Ногти прочертили неглубокие, розовые борозды на фарфоровой плоти. Нишимура даже не моргнул, лишь на секунду перекосил челюсть, со скрипом стиснув зубы. Его голова послушно последовала за ударом, без сопротивления повернувшись в сторону и обнажая натянутую вену на шее. — Какого хуя, Рики?! — выплюнула я ему в лицо, загнанно дыша. С силой рванув онемевшее запястье, я выкрутила руку из его ослабевших пальцев и упрямо поползла обратно к ширинке.       Внутри всё заклокотало от недоумения. Это было настолько непохоже на Нишимуру, что граничило с абсурдом. Кому он сейчас пытался включить эту целомудренную суку? Чего испугался? В моей голове до сих пор стояла картина из душевой, когда я до хруста затягивала на его шее кожаный ремень. Его кожа тогда синела, из горла вырывались предсмертные хрипы, глаза закатывались, но его член при этом стоял как каменный, сочась смазкой от одного лишь факта удушения и насилия.       Он кайфовал от того, что буквально находился на грани жизни и смерти два дня назад. А тут — обычный, блять, минет. Простое движение руки вниз — и у него началась паническая истерика, словно я занесла над его яйцами скальпель.       Эта внезапная глухая стена бесила сильнее, чем если бы он просто меня ударил. Логика ломалась: у него под джинсами всё так же тяжело и отзывчиво пульсировало мясо, тело требовало разрядки с той же скотской силой, но мозг Нишимуры будто бы заклинило. Он панически оберегал свой член, будто на кону стояла его жизнь. Что-то заставило это похотливое чудовище заглохнуть и выстроить вокруг себя колючую проволоку. — Что, Нишимура, для Эванс его бережёшь? — выплюнула я со злобным смешком, стараясь побольнее полоснуть по его хвалёному похуизму. — Эта сучка настолько хорошо отсасывает, что ты теперь меня брезгуешь? Ради неё праведника из себя строишь, урод?       В ответ Нишимура резко, до хруста в моих шейных позвонках, прижал меня затылком к балке, перекрывая горло основанием своей ладони. Его пальцы звериной хваткой впились в сонные артерии, заставляя задыхаться, пока его челюсть ходила ходуном от тремора прямо над моими губами. — Сравниваешь себя с Эванс? Совсем ебанулась, Вега? — сипло прохрипел он, грубо впечатывая свой пах между моих ног. — Я только твой рот трахать хочу.       Внутри всё перевернулось от дикого, торжествующего кайфа. Сработало. Сам — кусок гниющего мяса, а выставил сумасшедшей тварью именно меня. — Тогда какого хера ты прячешь его от меня? — я упрямо вскинула подбородок, пока его немощная правая рука сжимала мою глотку. — Боишься, что откушу?       Правая ладонь медленно спустилась вниз, очерчивая жёсткие, напряжённые мышцы проступающего пресса. Внутри меня всё зазвенело от опасного, порочного предвкушения. Я знала, на какую кнопку нажимаю. Мои пальцы намеренно скользнули к его бёдрам, где на шлёвках джинсов вместо ремня был небрежно повязан шёлковый, полинявший галстук. Я дёрнула за узел, высвобождая шелковистую ткань, и вызывающе зажала в своей ладони. Этот жест стал безмолвным приказом: сделай это.       Глаза Рики вмиг потемнели, превращаясь в две чёрные шахты. Моя пощёчина, упоминание Эванс, провокативное упорство и эта добровольная капитуляция не охладили его, а сорвали последний предохранитель. Его лицо исказилось яростью, желваки под тонкой кожей медленно заходили, а взгляд налился упрямым возбуждением. — Сама напросилась, — сухо прохрипел он, и надломленный голос в тишине прозвучал как треск ломающихся костей.       Его ладони, всё ещё державшие меня на весу, безжалостно разжались, лишая всякой поддержки. Он выхватил лоскут шёлка из моих пальцев, полностью наплевав на то, что я вот-вот рухну. Сильные бёдра отчаянно сжались вокруг его таза, удерживая обмякшее тело от падения. Острые каблуки зацепились за плотную ткань чужих джинсов — ступни предательски поползли к земле, увлекая за собой грубый деним и оголяя ноги Нишимуры почти до колен. Моя голая спина со скрежетом проехалась по холодному железу, а шпильки опасно накренились, натыкаясь на мелкие камни. Мы тяжело, рвано задышали друг другу прямо в губы. Обретённая под ногами опора дала минутное облегчение, но мне не дали даже выпрямиться.       Он зажал ткань галстука между передних зубов, параллельно грубо перехватывая мои ладони. Рывок был такой силы, что суставы в запястьях с сухим хрустом натянулись до предела. Выпустив шёлковый жгут изо рта, Рики тесно прижал мои руки друг к другу. Тяжёлое кумарное похмелье напрочь уничтожило его координацию: длинные пальцы судорожно путались в ткани, леопардовый шёлк выскальзывал из влажных ладоней. Чертыхаясь мне прямо в шею, Рики со злостью, вслепую намотал эту импровизированную удавку вокруг моих запястий. Он рывком затянул шёлк, стягивая концы в уродливый, тугой комок, который намертво пережал выступающие вены.       Кисти тут же онемели, превращаясь в мертвенно-белые, бесполезные куски плоти, которыми было тяжело даже пошевелить. Внутри меня не было рабской покорности — только холодная, закипающая ярость напополам с азартом. Мне было до жути интересно, как далеко Нишимура может зайти и что собирается делать.       Едва запястья оказались надёжно зафиксированы этой перетянутой херней, Рики резко развернул меня к себе задницей. Ватные ноги с затёкшими коленями со скрипом подчинились движению, попутно едва не вывернув лодыжку накренившимся каблуком. Нишимура и сам едва держался на ногах от ломки и простуды: он навалился на меня сверху, тяжело дыша, и его горячие, потные ладони, которые крупно било кумарной судорогой, грубо толкнули меня в плечи, заставляя согнуться.       Я до крови прикусила нижнюю губу, и тупая боль мгновенно отскочила в набухший, пульсирующий клитор. Колени послушно подогнулись, впечатавшись костями в сырую от дождя, мелкую крошку бетона. Острые песчинки сразу же въелись в эпидермис, заставляя меня шипеть и чертыхаться.       Связанные спереди руки бесполезно подогнулись под грудью, сковывая движения и заставляя упираться на локти. Тяжёлая, дрожащая ладонь Рики плашмя вдавилась в мою поясницу, заставляя прогнуть позвоночник и высоко, уязвимо вздёрнуть таз кверху. Вдруг над нашими головами, по настилу трибун, кто-то глухо и тяжело протопал. На улице стеной шёл ливень, но какому-то ублюдку всё равно приспичило ошиваться на стадионе.       Я выкрутила шею, оборачиваясь на Нишимуру. Тот тихо опустился на колени позади меня. На моём лице с потёкшим макияжем растянулась похотливая кошачья улыбка, обнажая мелкие, острые клыки. Его тёмные глаза, в которых из-за расширенных зрачков уже не было видно белка, мгновенно поймали этот вызывающий взгляд. Но серое, осунувшееся лицо, покрытое липкой испариной оставалось непроницаемым. Узнаю прежнего Рики: хоть голая перед ним распластайся — морда будет кирпичом. — Я же всё равно тебе отсосу, Нишимура, — прошелестела я, констатируя очевидный факт. Но ни один мускул на его лице не дрогнул.       Жилистые пальцы Рики жёстко зафиксировали мои ляжки. Потеряв устойчивость от резкого приступа кашля, Рики грубым, неуклюжим рывком притянул меня ближе к своему лицу. Колени и согнутые локти со скрежетом проехались по острому щебню, оставляя на коже рваные царапины с сочащейся горькой сукровицей. Я протяжно, хрипло простонала. Тело работало на пределе возможностей, а затопленный дофамином мозг перестал отличать животный садизм на грани насилия от реального удовольствия. Все чувства смешались в один жгучий коктейль, отравивший мою кровь задолго до того, как Нишимура поставил меня раком. — Конечно отсосёшь, и не раз, — ядовито отозвался Рики откуда-то из темноты, продолжая удерживать мои бёдра, будто боясь, что я вырвусь. — Просто не сегодня.       После этих слов он одним махом подцепил юбку-карандаш, собравшуюся в мятый комок на бёдрах, и сдвинул её вверх. Чёрная, пропитавшаяся дождевой водой синтетика кругом облепила живот. Затем Нишимура подцепил капроновые ячейки сетчатых колготок короткими ногтями, натягивая их на моих ягодицах. Он безжалостно рванул плетение, образуя огромную прореху вплоть до внутренней стороны бёдер. Тонкие синтетические нити разошлись с сухим треском, оставляя лишь ободранные, лохматые края.       Разодранная до сукровицы кожа на коленях и локтях саднила, отзываясь ноющей болью где-то в солнечном сплетении. Я перестала чувствовать кисти, будто они принадлежали не мне. Пальцы глухо скребли по основанию железного швеллера, от перенапряжения выгибая ногти в обратную сторону. Кости в плечевых суставах глухо похрустывали при каждом микродвижении, покуда я удерживала весь вес тела на затёкших предплечьях. Влажный холод подтрибунного пространства въедался в оголённую задницу, но в мокрой промежности полыхал тяжёлый, застойный жар.       Нишимура резко сдвинул тонкое розовое кружево трусиков, зацепляя ткань за изгиб бедра. Влажную, сочащуюся смазкой плоть моментально обдало сквозняком, а кожа половых губ покрылась крупными, колючими мурашками. Я шумно втянула воздух сквозь сжатые зубы, прикрывая глаза и утыкаясь лбом в согнутый локоть. Холодные, липкие от пота пальцы Рики издевательски скользнули по промежности вверх — от клитора ко входу — размазывая густую, концентрированную смазку по розовым складкам.       Большой палец с силой вжался в разбухший клитор, будто пытаясь вдавить его вовнутрь. Я громко взвизгнула, срываясь на хриплый, чуть истерический смех. С минуту помассировав чувствительную горошину и будто проверив меня на реакцию, он резко отдёрнул руку. Сзади раздался смачный, грязный чмок — обычно с таким звуком достают леденец изо рта. Тут и гадать не надо: Рики сунул палец себе в рот, маниакально слизал всю прозрачную влагу и проглотил её вместе с горькой слюной.       Не давая мне опомниться, Нишимура с ходу вжался лицом в промежность, упираясь носом прямо в сокращающийся анус. Он глубоко, с надрывным сипом втянул запах моего тела, шумно выдыхая его обратно в смазанную плоть. Бледные длинные пальцы продолжали нагло фиксировать бёдра. Короткие ногти впивались с таким нечеловеческим остервенением, что под смуглой кожей лопались мелкие капилляры — я физически ощущала, как под его зверской хваткой прямо сейчас наливаются кровавые, уродливые синяки. При малейшей попытке дёрнуться его пальцы сжимались ещё безжалостнее, удерживая мой таз в жёстком замке и лишая тело малейшего шанса на автономность.       Его жёсткий, пересохший язык с головкой холодного металла пирсинга грубо мазнул по клитору снизу вверх. Глотку пережало, обрывая сорвавшийся с губ стон наполовину. Слюны у него почти не было, и это сумасшедшее трение ощущалось наждаком, от которого лоно конвульсивно сжималось, выталкивая ещё больше тёплой смазки.       Его горячий рот липко хлюпал, тонкой струёй вбирая в себя природную влагу. Этот грязный, чавкающий аккомпанемент эхом отлетал вверх и бился о навес трибун. Рики широко раскрывал челюсть, вакуумом втягивая набухающие ткани. Он пачкал выделениями бледный подбородок, агрессивными толчками вбиваясь с мокрыми складками.       Когда онемевшие кисти совсем перестали слушаться, вслепую скребя каменистую пыль, а синяки от его пальцев на бёдрах начали тупо гореть, Рики до упора вдавил язык в изнывающий центр. Холодная металлическая штанга резко полоснула по чувствительному нервному сгустку, заставляя колени крупно дрогнуть. Нишимура рвано втянул в себя воздух, создавая удушливый, тянущий вакуум. Сука, я даже руками шевельнуть не могла — так бы беспрепятственно схватилась всей пятернёй за его волосы, ни за что не позволяя ему отстраниться.       Не давая мне опомниться, Нишимура нехотя отстранился, напоследок слегка прикусив вымоченный в слюне клитор. Лоно прошило ослепительным, мощным пульсом, и я чуть не рухнула лицом вниз, едва не пропахав носом жёсткий бетон. Влажные половые губы обдало рваным, загнанным дыханием — он ещё не закончил.       Шершавые, искусанные губы вновь припали к раскрасневшимся складкам, раздвигая их пальцами и маниакально покрывая тягучими поцелуями. Влажные щелчки плоти обухом ударили по воспалённым мозгам, усиливаясь с каждой секундой. Мои измотанные мышцы свело предоргазменной судорогой. Рики животно, собственнически зарылся носом в самую глубь, втягивая ноздрями мелкие капли и концентрированный, мускусный запах выделений.       Трение кончика его носа заставило всё внутри сжаться до размера молекулы. Узел внизу живота затянулся до предела, вынуждая втянуть мышцы чуть ли не до позвоночника. Отзывчивая плоть ответила животным спазмом. Оргазм вывернул внутренности наизнанку — это была судорога, сухая и выламывающая, заставляющая пригвоздиться к месту и перестать дышать. В пульсирующих висках нарастал оглушающий белый шум, перед осоловелыми глазами проплывали маслянистые круги калейдоскопа. Из горла вылетел хриплый, похожий на простуженный лай звук.       Стенки влагалища начали сокращаться короткими, болезненными толчками, судорожно сжимаясь и пульсируя. Из раскрытого лона мелкими порциями начала выбрасываться скопившаяся жидкость, брызгая прямо в лицо Нишимуре. Колени окончательно разъехались в стороны, и я обессиленно уткнулась лбом в неестественно вывернутые, онемевшие от галстука запястья.       Таз продолжал торчать кверху, мышцы давно закаменели, но Рики всё так же продолжал сминать кожу до глубоких кровоподтёков. Он намертво удерживал содрогающийся зад, пока его язык лихорадочно собирал остатки смазки с обмякшей, пульсирующей плоти.       Он отстранился не сразу. Он сделал ещё один медленный, засасывающий мазок, собирая остатки влаги, и только после этого неохотно оторвал голову. По разгорячённой, мокрой коже мазнул ледяной, сырой воздух. Лоно сиротливо сжалось в тугое кольцо, будто стараясь удержать крупицы тепла его сухого рта. Жилистые, сведённые тремором пальцы Нишимуры наконец разжались, высвобождая мои бёдра из смертельной хватки.       Он медленно встал с колен, непослушными ногами скользнув по неровному полу. Сзади послышался сухой натягиваемого денима — Рики дёрнул вверх болтающиеся на подколенках джинсы, которые я стянула в момент скольжения по швеллеру. Затем — вязкое хлюпанье. Он коротко сплюнул на бетон. Пара шваркнувших шагов неподъёмных подошв раздалась возле моей головы. Я не видела его, но кожей чуяла, как над моим оголённой, потной спиной нависла его тощая фигура.       Длинные, холодные кисти без предупреждения скользнули мне под мышки, несмотря на разрывающую боль в его правом предплечье. — Давай. Вставай, — хрипло выплюнул он сверху, резко вздёргивая мою лёгкую, распластавшуюся тушу от земли.       Разбитые колени отозвались такой дикой, режущей болью, что из горла инстинктивно вырвался прерывистый, шипящий стон. Ступни на высоких каблуках подкосились на мокрой крошке, лодыжка неестественно вильнула в суставе, и я начала заваливаться обратно на щебень. Но Рики среагировал молниеносно. Обхватив мою поясницу тощей жилистой рукой, он удержал меня от падения и аккуратно прислонил обратно к несущей балке, придавливая сверху своим костлявым весом. — Ну и фонтан. Чуть не захлебнулся, блять, — его губы едва заметно дёрнулись, и он выдавил из себя глухой, прокуренный хрип.       Я закрыла глаза и прислонилась головой к железному столбу, ища хоть какую-то дополнительную опору. В ответ на ядовитые слова Нишимуры из моего горла вырвался тихий, рваный выдох. — Да лучше б захлебнулся… — промурлыкала я, хватая лёгкими разрежённый воздух.       Рики ничего не ответил. Его ладони на автомате потянулись к моим связанным, онемевшим запястьям. Пальцы, которые всё ещё заметно кумарило, судорожно вцепились в тугой, промокший узел шёлка. Он с каким-то ожесточённым упрямством пытался поддеть ногтями перетянутые обороты, которые сам намотал пару минут назад. Ткань не поддавалась, ватные пальцы соскальзывали. Рики глухо матерился сквозь зубы, прищурив слепые без очков глаза, но не бросал своё занятие.       В этой его неуклюжей, лихорадочной возне было столько уродливой, болезненной нежности, что аритмичное сердце пропустило блядский удар. Мне до одури захотелось прижать его башку к своей груди, запустить пальцы в жёсткие волосы и расцеловать его лицо. Наконец узел с треском поддался. Размотав длинный леопардовый жгут, он позволил шёлковому куску свободно соскользнуть на пыльную землю.       Хватка на моих кистях наконец ослабла. Затёкшие руки обожгло покалывающей кровью, но у меня не осталось сил даже пошевелить пальцами. Плечи дико ныли. Спина, прижатая к железу, казалась чужой и ледяной, но внутри всё ещё тлел застойный, тяжёлый жар.       Рики вдруг ломано подался вперёд, с животным напором вжимаясь в мои губы своими. Это был не поцелуй — он, не произнося ни слова, заставил меня слизывать с его кожи собственную, уже засыхающую на холодном воздухе влагу. Солоноватый, металлический вкус ударил по рецепторам, смешиваясь с горечью его пересохшего рта. Я судорожно пропустила по глотке след своего собственного оргазма, смакуя каждую каплю. Блядский круг замкнулся.       Он не отстранился. Всё его худосочное тело внезапно обмякло, наваливаясь на меня всем своим весом, будто внутри просто иссяк заводной механизм. Его плоская, липкая от пота грудная клетка до боли вжалась в мои соски, а худые рёбра и тазовые кости упёрлись в моё измождённое тело. Мы стояли вплотную на этой мокрой бетонной крошке — полуобнажённые, испачканные, едва удерживая равновесие на подкашивающихся ногах. От его кожи исходил душок химического пота, который наглухо въедался в мои пазухи.       Нас обоих колотило мелкой, неконтролируемой дрожью от адреналинового отката и зубастого сквозняка. Нишимура отчаянно обнимал меня, используя мою плоть как единственную опору, чтобы просто не рухнуть на щебень. Его лоб прилип к моей ключице, а пальцы вжались в торчащие бёдра. — Покурим? — хрипло, еле слышно прошелестел Рики.       Он отстранился всего на пару сантиметров, по-прежнему крепко прижимая меня к железу. С его губ сорвался глухой, прерывистый выдох, отскочивший прямо в мой приоткрытый рот. Его бледное лицо замерло напротив, а огромные зрачки с полностью исчезнувшей радужкой тупо смотрели на меня в упор.       И это блядское предложение было лучшим, что этот гниющий придурок мог мне сейчас предложить.