Глава 1. This Is Not The Way Into My Heart

      В аудитории, где закатное солнце, процеженное сквозь витражи, лежало на кафедре багровыми лужами, пахло мелом, пылью и сухим деревом. Профессор Мелон, длинный, как вечерняя тень, стоял у доски, перебирая бумаги. Пальцы его – тонкие, с подпиленными но острыми ногтями, двигались с ленивой, машинальной грацией, свойственной всем кошачьим, даже если от кошачьего в нем была лишь проклятая половина. Вторая половина, газелья, таилась в изящном изгибе рогов да в той мнимой, хрупкой грации, что сквозила в фигуре, облаченной в аляповатую розовую рубашку. Под рубашкой, под тканью, под кожей, вколотые в дерму чернила складывались в узор из листьев дыни, скрывая пробивающиеся, как новая поросль на гнилом пне, пятна леопарда. Лицо его скрывала медицинская маска – официально из–за аллергии на мел. В действительности – чтобы не показывать пасть, способную перекусить трахею.       Мир, в котором он существовал, был расколот надвое – на хищников и травоядных, на тех, кто ест, и тех, кого едят. И в этом мире не было места для таких, как он. Общество любило ясность. Общество любило границы. Оно говорило: вот здесь живут те, кто рожден убивать, они принимают таблетки, подавляющие инстинкты, они едят соевое мясо и улыбаются на камеру. А здесь – те, кто рожден быть убитым, они дрожат, оглядываются, ходят по освещенным улицам и молятся своим травоядным богам, чтобы ночь никогда не наступала. И те, и другие были понятны. И те, и другие были предсказуемы. А он – он был гибридом, помесью, ошибкой селекции, живым доказательством того, что природа не терпит полутонов, но иногда, в минуты особенно злого веселья, всё же порождает их.       

***

      Он заметил её задолго до того, как она впервые переступила порог его аудитории. Такие, как она, всегда заметны – они шумят, они скалятся, они заполняют собой пространство, вытесняя из него воздух. Университетский двор, большая перемена. Мелон стоял у окна в преподавательской, помешивая ложечкой остывший кофе, в котором, на самом деле не чувствовал вкуса, только текстуру – водянистую и никчемную. Его взгляд, праздный и цепкий одновременно, скользил по фигурам студентов, сбившихся в стайки по видовому признаку. Хищники – к хищникам. Травоядные – к травоядным. Всё как всегда. Всё как должно быть. И только одна фигура нарушала этот порядок.       Она была там. Медная шерсть, рога, золотые грилзы. Она возвышалась над каким–то первокурсником – то ли кроликом, то ли зайцем, Мелон не разобрал, и что–то говорила ему, наклонившись слишком близко, вторгаясь в его личное пространство с той особой, интимной агрессией, на которую способны только травоядные. Первокурсник пятился, прижимал уши, пытался слиться со стеной, но она наступала. Её подружки – две овцы попроще, стояли чуть поодаль и хихикали.       – Ну что, ушастый, опять домашку не сделал? – её голос, низкий, с наглой хрипотцой, доносился до него даже сквозь стекло. – Может, тебе помочь? Хочешь, я тебе свою дам? Ах да, ты же у нас гордый. Сам всё делаешь. И как результаты? Незачёт? Ай–яй–яй.       Первокурсник что–то пролепетал – Мелон не слышал слов, но видел, как дрожат его губы, и тогда она расхохоталась. Громко, заливисто, откинув голову, так что золото на клыках сверкнуло в солнечном свете. А потом она выхватила у него из рук какую–то тетрадь – конспекты, может быть, или домашнюю работу, и, не переставая смеяться, разорвала её пополам. Клочки бумаги полетели на землю, и ветер погнал их по двору, как стайку испуганных белых мышей. Первокурсник бросился их подбирать, а она стояла над ним и смотрела – без злобы, без азарта, почти равнодушно. Так смотрят на раздавленное насекомое. Так смотрят на вещь, которая выполнила свою функцию и больше не представляет интереса.       – И передай своему дружку–лису, что я про него не забыла, – бросила она через плечо. – Скажи, что я его везде найду. Даже в той дыре на Чёрном рынке, где он прячется. Пусть готовит деньги. Или шкуру. Что ему дороже.       Свита загоготала. Первокурсник, собрав остатки тетради, бросился прочь, и она проводила его взглядом – всё тем же, равнодушным, как у сытой кошки.       Мелон наблюдал. Его пальцы сжали чашку чуть крепче, чем следовало. Он знал этот взгляд. Он знал эту позу. Он знал этот смех. Когда–то, в другой жизни, он сам стоял на месте того первокурсника, а над ним вот так же смеялись другие – хищники, которым не нравилось, что он ни то ни сё, что у него глаза леопарда, а рога газели, что он ошибка, брак, генетический мусор. Они запирали его в туалетах. Они обливали его краской. Они говорили ему, что таким, как он, лучше не жить. «Спрыгни с крыши, урод, – говорили они. – Ты же наполовину кошачий, ты должен уметь прыгать. Вот и прыгни. Проверим, умеешь ли ты летать». И он прыгнул. Но не с крыши. Он сбросил их с крыши. Он научился улыбаться и кивать. Он научился притворяться нормальным. Он научился ждать. И теперь, глядя на эту овцу, которая вела себя как хищник, которая унижала слабых с той же непринуждённой жестокостью, что и его школьные мучители, он чувствовал странную, почти невыносимую смесь отвращения и интереса.       Она была всем, что он ненавидел. И вместе с тем – она была чем–то новым. Чем–то, чего он ещё не пробовал.       – Мелон–сан, вы опять за своё? – раздался скрипучий голос за его спиной. – Опять гипнотизируете студентов через окно?       Он обернулся. В дверях преподавательской стояла старая антилопа, декан факультета, с неизменной папкой под мышкой и неизменным выражением вечного неодобрения на морде.       – Изучаю поведенческие паттерны, – ответил он. – Это часть моей исследовательской работы.       

***

      На большой перемене в холле собралась стайка студентов: те, кто круче, те, кто тише. В центре внимания – тощий парень–косуля в помятом свитере. Рядом – двое хищников: волк и гиена. Овца возвышалась над толпой, сидя на подоконнике, болтая ногами. "Лиам, – её голос разнёсся по холлу. – Ты что это прячешься?"       Косуля вжал голову в плечи. Овца спрыгнула. "Ходят слухи, ты обозвал волчат всякими... нехорошими словами. Это правда?" Парень затравленно оглянулся на волка и гиену, понял, что попал в ловушку. "Я... я не..." Но она уже обратилась к хищникам: "Слышали? Он не отрицает. Вам решать, что с ним делать."       Хищники, разминая шеи и поигрывая когтями, нависли над косулей. Овца растворилась в толпе, а Мелон, наблюдая из тени, осознал – ей не нужна была физическая расправа. Ей нравилось запускать механизм унижения и смотреть, как жертву разрывают на части.       Мелон проходил мимо, направляясь в свою аудиторию, и замедлил шаг. Он посмотрел на неё мельком, искоса, и в этот раз она перехватила его взгляд. На секунду их глаза встретились: её – карие, бараньи, расширенные от праведного гнева, и его – леопардовые, холодные, изучающие. Она не узнала его. Она вообще редко замечала кого–то, кто не был ей полезен или опасен. А он был просто преподавателем в дурацкой гавайской рубашке и медицинской маске – никто, пустое место.       Но он её запомнил.       

***

      Дверь отворилась без стука, и в проеме, как медный пятак в луже крови, возникла она.       Шерсть её отливала тусклым золотом, какое бывает на боках дорогих, но давно не чищеных кастрюль. Рога – настоящие, бараньи, венчали голову, выдавая в ней породу с изъяном, помесь, в которой природа, по обыкновению своему, пошутила зло. Самка с рогами. Маленькая, чуть пухлая, но дерзкая, как уличный воробей. Она косила под хищника с такой отчаянной старательностью, что вызывала почти научный интерес. На клыках, которыми природа не наделила её, сияли золотые грилзы. Пальцы, не знавшие когтей, венчали острые, как стилеты, нарощенные ногти цвета запёкшейся крови. В правом ухе сверкал индастриал, а пониже – два гвоздика. И от всей этой мишуры, от блеска золота и остроты акрила, исходила аура Чёрного рынка, дешёвого табака и…       – Здрасте, профессор, – голос её оказался ниже, чем можно было ожидать от такой мелкой особы. Наглая, прокуренная хрипотца. – Я это... по поводу пропусков. Закройте мне на тройки, и мы с вами квиты. Идёт?       Она улыбнулась – хищный оскал, полный золота. Жест, призванный демонстрировать силу и статус.       Мелон медленно поднял глаза. Он не поздоровался. Он не моргнул. Молчание затягивалось, становясь вязким и неудобным, как смола, и улыбка на её морде начала подгнивать по краям. Он узнал её – ту самую овцу с университетского двора, ту, что рвала чужие тетради и орала на старого козла–преподавателя. Значит, она пришла к нему. Значит, она сама шла в его руки. Он наслаждался этим – моментом, когда чужая уверенность даёт первую трещину, когда фундамент личности идёт рябью под весом его безмолвия.       – Эй, – она нахмурилась. – Вы вообще слышите меня? Я сказала: закройте пропуски. Вот деньги. Это не сложно. Просто поставьте закорючку в ведомости и забудьте о моём существовании.       Она швырнула на кафедру мятые купюры. Бумажки разлетелись, как испуганные мотыльки. Мелон проводил их взглядом, потом снова посмотрел на неё. Он медленно стянул маску.       Тонкая резинка скользнула за рога, открывая лицо. Узкая челюсть. Глаза с вертикальными зрачками, смотрящие сквозь неё, как сквозь грязное предметное стекло микроскопа, за которым нет ничего, достойного внимания. И пасть. Леопардовая пасть, полная настоящих, созданных для убийства клыков.       Она вздрогнула – едва заметно, но он заметил. Заметил, как расширились её горизонтальные зрачки, как напряглась шерсть на загривке. Она не ожидала увидеть такое под маской «травоядного» профессора. Она думала, что он – просто газель. Просто ещё один скучный препод, которого можно запугать или купить. Она ошиблась. И он видел, как в её глазах мелькнуло это осознание – быстрое, как вспышка, и тут же подавленное. Она не привыкла показывать страх.       – Садитесь, – сказал он. Голос его был тих и мелодичен, как звон колокольчика над пропастью. – Поговорим о ваших знаниях.       Она села, закинув ногу на ногу. Острые колени. Полное отсутствие страха – или хорошо срежиссированная его имитация. Мелон задал первый вопрос – простейший, из лекции, которую нельзя пропустить, даже умерев. Она хлопнула накладными ресницами и выдала такую ахинею, что у него на мгновение пропал дар речи. Это была не просто пустота. Это была клиническая tabula rasa, на которой демоны могли бы писать свои письмена, не встретив сопротивления.       Он спросил второе. Третье. Четвертое. Каждый её ответ был агонией мысли, пытающейся родиться в вакууме. И Мелон, в бездне, где у нормальных существ живёт душа, почувствовал холодный, чистый восторг. Восторг исследователя, нашедшего редкий, неописуемо уродливый вид плесени. Перед ним сидела та, что унижала слабых с той же лёгкостью, с какой дышала. Та, что была квинтэссенцией его школьных мучителей. И она была в его власти. Абсолютно. Полностью.       – Достаточно, – оборвал он. – Ваш уровень знаний ниже, чем я мог предположить. Вы не просто не знаете моего предмета. Вы не знаете ничего.       Она разозлилась. Желваки заходили под медной шерстью.       – Слушай, рогатый! – прошипела она, забыв про «профессора». – Я же сказала: закрой пропуски! Деньги! Неужели непонятно? Если мало – скажи, я добавлю. У меня есть. Мой отец...       – Ваш отец, – перебил Мелон, – судя по всему, очень богатый и очень занятой баран, который не научил вас ни манерам, ни предмету. Он научил вас только одному: что всё можно купить. Но я не продаюсь.       Она опешила. Такого ответа она явно не ожидала.       – Что значит «не продаётесь»? Все продаются. Просто у каждого своя цена. Назовите свою.       Мелон улыбнулся – так широко, как только позволяла его леопардовая пасть.       – А если моя цена – не деньги? Если моя цена – боль. Ваша боль. Вы готовы заплатить?       Она не ответила, но по тому, как дрогнули её ресницы, он понял: она не напугана… заинтригована. Он брезгливо, двумя пальцами, сдвинул купюры на край, как дохлое насекомое.       – Уберите. И сядьте. Мы ещё не закончили.       Она прошла все стадии от гнева до торга и обратно. Пыталась давить, торговаться, намекать на «особые договорённости». Мелон наблюдал, как наблюдают за тараканом, упавшим в раковину. Когда она выдохлась, он протянул ей лист с тестом:       – Пишите.       Овца грызла карандаш с остервенением, и каким–то личным, почти интимным ожесточением. Грифель крошился, оставляя серые полосы на золоте. Мелон делал вид, что пишет, а сам изучал её. Эти рога. Эти грилзы. Пародия на хищника. Гибрид по собственному выбору. Не как он – проклятый от утробы матери, которая мечтала его сожрать. Она сама, добровольно, уродовала себя, чтобы стать его кривым отражением. И эта мысль вдруг оказалась невыносимой.       Внезапно она подняла голову и разомкнула челюсти. Медленно, нарочито медленно. Показала зубы. Все. Золото хищно блеснуло. Это был ритуальный вызов: «я тебя сожру».       Мелон улыбнулся в ответ.       – Ты так усердно грызешь карандаш, – произнёс он, и голос его был подобен шёпоту скальпеля, входящего в плоть. – Такая нетерпеливая. Такая голодная. Знаешь, как это называется? Оральная фиксация. Ты всё пытаешься что–то запихнуть в рот. Карандаши. Сигареты. Чужое одобрение. Интересно, что ещё?       Она захлопнула рот. Грилзы лязгнули.       – Чего?..       – А эти рога... забавно. Знаешь ли ты, что у большинства пород овец рога характерны только для самцов? Природа, видимо, и в тебе сомневалась. Решила перестраховаться. И знаешь, что ещё забавно? Я видел тебя раньше. Во дворе университета. Ты рвала чью–то тетрадь. Первокурсник, кажется. Маленький, пушистый. Он чуть не плакал. А ты смеялась. И старый козёл в коридоре – ты и на него орала. Ты вообще любишь орать на тех, кто не может дать сдачи.       Она замерла. Что–то в её лице изменилось – не страх, но настороженность. Она не ожидала, что он её помнит.       – Ты наблюдал за мной? – спросила она, и в голосе её проскользнуло что–то почти похожее на интерес.       – Я наблюдаю за всеми интересными экземплярами. А ты интересный экземпляр. Ты буллишь слабых, чтобы чувствовать себя сильной. Ты косишь под хищника, потому что не можешь принять свою природу. Ты – лоскутное одеяло из чужих желаний и амбиций, текст, написанный разными почерками, и ни один из них не твой. Ты – всё, что я ненавижу. И именно поэтому ты меня так заводишь.       Она вскочила. Стул с грохотом отлетел. Она была ниже его на две головы, но ярость придавала роста.       – Ты чё несёшь, мразь травоядная?! – заорала она. – Ты хоть знаешь, кто мой отец?! Да тебя завтра же уволят! Я позвоню ему, и ты вылетишь отсюда с волчьим билетом! Ты понял меня?!       Он взял со стола её тест и, не глядя, разорвал его пополам. Медленно. Аккуратно. Белые клочки посыпались на пол.       – Ваш тест аннулирован за списывание, – сказал он, стряхивая бумажную пыль. – Нет, я не видел, как вы списывали. Но мне так хочется. Садитесь. Будете переписывать.       – Да пошёл ты! – она сжала кулаки. Костяшки побелели. Острый маникюр впивался в ладони. – Я не буду ничего переписывать! Ты никто! Ты просто...       – Сядь, – сказал он. И в этом слове было что–то такое, от чего у неё внутри всё оборвалось. Не угроза. Не приказ. Просто констатация факта. Она села.       Он стоял за её спиной, достаточно близко, чтобы она чувствовала запах антисептика и мускуса. Он думал о том, как легко было бы сейчас положить ладонь ей на затылок. Сжать. Проверить, хрустнут ли позвонки так же звонко, как карандашный грифель. Он думал о том, куда девать тело – в подвале есть старый шкаф для реактивов, туда никто не заглядывает годами. Он думал о том, как отчитается перед деканатом – «студентка не явилась на пересдачу, я не знаю, где она». Его пальцы уже начали сгибаться, принимая форму захвата, когда она резко обернулась.       Их лица оказались в нескольких сантиметрах.       – Слушай, – голос её дрожал от злости. – Может, хватит? Я могу сделать так, что тебе будет... хорошо.       Она положила руку ему на бедро, медленно провела когтями по ткани брюк. Мелон опустил взгляд. На её руку. На губы, приоткрывшиеся в притворной истоме. А потом – на её глаза, в которых читался отчаянный, загнанный страх. Она не хотела его. Она пыталась купить его последним способом, который, как ей казалось, работал со всеми.       И тут она спросила – невпопад, неожиданно, как будто мысль, которая мучила её уже несколько минут, наконец прорвалась наружу:       – Кстати, а почему вы не боитесь? Вы же травоядный... или типа того. Вы должны бояться. Все боятся. А вы – нет. Почему?       Мелон замер. Вопрос был задан с такой искренней, почти детской растерянностью, что на мгновение он почувствовал что–то похожее на любопытство. Не научное. Живое.       – Потому что я ничего не чувствую, – ответил он честно. – Страх – это чувство. А я не чувствую ничего, кроме боли. И ты, кажется, тоже хочешь почувствовать боль, иначе зачем ты пришла сюда?       Она не ответила. Но руку с его бедра не убрала.       Он наклонился ниже, почти касаясь губами её уха, и тихо, почти ласково, спросил:       – Сколько? Сколько ты берёшь обычно? Я спрашиваю цену. Такой наглый, отточенный жест. Ты с папенькиными партнёрами тоже так торгуешься?