Глава 2. Into My Head Into My Brain Into None Of The Above
3 июня 2026, 22:00 Тишина, повисшая после его слов, была вакуумом. Рука овцы на его бедре дрогнула. В её карих глазах мелькнуло удивление биологической особи, клюнувшей безобидную гусеницу и нашедшей под пухом ядовитые шипы.
Она отдёрнула руку, как от огня. Грилзы клацнули – она сжала челюсти так, что, казалось, золото треснет.
– Ты... – голос сорвался в сипение. – Да как ты смеешь...
– Я смею, – перебил он. – Потому что мне интересно. Ты приходишь в мою аудиторию и требуешь закрыть глаза на твою тотальную безграмотность. Суёшь деньги. Лапаешь меня. Что дальше? Раздвинешь ноги прямо на кафедре? Или у вас, в стаде, принята особая иерархия случек?
Она вскочила. Стул отлетел к стене, ударившись о батарею с печальным звоном.
– Мразь! Да мой отец...
– Твой отец, – Мелон шагнул вперёд, и пространство между ними сжалось до интимного минимума, – судя по твоим повадкам, обыкновенный баран, который не научил тебя ни манерам, ни предмету, ни тому, что с травоядным хищником шутки плохи. Он, наверное, думает, что ты – его маленькая принцесса. Что ты ходишь на лекции и получаешь пятёрки. Что ты станешь респектабельной дамой и выйдешь замуж за какого–нибудь перспективного барана с Уолл–стрит. А ты вместо этого жрёшь мясо на Чёрном рынке и раздвигаешь ноги перед преп... впрочем, нет, этого ты ещё не сделала. Но пытаешься.
– Заткнись, – прошипела она. – Ты ничего не знаешь о моём отце. И обо мне.
– Так просвети меня.
Она молчала. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым. Мелон видел, как она борется с собой – хочет броситься на него, разорвать в клочья, но что–то её удерживает. Страх? Нет. Скорее, любопытство. Она никогда не встречала такого, как он. И это её завораживало.
– Ты и я – мы похожи, – продолжал он, обходя её по дуге, как обходят добычу. – Только ты гибрид по выбору. Сама нацепила эти побрякушки, косишь под хищника, как дешёвая шлюха под аристократку. А я гибрид по проклятью. Ты стала уродом добровольно. А я им родился. Чувствуешь разницу? Ты буллишь слабых, потому что у тебя проблемы дома – я прав? Ты думаешь, что если будешь достаточно громкой, достаточно жестокой, достаточно заметной, родители наконец тебя увидят? Но они не увидят. Им плевать. Им всегда было плевать.
Она сглотнула. Что–то в его словах попало в цель – Мелон увидел это по тому, как дрогнули её ресницы, как на мгновение сжались губы. Он попал в больное место. Он всегда попадал в больное место – он был хорошим психологом, даже когда не притворялся.
– Ты хоть понимаешь, каково это? – голос его становился всё тише, всё мелодичнее. – Жить, зная, что ты ошибка природы? Что твоя мать хотела тебя сожрать, как только ты вышел из её утробы? Что всё, чего ты касаешься, превращается в песок и золу? Что ты ни хищник, ни травоядное, а что–то третье, чему нет названия? Нет. Ты не понимаешь. Ты просто тупая, наглая овца, которая думает, что мир вертится вокруг её золотых зубов. Но я могу тебе показать.
Он протянул руку. Пальцы с острыми ногтями почти коснулись её щеки. Она дёрнулась, как от удара током.
– Не трогай меня! – выкрикнула она.
– Хорошо, – легко согласился он. – Тогда вернись за парту. Ты ещё не дописала тест.
Это было настолько абсурдно, что она застыла.
– Ты... ты псих.
– Возможно. Но это не отменяет твоей задолженности.
Она не села. Вместо этого оскалилась снова. Гордость – или то, что она считала гордостью, не позволяла ей сдаться.
– Пошёл ты. Я не буду ничего писать. И ты мне ничего не сделаешь. Потому что я – дочь своего отца. И если хоть один волос упадёт с моей шкуры...
– То что? Твой папаша–баран придёт и забодает меня? Или он тоже носит грилзы и притворяется хищником? Может, у вас семейный подряд? «Овцы и сыновья – имитация силы с 1998 года»?
Это была последняя капля. Она замахнулась и бросилась на него, пытаясь то ли повалить, то ли расцарапать лицо. Острые когти рассекли воздух – но Мелон уже сместился, плавно, текуче, как вода. Газелья грация, помноженная на леопардовую реакцию. Он не дрался. Он танцевал.
– Агрессия, – прокомментировал он, уклоняясь. – Вторая стадия после торга. Классика.
– Заткнись! – взвизгнула она и снова бросилась в атаку. – Я тебя уничтожу! Я тебя...
Он поймал её за запястье. Сжал – не сильно, но точно. Пальцы её онемели, когти беспомощно царапнули воздух. Хватка была стальной, механической, как капкан.
– Больно? – спросил он с искренним, почти детским любопытством.
Она зарычала, низко, утробно, совсем как настоящий хищник. И тогда Мелон ударил её. Не ладонью – костяшками пальцев, коротко и точно, в скулу. Голова мотнулась. Грилзы клацнули, прикусив щёку. Во рту разлился солёный, металлический вкус. Она пошатнулась, но устояла. Из разбитой скулы на медную шерсть закапало алое.
– Боль? – тихо повторил Мелон, глядя на кровь. – Или унижение? Что ранит сильнее – физическая боль или осознание собственного бессилия?
Она сплюнула кровь на белые клочки теста. Подняла глаза – теперь в них стояли слёзы бешенства.
– Ты пожалеешь, ублюдок.
– «Пожалеешь» – самое пустое обещание на свете. Его дают те, у кого больше ничего нет. Ни силы. Ни власти. Только пена на губах и дрожь в коленях.
Он отпустил её. Она отдёрнула руку к груди, баюкая онемевшее запястье.
– Ты остаёшься после занятий. Каждый день. До тех пор, пока не сдашь мне все пропущенные темы. Или можешь идти прямо сейчас, к папаше. Но тогда я гарантирую, что ты вылетишь из университета с такой характеристикой, что даже на Чёрном рынке от тебя будут шарахаться. Ты станешь изгоем среди изгоев. И это, поверь, будет похуже любой физической боли.
Она не ушла. Она осталась – не потому, что испугалась его угрозы, а потому что он задел что–то в ней. Что–то, о чём она сама не подозревала. Она сидела за партой, прижимая платок к разбитой скуле, и смотрела на него исподлобья. В её взгляде читалось не столько подчинение, сколько переоценка сил. Она просчитывала варианты. Она была не глупа – просто привыкла, что её стратегия работает. А теперь стратегия дала сбой, и она пыталась понять, почему.
Разбитая скула ныла, запястье слегка опухло там, где он сжал его стальными пальцами. Она была зла. Унижена. Готова была взорваться от ярости, но какой–то дурацкий, не вовремя проснувшийся инстинкт заставлял её молчать.
Он ходил туда–сюда, длинный, как вечерняя тень. Гавайская рубашка с листьями дыни, чёрные брюки, которые сидели на нём безупречно – как влитые, облегая длинные ноги. На ногах... она опустила взгляд ниже. Туфли. Начищенные до зеркального блеска. Чёрная кожа, тонкая подошва, изящный мыс. Дорогие. Не чета её замызганным ботинкам. И носки. Она не заметила их сразу, но когда он сделал шаг, и штанина чуть задралась, открывая щиколотку, её взгляд зацепился. Тёмные, тонкие, идеально облегающие сухую, узкую лодыжку. Кость выступала так чётко, что, казалось, могла порвать ткань.
Ёбаный перфекционист, – подумала она. – Даже носки гладит. Или у него камердинер есть? Или он вообще подтяжки для носков носит? С такими–то длинными ногами...
Она вздрогнула, отводя взгляд. Сердце стукнуло раз, другой – не от страха, не от злости. От чего–то другого, совершенно неподобающего моменту.
Блядь, – подумала она. – Что за херня?
Но взгляд предательски скользнул обратно. Штанина снова задралась, когда он повернулся. Опять эти носки. Опять эта тонкая, почти хрупкая щиколотка. И туфли. Начищенные. Блестящие. Чистые. Такие чистые, что в них можно было смотреться как в зеркало.
Носит ли он подтяжки для носков? – вдруг пришла в голову дурацкая, неуместная мысль. Она представила на секунду: элегантные зажимы, пряжки, тонкие резинки, спрятанные под тканью брюк. Внутри всё перевернулось.
И тут же другая мысль – тёмная, грязная, от которой стало жарко под шерстью: а что, если бы он наступил ей на горло этой начищенной туфлей? Каблук – не острый, но твёрдый – давит на трахею. Мелон смотрит сверху вниз, с ленивым, почти скучающим выражением, и чуть сильнее переносит вес на ногу. Она не может дышать. Хрипит. Царапает когтями его щиколотку, пытаясь скинуть, но он не двигается. Он просто стоит. И смотрит.
Она помотала головой, отгоняя видение. Шерсть на загривке встала дыбом.
– Ты что–то сказала? – спросил Мелон, не оборачиваясь.
– Нет, – прохрипела она. – Ничего.
Она опустила глаза в пол и больше не поднимала, пока он не закончил свою лекцию. Но весь оставшийся вечер, когда она шла домой, под дождём, по грязным лужам, её преследовал этот образ: начищенная туфля на её горле, и тонкая щиколотка, обтянутая тёмным носком, где, возможно, под тканью пряталась застёжка подтяжки.
Ты больная, – сказала она себе. – Ты просто больная.
Но внутри, где–то глубоко, что– довольно согласно мурлыкнуло.
– Расскажи мне о Чёрном рынке, – сказал Мелон, усаживаясь за кафедру. – Ты там часто бываешь.
– Это не ваше дело, – буркнула она.
– Всё, что касается моих студентов, – моё дело. Особенно когда студент ест мясо. Ты ведь ела мясо сегодня. Я чувствую запах.
Она напряглась. Шерсть на загривке встала дыбом.
– Откуда вы...
– У меня нос леопарда, – он коснулся своей маски, которую снова надел пока она отвлекалась. – Я чувствую запахи, которые ты даже не можешь себе представить. Запах твоего пота. Запах твоих духов. Запах мяса, которое ты съела сегодня на обед. И, кстати, это была не говядина. И не курица. Это был кролик.
Она побледнела.
– Откуда вы знаете?
– Кроличье мясо имеет особый запах. Сладковатый, немного травяной. У тебя он до сих пор на языке. А ещё от тебя пахнет таблетками. Ты пьёшь их перед каждым походом на рынок, верно?
Она молчала, и это молчание было красноречивее любых слов. Мелон откинулся на спинку стула и улыбнулся под маской.
– Расскажи мне. Я хочу знать. Как давно ты туда ходишь? Кто тебя привёл? Что ты там ела? Всё. Подробно.
Он достал диктофон и нажал кнопку записи. Красный огонёк загорелся, как крошечный глаз.
– Я не обязана...
– Обязана. Потому что иначе я позвоню твоему отцу. Прямо сейчас. И расскажу ему, где его дочь проводит вечера.
Она долго смотрела на него. Потом вздохнула – тяжело, обречённо, и начала говорить.
Она не помнила, когда впервые переступила порог Чёрного рынка. Кажется, это случилось на первом курсе, когда компания старшекурсников–лисов позвала её с собой – просто так, из любопытства, посмотреть на «настоящую жизнь». Они сказали: «Ты же крутая, да? Не ссы, не сожрут». И она не ссала. Ей казалось, что страх это что–то для слабых, для тех, у кого нет денег и связей. А у неё были и деньги, и связи. Точнее, у её отца. Но это не имело значения.
– Вы может быть думаете, что я жертва буллинга или у меня было тяжелое детство... Но нет. У меня не было тяжелого детства. Просто… Мой отец... – она запнулась, мысленно фильтруя что можно сказать, а что лучше утаить. – Он всегда хотел сына. С того момента, как я родилась, он только и говорил: «Жаль, что ты не баран. С тобой было бы проще». Он не имел в виду ничего плохого – он просто не умел иначе. Но я... я всегда чувствовала, что он разочарован. Что он смотрит на меня и видит не дочь, а ошибку. И моя мать... она тоже. Они оба. Они давали мне всё – деньги, одежду, репетиторов, машину, но они никогда не давали мне... – она замолчала, подбирая слово.
– Внимания? – подсказал Мелон.
– Любви, – сказала она. – Они не знали, как меня любить. Они думали, что деньги и подарки – это и есть любовь. «Вот тебе новая сумочка, дочка. Вот тебе новый телефон. Вот тебе машина. Отстань от нас, у нас важные дела». И я отставала. Но каждый раз, когда я что–то ломала – в школе, в универе, в жизни, они прибегали. Они звонили. Они «разруливали». Понимаете? Проблемы – это было единственное, что заставляло их меня замечать. И я начала создавать проблемы. Сначала маленькие. Потом большие. Потом огромные.
Она рассказывала, и голос её становился всё тише, всё глуше. О том, как начала травить одноклассников ещё в средней школе. О том, как поняла, что страх в чужих глазах даёт ей ощущение власти. О том, как это ощущение стало наркотиком, без которого она уже не могла.
– А потом появились лисы. Они были старше, круче. Они позвали меня на Чёрный рынок. Сказали, что это место для настоящих зверей. И я пошла. Я хотела доказать, что я тоже настоящая. Что я не слабачка. Что я могу есть мясо, как хищник. Что я могу всё.
Она рассказывала о ресторане «У Гари» – забегаловке в подвальном этаже, где подавали мясо всех видов и сортов. Там было темно, душно и шумно. Хищники за соседними столиками рвали зубами плоть, запивали её чем–то мутным из грязных стаканов. Она сидела на жёстком стуле и смотрела на тарелку, которую поставили перед ней. Кусок мяса. Тёмно–красный, с прожилками жира, ещё тёплый. Кажется, это была свинина. Она не спрашивала, хотя минимальная этика черного рынка требовала знать, что за мясо ты ешь.
– Первый раз меня вырвало прямо на тротуар, – сказала она. – Лисы ржали. Но я вернулась. Я всегда возвращалась. Я купила таблетки – мотилиум, уголь, ферменты, и пила их перед каждым разом. Иногда помогало. Иногда нет. Но я всё равно ела. Потому что это было... как инициация. Как будто я доказывала себе и им, что я сильная. Что я не жертва.
– Но ты жертва, – мягко сказал Мелон. – Ты жертва своего отца, который не умеет любить. Ты жертва своего вида, который не даёт тебе быть хищником. Ты жертва самой себя – своих амбиций, своей гордости, своей глупости. Ты просто жертва, которая притворяется хищником.
– Нет! – она стукнула кулаком по парте. – Я не жертва! Я сама выбираю!
– Выбираешь что? Страдать? Блевать после каждого ужина? Терпеть унижение от тех же лисов, которые смеются над тобой за твоей спиной?
– Они не смеются...
– Смеются. Ты знаешь это. Ты просто не хочешь признавать. Ты окружила себя хищниками, потому что они кажутся тебе сильными. Ты мимикрируешь под них – грилзы, когти, мясо. Ты думаешь, что если будешь достаточно похожа на них, то станешь одной из них. Но ты не станешь. Ты всегда будешь для них просто смешной овцой, которая жрёт мясо и блюёт. Они терпят тебя, пока ты полезна – пока у тебя есть деньги, пока твой отец решает их проблемы. Но как только ты перестанешь быть полезной, они сожрут тебя. В прямом смысле.
Она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы – не от боли, не от обиды, а от осознания. Он говорил правду, и она это знала. Всегда знала. Просто не хотела слышать.
– Зачем вы мне это говорите? – прошептала она.
– Затем, что я хочу, чтобы ты поняла: ты не хищник. Ты никогда им не будешь. Но ты можешь быть чем–то другим. Чем–то более интересным. Чем–то, чего ещё не было. Я могу тебе показать.
– Зачем? Зачем вам это?
– Мне скучно, – просто ответил Мелон. – Мне скучно жить. Мне скучно дышать. Мне скучно просыпаться каждое утро и понимать, что ничего не изменилось. А ты... ты развлекла меня. Впервые за долгое время я почувствовал что–то, кроме песка во рту. И я хочу понять, что это.
Она молчала. Смотрела на его руки, на длинные пальцы с острыми когтями, потом перевела взгляд ниже. На штанину, которая слегка задралась, открывая щиколотку. Тонкая кость. Синий носок без единой морщинки. Начищенная туфля.
– А ты... – сказала она, и голос её вдруг стал задумчивым, почти отстранённым. – Ты подтяжки для носков носишь?
Мелон замер. Посмотрел на свои ноги. Потом на неё.
– Что.
– Подтяжки для носков, – повторила она. – Резинки такие... У тебя носки сидят идеально. Это неестественно.
– Ты идиотка.
– Знаю. Но носишь?
– Идиотка.
– А туфли сам натираешь?
– Заткнись.
Овца не заткнулась. Она смотрела на его ноги. На эти идеальные, начищенные туфли, на носки – и чувствовала, как внутри разрастается что‑то тёплое. Не любовь. Не нежность. Странное, почти эстетическое удовольствие от того, что такой монстр тратит время на то, чтобы его носки сидели идеально.
Мелон перехватил её взгляд. Помолчал. Потом его губы под маской дрогнули – не улыбка, скорее обещание улыбки, как обещание боли перед ударом.
– Ну раз ты такая любопытная, – сказал он тихо, текуче, и его голос вдруг стал вкрадчивым, почти мурлыкающим, – раз уж ты лезешь куда не надо со своими дурацкими вопросами про мой гардероб… – он сделал шаг вперёд, и пространство между ними сжалось до толщины одного вдоха. – Скажи‑ка мне, овца. Где ещё ты натыкала себе железа?
Она не ожидала. Застыла с открытым ртом, потом, под его взглядом – холодным, изучающим, как у рентгеновского аппарата, послушно начала загибать пальцы с алыми когтями:
– Язык. Ты видел. Шарик, сталь. Потом… нижняя губа, кольцо, но оно сейчас не вставлено – воспаление было… Уши, тоже видел. Пупок… – она запнулась, но под его терпеливым, почти ласковым молчанием продолжила. – Интимный, объяснять не буду. И соски.
Мелон молчал три удара пульса. Потом кивнул – коротко, деловито, как заведующий лабораторией, принимающий список реактивов.
– Покажи.
Она растерянно моргнула. Потом, сбитая с толку его тоном – не приказным, не игривым, а каким‑то… каталогизирующим – начала расстегивать пуговицы блузки.
– Язык, дурная, – оборвал её Мелон с лёгким раздражением, какое бывает у профессора, когда студент неверно понял задание. – Язык. Не раздевайся перед преподавателем, это неприлично. И потом – грудь меня не интересует. Я же сказал: я не беру в счёт секс.
– А что… – она не поняла. Пальцы застыли на третьей пуговице.
– Язык, – повторил он терпеливо, как глухому. – Высунь. Покажи мне свой пирсинг.
Она высунула язык. Розовый, влажный, с позолоченным металлическим шариком ровно по центру, чуть деформированным от привычки грызть его зубами.
Мелон шагнул ещё ближе. Так близко, что она почувствовала запах антисептика и мускуса, и какой‑то ещё – сухой, травяной, как от старых книг. Его пальцы – тонкие, с острыми, подпиленными ногтями, идеально чистыми, легли ей на подбородок. Сжали. Когти чуть впились в шерсть, в кожу под ней – не больно, но фиксирующе, как зажим.
– Не двигайся, – сказал он.
И, не спрашивая разрешения, не дожидаясь ответа, засунул два пальца ей в рот.
Указательный и средний. Вместе. Сухие, твёрдые, с холодными ногтями, которые царапнули её нижнюю губу изнутри.
Она дёрнулась – рефлекторно, но он уже держал её голову, и дёрнуться получилось только плечами. Глаза её – горизонтальные зрачки, расширенные от шока – уставились на него в упор.
– Тихо, – сказал он, и его пальцы двинулись дальше.
Она почувствовала всё. Каждую фалангу. Каждый миллиметр. Сухость его кожи – не смочил, не облизал, засунул как есть, и это было самым странным: никакой подготовки, никакой намёка на нежность или даже на грубость. Просто… инструментальный осмотр.
Он ощупал её зубы. Кончиками пальцев, методично, как стоматолог, проверяющий прикус. Прошёлся по верхней дуге – золотые грилзы на клыках лязгнули о его когти, и она услышала этот звук внутри собственной головы. Потом по нижней – там грилзов не было, только собственные, овечьи, мелкие зубы, которыми она не могла даже укусить по–настоящему.
– Грилзы сидят плотно, – прокомментировал он, как будто ставил оценку. – Хорошая работа. Чёрный рынок, вторая линия, мастер по имени Арчи? Или его ученик?
Она мыкнула – утвердительно, насколько могла с пальцами во рту.
Он не ответил. Перешёл к пирсингу языка. Захватил шарик большим и указательным, сжал, вытянул вперёд, так что язык высунулся ещё больше, почти вывалился. Она издала звук – не то стон, не то всхлип. Слюна потекла по подбородку.
Мелон повертел пирсинг, как ювелир, оценивающий огранку. Потом отпустил. Язык втянулся обратно, но пальцы остались.
Он провёл по нёбу – твёрдыми подушечками, царапая вдоль костного шва. Она вздрогнула – это было щекотно и противно одновременно, как если бы кто–то водил пером по внутренней стороне черепа.
– Чисто, – сказал он. – Никаких дополнительных имплантов. Бедненько.
Потом его пальцы двинулись дальше. К корню языка. К глотке.
Она напряглась – инстинктивно, всем телом. Её горло сжалось, когда он надавил чуть глубже, кончиками пальцев касаясь мягкого нёба, переходя на стенки глотки.
– Пирсинг здесь есть? – спросил он спокойно, почти скучающе. – В глотке? Я бы не удивился.
Она помотала головой – насколько могла при его захвате. Из горла вырвался булькающий звук.
– Точно? – он нажал чуть сильнее, пальцы скользнули глубже, коснулись задней стенки глотки, и рвотный рефлекс сработал мгновенно – она дёрнулась, закашлялась, слёзы брызнули из глаз, но Мелон не убрал руку. Просто замер, давая ей подавить спазм.
– Хорошо, – одобрил он, когда её горло расслабилось. – Рефлекс сохранён, это полезно. Для диагностики. Но железа нет. Жаль.
Он вытащил пальцы не сразу. Сначала продвинулся ещё чуть–чуть – на миллиметр, не больше, просто чтобы она снова вздрогнула. Потом медленно, очень медленно, вынул.
С мокрым, хлюпающим звуком.
На пальцах блестела слюна – густая, тягучая, с пузырьками воздуха. Нити тянулись от его пальцев к её нижней губе, когда он отодвинулся. Мелон посмотрел на свою руку, потом на неё.
– А теперь, – сказал он и, не сводя с неё глаз, медленно, демонстративно вытер пальцы о её рубашку, оставляя влажные разводы. – В мозгах у тебя пирсинг есть?
Она сглотнула. Глотка саднила. Во рту был привкус металла – от его ногтей? От её собственной крови? Она не поняла.
– Что? – выдавила она сипло.
– В мозгах, – повторил он. – Где–нибудь в сером веществе пробита дырочка? Не знаю, может, ты себе лоботомию сделала на Чёрном рынке заодно с клыками?
Она молчала. Он вздохнул – тяжело, как учитель, который смирился с тем, что лучший ученик безнадёжно туп.
– Хотя там пробивать нечего, судя по твоим ответам на первом занятии, – сказал он.
Он отвернулся и снова стал перебирать бумаги на кафедре, как будто ничего не случилось. Только вытер пальцы ещё раз – уже о край стола, машинально.
Овца стояла. С открытым ртом. Язык, привыкший к поцелуям, к пирсингу, к сигаретам, к кускам мяса, которые она запихивала в себя на Чёрном рынке, не был привычен к такому. К холодному, методичному, совершенно бесстрастному вторжению.
Что это только что было? – пролетело в её голове. – Это… домогательство? Почему не приятно? Почему не страшно? Почему я просто… стояла? И не вырвалась?
Пальцы на подбородке исчезли. Осталось только лёгкое жжение от его когтей – четыре красные полоски на коже под шерстью. И влажность на подбородке – её собственная слюна, которую он не вытер.
Она медленно, очень медленно закрыла рот. Провела языком по нёбу – там, где он царапал. Вкус – металл, соль, и что–то ещё, его, леопардовое, хищное, что осталось на пальцах.
Мелон между тем обернулся.
– Чего застыла? – спросил он почти ласково, как будто не он только что копался у неё в глотке. – Сама предлагала такой способ закрытия задолженности. Правда, ты подразумевала что–то другое? – он сделал паузу, и тень улыбки скользнула под краем маски. – Не угадала. Я не беру в счёт секс. А вот исследовательский интерес – да. Садись, овца. Будем учить матчасть.
Она села. Молча. Внутри всё ещё крутилась ошибка – красными буквами на чёрном фоне сознания: ERROR 404.
Он прав. Она сама предлагала. Не так. Но предлагала.
…ебанутый, – подумала она наконец, когда ступор начал отпускать. – Ебанутый на всю голову гибрид. Но пальцы… у него длинные пальцы. И холодные. И он их вытер о мою дурацкую рубашку. И даже не извинился.
Она потерла подбородок, где остались красные полоски от его когтей. Потрогала язык – шарик пирсинга стоял на месте, целый.
– Вы… – голос её сел до хрипоты. – Вы только что засунули мне пальцы в горло. И сказали, что у меня пустая голова.
– Я сказал, что у тебя пусто в горле, – поправил он, не поднимая головы от журнала. – В голове у тебя, полагаю, тоже пусто, но я туда не заглядывал. Возможно, на следующем занятии. Если ты снова начнёшь задавать дурацкие вопросы про мои носки.
Она открыла рот, чтобы что–то сказать – оскорбить, возмутиться, потребовать объяснений, но язык не слушался. Во рту всё ещё был его вкус.
Она взяла карандаш.
Грызть его почему–то расхотелось.
***
Мелон возвращался с кафедры, когда заметил знакомую фигуру у припаркованного джипа. Овца стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на троих: козла в кожаной куртке, пуму в спортивном костюме и ещё одного волка. – Ты обещала, – голос козла был шипящим, недовольным. – Ты сказала, что твой отец подпишет контракт с нашими. Где подпись? – Он подпишет, – отрезала овца. – Но не сейчас. Сейчас у него проверка. Скажи своим старшим, что я не забыла. Ещё неделя. – Неделя, – пума шагнула вперёд, поигрывая ключами на цепочке. – А если нет? Что тогда, барашек? Овца не отступила. Только прищурилась – тем самым прищуром, который Мелон уже знал. – Тогда идите на хер. И скажите своему пушистожопому барыге, что, если он ещё раз пришлёт таких, как вы, я позвоню в полицию. Не потому, что испугаюсь, а потому, что мне лень с вами возиться. Козёл и пума переглянулись. Волк молчал, но уши его прижались к голове – жест подчинения, который Мелон уловил мгновенно. – Ладно, – бросил козёл через плечо, разворачиваясь. – Неделя. Потом – извини. Трое растворились в темноте. Овца постояла ещё минуту, потом вытащила из кармана джинсов дрожащую руку и сунула её в рот – закусила костяшку. Грилзы клацнули. Она не плакала. Она просто стояла, дышала, и где–то высоко, в окне преподавательской, Мелон смотрел на неё и улыбался под маской. Долги, – мысленно конспектировал он. – Контракты. Барыга с Чёрного рынка. Папин бизнес, в который она влезла своими копытцами. Как глубоко, интересно, она увязла? И кто её вытащит, когда понадобится? Он знал ответ. Никто.***
Три дня спустя она всё так же безуспешно пыталась закрыть задолженность. Но у Мелона появился куда более живой интерес. Он принес в аудиторию свёрток из коричневой бумаги, перевязанный бечёвкой. Внутри, на вощёном картоне, лежал кусок тёмно–красного мяса с прослойками желтоватого жира. Пахло железом, специями и ещё чем–то запретным – сырой, нетронутой плотью, до которой не дотянулись никакие санитарные нормы. – Вяленая оленина, – пояснил Мелон. – Из моих личных запасов. Олень был старый, мясо с горчинкой. Попробуй. – Вы с ума сошли? Я не буду это есть... тем более в аудитории. – Будешь. Потому что я так хочу. И потому что, если не съешь, я вызову твоего отца и расскажу ему о твоих похождениях. – У вас нет доказательств! – Достаточно записи. Представляешь заголовки? «Дочь уважаемого бизнесмена ест мясо на Чёрном рынке». Скандал. Разорение. Конец вашей благообразной семейки. Она замерла, просчитывая варианты. В горле пересохло. Если за этим занятием её застукают, пусть она и травоядная, то даже её отец, со всеми его деньгами, не сможет отмазать её от статьи «хищничество». Это не штраф. Это клеймо на всю жизнь. – Вы – чудовище, – прошептала она, но рука уже тянулась к мясу. – Спасибо. Ешь. Она взяла мясо в ладонь. Оно было тёплым – не от свежести, а от того, что он держал его в кармане, прижимая к телу. Она поднесла кусок к носу – и мир сузился до одной единственной ноты: запах смерти, сладковатый, с металлическим привкусом предчувствия. Её травоядные ноздри раздулись, регистрируя угрозу, но где–то глубже, в запретной зоне инстинктов, что–то щёлкнуло – и слюна пошла сама собой. Она откусила. Мясо не рвалось, не жевалось – оно пружинило, как резина, и давило на дёсны, вызывая тупую, ноющую боль. Но у неё были грилзы. Позолоченные накладки, которые она носила будто бы для красоты, оказались вполне функциональными. Она вцепилась ими в край куска, и сталь, тёплая от дыхания, легко вошла в плоть. – Молодец, – прокомментировал Мелон. – Хоть что–то ты умеешь делать ртом правильно. Она жевала. Медленно, с усилием, чувствуя, как мясной сок смешивается со слюной, как соль и горечь обжигают нёбо. Это было отвратительно. Это было восхитительно. Её организм, настроенный на растительную клетчатку, начинал паниковать – ферменты не справлялись, желудок сжимался в спазме, посылая сигнал: «Выбрось это. Это не еда. Это яд». Но вкус... вкус был чем–то первобытным. Кровь, железо, дым, старость животного, которое умирало долго и, возможно, со страхом. Она чувствовала его смерть на языке – и это было запретно, грязно, возбуждающе. – Опиши вкус, – потребовал Мелон. – Солёный, – выдохнула она с набитым ртом. – Горький. Древесный. Как будто жуёшь кору дерева, которое ударила молния. – Ещё. – Жир тает на языке. Сладкий, но с привкусом металла. Крови. Она проглатывала с трудом – каждый комок проходил по пищеводу, как живой, сопротивляющийся, и она давилась, но глотала, потому что он смотрел. Потому что его леопардовые глаза горели. Потому что она хотела, чтобы он смотрел. – Ты чувствуешь, что делаешь что–то неправильное? – спросил он, обходя её по дуге. – Да, – прохрипела она. – Тебе стыдно? – Да. – Тебе страшно? – Да. – И тебе нравится. Ты дрожишь. Твои зрачки расширились. Ты возбуждена. Тем, что ешь мясо в университетской аудитории, где каждый проходящий мимо охранник может заглянуть в окно и увидеть, как ты жрёшь чужую плоть, как настоящий хищник. Это хуже, чем кокаин на кафедре. Это хуже, чем порно на проекторе. И тебе нравится. – Заткнитесь, – прошептала она, но не перестала жевать. Она съела всё. До последнего волокна, до последней капли сока, которую вылизала с пальцев – медленно, с закрытыми глазами, чувствуя, как язык, не приспособленный для мяса, натирается до крови о края грилз. Вкус смерти смешивался со вкусом собственной крови – и это был самый сильный наркотик, который она когда–либо пробовала. – А теперь где твои таблетки? – спросил Мелон. Она замерла. Сердце ухнуло вниз. – Какие таблетки? – Противорвотные. Мотилиум. Активированный уголь. Я знаю, что ты их пьёшь. Ты предусмотрительная. Не можешь позволить себе блевать при хищниках. Так где они? – В сумке. – Дай сюда. Он высыпал блистер на ладонь. Восемь таблеток. – Сегодня мы обойдёмся без них. – Вы... мне станет плохо... – Мне очень на это хочется посмотреть. Когда начнётся – вот корзина. Она держалась минут десять. Сначала пришла тошнота – лёгкая, почти приятная волна, которая поднялась от желудка к горлу и замерла где–то у основания языка. Потом – жар. Внутренности скрутило узлом, и она сжала подлокотники стула, побелевшими костяшками впиваясь в дерево. Потом выступил пот – крупными, жирными каплями на лбу, под шерстью, на ладонях. Она дышала часто и мелко, как загнанный зверь, и всё тело сотрясала дрожь – не от холода, а от того, что организм понял: его обманули. Он принял яд за еду. И теперь он будет мстить. Первым вырвался звук – низкий, горловой, похожий на стон. Потом слюна – густая, тягучая, с привкусом желчи, заполнила рот, и она захлебнулась ею, прежде чем успела наклониться. А потом её вырвало. Это был не просто рвотный рефлекс. Это был экзорцизм. Всё, что она съела за последние сутки – вчерашний салат, утренний кофе, несколько глотков кинеса и эта чёртова оленина – выходило наружу мощными, судорожными толчками, выворачивающими желудок наизнанку. Она чувствовала, как пищевод сжимается и разжимается, как влагалище при оргазме, только вместо удовольствия – боль. Или боль и была удовольствием? Она уже не разбирала. Мелон стоял рядом. Он смотрел. Не отворачивался. Не брезговал. В глазах его, в глубине вертикальных зрачков, горело что–то голодное – не физическое, а то, что было хуже. Он наслаждался. Каждым спазмом. Каждым мокрым звуком. Каждой каплей жёлчи на её подбородке. – Продолжай, – сказал он тихо. И она продолжала. Даже когда желудок опустел, сухие спазмы всё ещё сотрясали тело, выжимая из неё последние соки – слёзы, слюну, остатки достоинства. – Интересно, – сказал Мелон и достал телефон. Щёлкнул затвор. Она подняла на него мутные, слезящиеся глаза. – Вы... вы сфотографировали? – Разумеется. Это часть эксперимента. Ты выглядишь... аутентично. И, знаешь, в этом есть своя эстетика. Агония, разлитая по твоей морде. Грилзы, блестящие сквозь рвотные массы. Ты сейчас красивее, чем когда–либо. Потому что ты настоящая. Она хотела сказать что–то злое, но из горла вырвался только хрип. И ещё одна скупая, бессильная волна тошноты – пустая, сухая, рвущая связки. – Вы... больной ублюдок, – прошептала она наконец, сплёвывая в корзину остатки слюны. – Я знаю, – ответил он. – А теперь – убирайся. И завтра будь готова повторить. Ты ещё не научилась держать в себе мясо. А я научу. Она поднялась, шатаясь. Вытерла рот тыльной стороной ладони – мазок желчи и крови на медной шерсти. Вкус во рту был... странным. Кислым, горьким, живым. Она облизала губы, и где–то глубоко, под слоем отвращения и унижения, что–то довольно согласно мурлыкнуло. – Завтра, – повторила она, не глядя на него. И вышла, оставляя за собой запах рвоты, смерти и странного, запретного удовлетворения.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!