Глава 7. I don’t play around that often

      Вечер был сырой и колючий, как шерсть старого волка, издохшего где–то под забором. Над городом нависало низкое, свинцовое небо, и воздух пах снегом, который никак не мог решиться упасть, словно само небо колебалось, стоит ли хоронить этот гнилой мир под белым саваном.       Овца трещала без умолку. Слова сыпались из неё, как горох из дырявого мешка, заполняя пустоту улицы бессвязным, лихорадочным шумом. Так бывало всегда, когда она нервничала или, наоборот, была возбуждена до предела. Сейчас, наверное, и то, и другое.       – ...и она говорит: «Ты вкусная», – Овца хохотнула, запрокидывая морду к небу, и золото грилз блеснуло под тусклым фонарём, как россыпь червонцев в грязи. – Представляешь? Это же пиздец, Мелон. Я даже не знаю, как к этому относиться. С одной стороны, унизительно. С другой – я, блядь, польщена до глубины моей травоядной душонки. Жаль, ты оценить не можешь.       Она повернулась к нему, ожидая реакции – смешка, ухмылки, хоть какого–то знака, что он слушает. Мелон не ответил. Он шёл рядом и молчал. Его шаги были бесшумными, хотя ботинки с тонкой подошвой, казалось, должны были выбивать искры из асфальта, но он ступал с той текучей, кошачьей грацией, что делала его одновременно и газелью, спасающейся бегством, и леопардом, заходящим на бросок. В его голове, за этими вертикальными зрачками, зрела скучная, монотонная мысль, похожая на жужжание осенней мухи: «А что, если прямо сейчас?»       Он представил, как его пальцы смыкаются на её горле – поверх густой, кудрявой шерсти, которая закрывала шею плотным слоем, как войлочная броня. Интересно, чувствует ли она что–то сквозь неё? Или она настолько привыкла прятаться за своей гривой, за щитами из отцовских денег и связей, что даже не заметит его попытку, пока не провалится в темноту?       Внутри него, там, где должна была быть благодарность, тлела ядовитая мысль. Она спасла его. Вмешалась. Позвонила папочке, задействовала его грязные связи, вытащила из–под статьи за фальшивые документы. Она сделала его должником. И это бесило его больше, чем любая физическая боль. Его существование – одинокое, автономное, хищное, держалось на абсолютной, кристальной свободе. А теперь в уравнении появилась наглая переменная, шумная, как дешёвая ярмарка, и он, кажется, придумал, как её решить. Убрать с доски чужими руками, разумеется.       – ...и потом они сказали, что если я захочу, они помогут мне, – продолжала Овца, не замечая его молчания, принимая его за согласие слушать. – Представляешь? Хищницы предлагают помощь овце. Я чуть не упала, когда услышала. А ещё они сказали, что я пахну сеном и молоком. И страхом. И что это... приятно. Ну, не знаю. Мне кажется, они просто хотели раздеть меня и… но это уже детали.       Она рассмеялась – громко, заливисто, и звук этот разнёсся по пустой улице, отразился от стен обшарпанных домов и утонул в сырой темноте, поглотившей его без остатка. Они дошли до кафе «Чемпион». Вывеска мигала мертвенным неоновым светом, выцветшие буквы обещали «лучший кофе в городе», но никто не приходил сюда за кофе. За дверью начинался иной мир, подпольный, влажный, дышащий пороком и отчаянием.       Запах кофе, дешёвого табака и старого дерева ударил в ноздри. За стойкой стоял бармен–медведь – огромный, лохматый, с глазами–бусинами. Мелон кивнул ему, не произнося ни слова, и направился к неприметной двери в углу.       – Иди за мной и не отсвечивай, – бросил он, не оборачиваясь. – И постарайся заткнуться хотя бы на пять минут. Твоя болтовня как звон колокольчика на ошейнике. Раздражает.       Дверь открылась. Лестница уходила вниз, в полумрак, где пахло сыростью, застарелым потом и чем–то сладковатым, что Овца не могла опознать, но что заставляло её ноздри трепетать. Они спустились на два пролёта и упёрлись в ещё одну дверь, массивную, обитую чёрной кожей, которая блестела в тусклом свете, как спина гигантского жука. Рядом стоял вышибала – ещё один медведь, но старее, с сединой в шерсти и шрамом через всю морду, наискось, от лба до челюсти, делавшим его лицо картой жестоких сражений.       Он обнюхал Мелона. Долго, методично, с профессиональной дотошностью, втягивая воздух ноздрями, способными учуять ложь за милю. Потом перевёл тяжёлый взгляд на Овцу. Она замерла, чувствуя, как его горячее, влажное дыхание касается её шеи. Это был акт унизительный и интимный. Но Овца, вместо того чтобы отпрянуть, вдруг подалась вперёд. Она шумно, демонстративно втянула воздух у самой груди медведя, сморщила нос и громко, так, что эхо разнесло по коридору, заявила:       – М–да. А от тебя, дружок, разит мокрой псиной и дешёвым виски. Фу.       Вышибала на секунду остолбенел. Его маленькие глазки расширились от неподдельного изумления. Мелон, стоявший чуть поодаль, медленно прикрыл глаза. Это был жест глубочайшей, космической усталости. Его лицо выражало сложную гамму чувств: бесконечное терпение, смешанное с желанием придушить свою спутницу прямо здесь, на грязном бетонном полу, при вышибале, который вряд ли захочет вмешаться. Он глубоко вздохнул, и этот вздох был красноречивее любого монолога: «За что мне это?»       – Она со мной, – процедил Мелон сквозь зубы, и в голосе его не было просьбы. Только констатация факта и завуалированное обещание Овце долгой, мучительной расправы.       Медведь, всё ещё переваривая наглость овцы, посторонился, открывая дверь.       Внизу было темно. И шумно. Музыка – глухая, басовая, пульсирующая, как сердцебиение загнанного зверя, проникала сквозь стены, сквозь пол, сквозь кости. Овца моргнула, привыкая к полумраку, и увидела зал. Огромный, с высоким, теряющимся в дыму потолком, заставленный столиками, за которыми сидели звери в латексных и кожаных масках. Львы, волки, зебры, олени – все смешались в единой вакханалии. Все пили, смеялись, обнимались, целовались, сплетаясь в клубки тел. Хищники и травоядные вместе. Без правил. Без границ. Без закона.       Алкоголь лился рекой, и его тяжёлый, дурманный запах смешивался с запахами разгорячённых тел, дорогих духов и дешёвого, липкого страха – главного афродизиака этого места. Здесь инстинкты хищников притуплялись спиртным, превращая их в неуклюжих, сонных пьяниц, а травоядные, осмелев от выпитого и от близости клыков, переставали вздрагивать при каждом движении. Это был хрупкий, искусственный мир, где на время забывали о том, кто кого ест.       – Раздевалка там, – Мелон кивнул в сторону двери слева, и в его голосе зазвучали новые, командные нотки. – Надень маску. Любую. И вечернее платье, вместо этого твоего…безобразия. Там есть. И не вздумай выбирать что–то, что выглядит как костюм для клоунады.       Он снял с себя пиджак – свой безупречный, чёрный, отливающий дорогим шёлком подбоя, и небрежным, но точным движением накинул ей на плечи. Ткань ещё хранила тепло его тела и сложный, многослойный запах: газель и леопард, антисептик и что–то сладковато–гнилостное, что было его собственной, уникальной подписью. Накинув пиджак на неё, как вешают брюки на стул, он растворился в дыму и полумраке.       Раздевалка оказалась комнатой с голыми бетонными стенами, вентиляционными трубами под потолком и вешалками, забитыми нарядами, каждый из которых был криком о помощи или приглашением к греху. Латекс, кожа, кружево, винил. Всё – сексуальное, откровенное до тошноты. Овца перебрала несколько вариантов, фыркая и ругаясь сквозь зубы, и наконец наткнулась на платье в японском стиле – чёрное, с широким поясом–оби и длинными, разлетающимися рукавами. Скромнее не нашлось. Она надела его, чувствуя, как шёлк облегает тело, как холодная ткань скользит по шерсти. Пиджак Мелона она, поразмыслив, оставила на вешалке – не хватало ещё таскать его с собой. Маски лежали на отдельном столике. Она взяла первую попавшуюся – маску волка.       В зале она нашла Мелона с трудом, проделав несколько кругов словно акула, высматривающая добычу.       – Ты... – начала она, но он перебил её, не поворачивая головы. Он говорил тихо, почти не разжимая губ, не сводя глаз с толпы, словно высматривая кого–то в дыму.       – Пока свободна. Делай что хочешь. Развлекайся. Но не уходи далеко. Здесь связь не ловит. И не впутывайся в драки – тут другой уровень.       «Что это вообще было? Зачем он меня привёл? Показать, как развлекаются взрослые, у которых есть грязные деньги? Не то, чтобы я рассчитывала на свидание, но… бросил меня тут… одну... ну и хрен с ним. Мне и самой неплохо». – Мысль эта, ленивая и самодовольная, успокоила её.       Овца ходила по залу, пила вино – дорогое, терпкое, которое подавали в хрустальных бокалах с серебряных подносов, и наблюдала. Хищники и травоядные смешивались в танце, в поцелуях, в шёпоте. Кто–то предлагал ей наркотики – порошок в маленьких пакетиках, который она вежливо, но твёрдо отклоняла, чтобы продержаться без оказий хотя бы до того момента, как Мелон вспомнит о её существовании. Кто–то пытался пригласить на танец – она отшивала их с той же лёгкостью, с какой когда–то отшивала неуклюжего Тобиаса. Но скука была сильнее. Скука, которая грызла её изнутри, как крыса, прогрызающая мешок с зерном.       – Скучно, – сказала она вслух, когда Мелон в очередной раз прошёл мимо, даже не взглянув на неё. Он о чём–то тихо переговаривался с барменом, и до неё донеслось несколько слов: «...поставка...», «...чистота продукта...», «...если припрётся...». Мелон решал свои дела. Дела, связанные с наркотиками, которые текли в этот клуб рекой. А она была здесь просто... для антуража? «Ебаный гибрид. Использует меня как брелок».       Сделав ещё пару бессмысленных кругов по залу, она всё же купила дозу кроваво–костного наркотика. Просто чтобы попробовать. Просто чтобы понять, что это такое. Её друзья–хищники употребляли его, говорили – крышу срывает, чувствуешь, будто горы свернуть можешь, и инстинкты обостряет круче, чем свежее мясо. Овца взглянула на пакетик и почти пожалела о бесполезной импульсивной покупке. «Просто кровь и кости... вряд ли для травоядного будет какой–то эффект, да и, наверное, даже невкусно». Она смешала немного порошка с вином, сделала глоток – и почувствовала, как тепло разливается по телу, как мир становится чуть ярче, чуть острее, чуть опаснее. Её сломанные инстинкты, перепаянные воспитанием и собственным безумием, приняли яд за эликсир. Она верила, что это сработает – и это работало.       Наркотик ударил в голову, разливаясь по венам огнём. Овца чувствовала, как её травоядные инстинкты, призванные кричать об опасности, притихли, свернулись в клубок и замолчали. Вместо них пришло другое чувство – пьяная, дерзкая вседозволенность.       И тогда Мелон вернулся. Он вынырнул из дыма, как призрак, и в его глазах, видимых сквозь прорези маски, горел холодный огонь.       – Ты нализалась, – сказал он, и это было утверждением. – Хорошо. Это облегчит задачу.       – Какую задачу?       – Помнишь, ты рассказывала про то твоё приключение? Про трёх лисиц? Мне ужасно жаль, что я не видел этого. Поэтому... я хочу, чтобы ты повторила. Прямо здесь. Прямо сейчас. Найди хищницу, – он кивнул в дальний, самый тёмный угол зала, где у колонны, отдельно от всех, стояла Пантера. – И позволь ей сделать то же самое.       Пантера была не из тех, что шныряют по задворкам Чёрного рынка. Другая. Породистая, холёная, с шерстью, отливающей в тусклом свете клуба почти гипнотичной синевой, будто небо перед грозой или далёкий, равнодушный космос. На ней было платье–комбинация из чёрного шёлка, простое до неприличия и оттого безумно дорогое. Никаких блестяшек, только тонкая цепочка на щиколотке с крошечным рубином, алым, как капля свежей крови. Она стояла, слегка откинувшись на колонну, и лениво потягивала что–то янтарное из гранёного бокала. Её взгляд скользил по танцполу с выражением пресыщенной скуки. Она была здесь не для того, чтобы искать приключений. Она была здесь, чтобы забыть, кто она. Чтобы на время стать просто самкой, а не той, чьё имя шепчут в приёмных и снимают шляпы при встрече.       Овца направилась к ней, чувствуя, как от каждого шага по паркету разливается пьяное, дерзкое тепло. Она подошла вплотную, вторгаясь в личное пространство хищницы с той особой, наглой бесцеремонностью, на которую способны только травоядные в состоянии химического экстаза.       – Привет, – сказала она, глядя снизу вверх. В маске волка её голос звучал глухо, но вызывающе. – Я – волк. А ты?       Пантера медленно перевела на неё взгляд, ленивый, как у сытой кошки, которая ещё не решила, играть с мышью или прихлопнуть её лапой. Её глаза прошлись по фигуре Овцы – по рогам, по дешёвому, но идущему ей шёлковому платью, по шерсти, которая всё ещё хранила чужой, резкий, двойственный запах. В них не было презрения. Только холодное, исследовательское любопытство. То самое, которое появляется у коллекционера, заметившего на блошином рынке редкий, слегка потёртый, но странно притягательный экземпляр.       – Рысь, – ответила она, и голос её оказался низким, бархатным, с едва заметной хрипотцой, как звук виолончели. – Ты новенькая?       – Ага, – Овца шагнула ещё ближе, почти касаясь грудью пантеры. Запах хищницы ударил в ноздри – сложный, дорогой, с нотами мускуса, ванили и ещё чего–то острого, что щекотало нёбо. – Слушай, я тут подумала... ты не хочешь попробовать кое–что?       Пантера наклонила голову, и в её взгляде мелькнула искра интереса – не столько сексуального, сколько исследовательского.       – Что именно, малышка? Хочешь продать мне какую–то гадость? Прости, не интересно.       Вместо ответа Овца протянула руку и коснулась её запястья. Не царапнула – просто провела подушечками пальцев по гладкой, короткой шерсти, чувствуя горячий, ровный пульс под ними. Пантера не отстранилась.       – Не, нет… Я хочу… Я хочу поделиться с тобой кое–чем, – прошептала Овца, наклоняясь к самому уху хищницы. – Ты чувствуешь запах?       Пантера втянула воздух. И её зрачки, идеально круглые, чуть расширились. Она уловила это – примесь кроваво–костного наркотика, растворённого в крови Овцы, смешанного с алкоголем, её собственным травоядным феромоном, и поверх всего этого – едкий запах самца–хищника, впитавшийся в шерсть. Или самца травоядного? Она не могла понять. Может, оба?       – Ты пьяна, – сказала пантера, но в голосе её не было осуждения. Только утверждение и лёгкий, пробуждающийся аппетит. – И от тебя разит кем–то ещё.       – Чуть больше чем просто пьяна, – ответила Овца, и в голосе её прозвучала хриплая, почти мурлыкающая нотка. – А запах... это мой друг. Он ушёл заниматься важными… не знаю чем. Без разницы.       Медленно, очень медленно, она поднесла руку к маске пантеры. Коснулась края. Пантера не остановила её. Она смотрела на Овцу, и в её жёлтых глазах не было ни вызова, ни испуга. Только ожидание и первобытный, глубинный голод.       Овца приподняла маску – ровно настолько, чтобы открыть верхнюю губу. Пантера ответила тем же: её пальцы, длинные, с идеально ухоженными когтями, взялись за край маски Овцы и осторожно сдвинули её вверх. На секунду они замерли, глядя друг на друга сквозь щель между масками. Глаза в глаза.       Губы пантеры оказались сухими, тёплыми и неожиданно мягкими. Она целовала так, как будто пробовала дорогое выдержанное вино – медленно, вдумчиво, смакуя каждый оттенок. Её язык, шершавый, как у всех кошачьих, скользнул в рот Овцы, и та почувствовала вкус – терпкий, сладковатый, с нотками вишнёвого ликёра и собственной помады. Она ответила, впуская язык хищницы глубже, чувствуя, как тот касается её пирсинга, обводит стальной шарик, как будто изучая его форму. Грилзы тихо клацнули о клыки пантеры – и этот звук, металлический и влажный одновременно, показался им обоим музыкой.       Овца передала не просто поцелуй. Слюна, смешанная с остатками наркотика и алкоголя, перетекла в рот пантеры, и та вздрогнула, ощутив на языке этот странный, обжигающий привкус. Кровь, горечь и сладость. Она отстранилась, сглотнула, облизала губы. В её глазах мелькнуло что–то новое – не удивление, а узнавание.       – Что... что ты сделала? – спросила она, и в голосе её появилась первая за вечер искренняя нота.       – Поделилась, – просто ответила Овца, облизывая губы, на которых остался вкус пантеры – цветы, мускус и едва уловимая сталь.       Пантера смотрела на неё, и в её взгляде больше не было превосходства. Только интерес – живой, настоящий, смешанный с чем–то более древним, более тёплым.       – Ты странная, – сказала она, и уголки её губ дрогнули в первой настоящей улыбке.       – Я знаю.       И тогда пантера улыбнулась шире. Она снова приподняла маску, на этот раз выше, открывая всю нижнюю часть лица. Её клыки были белыми, идеальными, чуть длиннее, чем у обычной пантеры – ещё один знак элитной породы. Она шагнула вперёд, обхватила лицо Овцы руками и поцеловала её снова. Этот поцелуй был глубже, жаднее. Язык пантеры исследовал её рот с какой–то пугающей, прекрасной методичностью, находя самые чувствительные точки, касаясь пирсинга, обводя клыки, пробуя на вкус каждый миллиметр.       Они целовались долго, в этой странной позе, стоя у колонны, придерживая маски свободными руками, как два заговорщика, которые решили разделить нечто тайное. Когда они отстранились, на губах Овцы остался лёгкий прикус – ровно настолько, чтобы пульсировало, но не болело.       Пантера взяла свой бокал, сделала глоток и, не отрывая взгляда от Овцы, медленно поднесла его к её губам. Овца послушно приоткрыла рот, чувствуя, как край хрусталя касается нижней губы. Янтарная жидкость полилась ей в рот – тёплая, терпкая, с привкусом вишни и какой–то травы. Дорогое бренди обожгло язык. Пантера отняла бокал, и Овца почувствовала, как капелька стекает по подбородку, теряется в шерсти. И в этот момент пантера наклонилась и провела языком по этой дорожке – медленно, почти невесомо, собирая влагу. Её язык был шершавым, горячим, и Овца почувствовала, как по позвоночнику пробегает электрический разряд.       – Ты вкусная, – прошептала пантера, поднимая голову. – Не просто сено и молоко. Что–то ещё. Что–то дикое. Я давно не пробовала такого. Даже тот, кем от тебя пахнет, не смог перебить этот вкус.       Она провела когтями по руке Овцы – легко, почти ласково, оставляя тонкие белые полосы, которые тут же наливались алым. Кровь выступила каплями, и пантера, не спрашивая разрешения, припала к запястью Овцы, слизывая их. Её язык был горячим, и каждое движение отдавалось внутри Овцы сладкой, пульсирующей волной. В затуманенном наркотиком и возбуждением сознании Овцы вдруг всплыла отрезвляющая, как ушат ледяной воды, мысль. «Это тебе не хилый хищник–подросток, который сам не знает, чего хочет. Тобиас, с его щенячьим энтузиазмом и вечной оглядкой на закон, просто играл в хищника. А эта... она не играет. Она знает, что делает. Каждое её движение выверено. Она не сдерживается, потому что не боится сорваться – она настолько контролирует свои инстинкты, что может позволить себе эту близость без риска переступить черту. Ей не нужно доказывать, что она опасна. Она просто опасна». Эта мысль не испугала её, а лишь подстегнула её извращённое любопытство, заставив кровь быстрее бежать по венам.       – Ты – не просто травоядная, – сказала пантера, поднимая голову. – Ты – что–то новое. И я хочу попробовать тебя ещё.       Она отставила бокал и прижалась к Овце всем телом. Шёлк её платья скользнул по дешёвой ткани, и Овца почувствовала жар хищницы – её тело было сильным, гибким, идеально сложенным, как у статуи. Пантера взяла её руки и приложила их к своей груди – показательно, почти ритуально, позволяя Овце почувствовать форму, упругость, тепло. Овца, не раздумывая, сжала её груди, чувствуя, как соски твердеют под шёлком. Пантера выгнулась дугой навстречу её пальцам, и из её горла вырвался низкий стон.       – Сильнее, – прошептала она, и Овца послушно сжала сильнее, проводя большими пальцами по соскам. В глазах пантеры промелькнула тень одобрения. Она взяла бокал и, не отводя взгляда, медленно пролила остатки бренди на грудь Овцы. Тёплая, вязкая жидкость потекла по шерсти, стекая в вырез платья. Пантера наклонилась и принялась слизывать его – медленно, как дикая кошка, пробующая незнакомое лакомство. Она касалась каждого миллиметра, задерживаясь на самых чувствительных местах, и Овца чувствовала, как от этих прикосновений её колени становятся ватными.       – Ещё, – выдохнула она, и голос её сорвался на хрип.       Пантера улыбнулась. Она опустилась на колени, провела языком по бедру Овцы, и та застонала, запрокинув голову. Это было запретно, дико, но в этом не было насилия – только исследование, только желание понять друг друга через кожу, через вкус, через боль, которая превращалась в удовольствие.       Она вонзила зубы в бедро Овцы – чуть сильнее, оставляя чёткий след. Овца почувствовала, как кровь потекла по ноге, горячая, пульсирующая. Но вместо боли – только странное, почти эйфорическое тепло. Она прижалась спиной к колонне, чувствуя, как пантера лижет рану, как её язык собирает каждую каплю.       – Ты не боишься, – сказала пантера, поднимаясь на ноги, и в её глазах горел странный, тёплый свет. – Ты не боишься боли. Ты не боишься меня. Ты – первая травоядная... первая, кто не боится.       – А должна? – спросила Овца, и в голосе её прозвучала хриплая усмешка.       – Должна, – ответила пантера, и её пальцы скользнули по шее Овцы, зарываясь в густую шерсть, останавливаясь на пульсе. – Но я рада, что ты не боишься. Я устала от страха. Ты видишь во мне самку. И это...       Она не договорила. Вместо этого она снова поцеловала Овцу – долго, глубоко, с какой–то странной, почти отчаянной нежностью. Когда они отстранились, в воздухе повисла тишина, нарушаемая только их дыханием.       – Мне пора, – сказала пантера, отрываясь от неё, и в голосе её появилась сталь. – Тот, кого я не хочу видеть, уже здесь. Прости, маленькая.       Она поцеловала Овцу в лоб – быстро, почти по–сестрински, и, не оглядываясь, растворилась в толпе. Овца осталась стоять у колонны, дрожащая, растрёпанная, с горящей кожей, следами укусов и вкусом бренди на губах.       Но через мгновение всё изменилось. Эйфория схлынула, смытая ледяной волной чужого присутствия. Чья–то тень накрыла её, огромная, как монумент.       – Овца в маске волка, ну надо же… – над ухом раздался голос, низкий и рокочущий, как отдалённый камнепад.       Зверь в темном костюме, с очевидно лошадиными чертами морды под маской тигра, возвышался над ней, как ожившая скала. От него пахло мятой, дорогой кожей и абсолютной, неколебимой уверенностью в своей правоте.       – Где он? – спросил незнакомец, и голос его был низким, как гром в горах.       Овца сняла маску полностью, и усмехнулась – криво, с вызовом, обнажая золотые грилзы.       – Кто? – переспросила она, и в голосе её прозвучала пьяная, дерзкая нотка. – Твой папа? Он ушёл за сигаретами. Сказал, что вернётся через пять минут. Может, подождёшь?       – Нам нужно поговорить. Наедине, – сказал он, и это не было предложением. Его пальцы стальным браслетом сомкнулись на её локте. Не больно, но с такой неумолимой силой, что всякое сопротивление показалось Овце смешным и жалким.       Овца, пьяная и всё ещё возбуждённая после пантеры, восприняла это по–своему. В её затуманенном наркотиком и похотью мозгу мелькнула шальная мысль: «О, ещё один. Высокий, мощный. Может, ему тоже понравится мой запах? Может, он хочет того же, что и пантера?» Она позволила себе расслабиться, позволила увести себя из зала, представляя уже совсем иное продолжение вечера.       Толпа, пьяная и ничего не замечающая, колыхалась вокруг, но он не собирался третировать травоядную малолетку на глазах у десятков свидетелей – это было бы вульгарно, недостойно его статуса.       В её пьяной голове пульсировала лишь одна авантюрная, самодовольная мысль: «О, какой самец. Какой рост, какая стать. Может, ему не просто “поговорить” нужно? Ну–ка...» Она игриво потёрлась щекой о его рукав, повела плечом, стрельнула глазами снизу вверх, приоткрыв губы в многообещающей улыбке, за которой блеснуло золото грилз. Хер там, мать его. Он смотрел сквозь неё, как смотрят на пустое место, на муху, бьющуюся о стекло. Для него она была не женщиной – даже не самкой. Она была ходячей уликой.       – Сюда, – бросил он, и стальные пальцы сжали её локоть крепче, направляя в тёмный зев коридора.       Неприметное техническое помещение.       Мелон, скрытый тенями у входа в коридор, видел, как лошадиная фигура тащит его приманку. Всё шло по плану – старый конь клюнул. «Пора». Он скользнул следом, бесшумно, как сама смерть. Он знал этот коридор, знал каждый закуток, каждую трубу под потолком. Его план был прост: застать Яфую врасплох подальше от свидетелей и камер. Но он не учёл одного: Яфуя не был обычным травоядным.       Как только Мелон приблизился к двери, Яфуя резко обернулся, хотя не мог его видеть. Овца почувствовала, как напряглись мышцы коня, за миг до того, как он отбросил её в сторону, словно тряпичную куклу. Мелон попытался отступить, перегруппироваться, но учуял Яфую на долю секунды позже, чем тот учуял его. Его план разбился о скорость реакции старого вояки.       – Слишком шумный для кота, гибрид, – прорычал Яфуя, и в его руке блеснул ствол с глушителем.       Выстрел. Короткий, шипящий, почти беззвучный – глушитель превратил его в хлопок мокрой тряпки. Дротик с транквилизатором вонзился в плечо Мелона. Тот дёрнулся, но устоял, продолжая замахиваться скальпелем. Второй выстрел – и дротик вошёл в бедро, разнося по крови двойную, лошадиную дозу. Этого хватило бы, чтобы вырубить крупного хищника. Третий выстрел – в грудь, для надёжности. Яфуя не рисковал. Слишком долго он искал этого гибрида, слишком много он о нём знал. Один дротик – для травоядного. Два – для хищника. А для Мелона – три. Потому что Мелон был чудовищем, и чудовищам нельзя было оставлять ни единого шанса.       – Мелон! – закричала Овца, пытаясь подняться, но Яфуя легко, почти небрежно, оттолкнул её ногой, и она снова рухнула на пол, хватая ртом воздух. Он взглянул на пустой пистолет для транквилизаторов, и швырнул его на пол. Вместо него достал из подсумка шприц–ручку как для инсулина, и не глядя провернул поршень, выставляя одному ему известную дозу.       – Тише, овца, – Овца попыталась увернуться, но Яфуе потребовалось меньше секунды, чтобы всадить иглу ей в плечо, и нажать кнопку. – Твой хозяин временно недееспособен. А значит, всё внимание – тебе. А ему превосходное место в партере, не так ли, Мелон?       Мелон рухнул на колени, потом – на пол. Транквилизатор растекался по венам ледяной рекой, конечности наливались свинцом, сознание меркло, но не гасло до конца. Слишком много всего было в его крови за эти годы. Нож выпал из ослабевших пальцев и со звоном покатился по бетону. Яфуя подхватил Мелона за шкирку, как котёнка, протащил по полу и швырнул к стене, рядом с Овцой. Мелон сполз по холодному бетону, безвольный, с открытыми глазами, из которых ушло всякое выражение. Яфуя достал из кармана наручники, ловко защёлкнул их на запястье гибрида, приковав его к ржавой трубе отопления, проходившей вдоль стены.       – А теперь, Мелон, смотри, – сказал Яфуя, и голос его стал низким, почти интимным шёпотом. – Я хочу проверить, способен ли ты чувствовать боль. Свою – нет. Но, может быть, её боль пробьёт эту броню? Я сделаю так, что она будет умолять о смерти. Но сначала – разговор.       Он подтащил осевшую на пол Овцу за шкирку и швырнул на стул так, что тот жалобно скрипнул. Химия уже делала своё дело, но то ли наркотик и алкоголь сыграли свою роль, то ли Яфуя помелочился с дозой для мелкой гражданской травоядной, но способность двигаться она не потеряла, только пальцы онемели и тело ослабло.       – Слушай меня внимательно, овца, – процедил Яфуя, нависая над ней глыбой. – Мне плевать на тебя. Ты – мусор, расходный материал, пустое место, которое по случайности оказалось на пути. Мне нужен он, – он мотнул головой в сторону прикованного Мелона. – Мне нужна вся цепочка. Связи, поставки, заказчики. Если ты знаешь хоть что–то, что выведет меня на его окружение, я, возможно, оставлю тебя в живых. Итак. Какие дела он вёл? С кем контактировал в последние дни? Куда дел партию "кроваво–костного наркотика", которую перехватил на прошлой неделе?       В голове Овцы, затуманенной транквилизатором, вдруг пронеслась на удивление трезвая мысль. «Этот монстр, способный сломать меня пополам, действительно думает, что я посвящена в дела Мелона? Что гибрид, параноик, одиночка, пускающий меня в свою жизнь исключительно для развлечения и будущей эвтаназии, делится маршрутами и схронами? Это было бы смешно, если бы не было так страшно. Но если я сейчас скажу правду – что я никто, просто удобная игрушка и кусок мяса… он убьёт меня сразу. Просто потому, что я бесполезна».       А если соврать... если разыграть карту посвящённой, дать ему ниточку, за которую он схватится – она выиграет время. Время, пока он будет проверять её ложь. Время, пока Мелон очнётся. Время, пока она что–нибудь придумает.       Она подняла на Яфую затуманенные, но полные странного, лихорадочного блеска глаза. В ней проснулась та самая, отцовская деловая жилка. Никаких женских слёз – только холодная игра на опережение.       – Дела?.. – хрипло переспросила она, облизав пересохшие губы. – Ты думаешь, я скажу тебе хоть слово, конь? Ты хоть понимаешь, кто я? Если я с ним, значит ты, старый дурак, ничего не сможешь выбить силой. Он – гений, а ты... просто грубая сила на пенсии.       Яфуя прищурился. В его глазах мелькнула искра интереса.       – Ты блефуешь, – сказал он, но в голосе уже не было той абсолютной уверенности.       В этот момент пальцы Мелона, прикованного к трубе, едва заметно дрогнули. Транквилизатор всё ещё бушевал в его крови, но сознание, натренированное годами противостояния химии, цеплялось за реальность. Он слышал этот блеф. Он слышал, как Овца на ходу сочиняет небылицы. «Глупая, никчёмная травоядная... но у неё получается». Впервые за долгое время он почувствовал нечто похожее на уважение. Нужно было подыграть. Он приоткрыл рот и издал хриплый, булькающий смешок, который заставил Яфую вздрогнуть.       – Она правда думает... что знает хоть что–то... – прохрипел он, с трудом ворочая языком. Его голос звучал слабо, но в нём сочилась ядовитая насмешка. – Не теряй времени... конь. Она тебе наврёт с три короба... и ты, как последний дурак... будешь проверять её сказки... пока я не очнусь. А я очнусь... и тогда... – Он попытался изобразить улыбку, но вышла лишь жуткая гримаса. – Ты же знаешь... я очень злопамятный.       Он говорил с трудом, слова падали, как камни, но каждое из них било точно в цель – в сомнения Яфуи, в его паранойю, в его страх упустить гибрида. Мелон притворялся слабее, чем был, чтобы усыпить его бдительность, и одновременно подкидывал дров в костёр допроса.       – Проверь, – Овца, воодушевлённая его вмешательством, криво ухмыльнулась, позволив золоту грилз блеснуть в тусклом свете лампы. – Я знаю о схронах в восточном доке. Знаю о поставках через клинику на окраине. Знаю имена. Хочешь имена? Их у меня полный карман. Но просто так ты их не получишь. Ты поговоришь со мной как цивилизованный зверь, выслушаешь МОИ условия, и, может быть... может быть.       Она юлила, блефовала, выдумывала на ходу – и вкладывала в свои слова ту особую, мутную убедительность, на которую способны только травоядные, балансирующие на грани жизни и смерти. Она не знала имён. Но она знала, что Яфуя верит в её связь с Мелоном. И она решила дать ему то, во что он уже поверил, раскрасив это в самые яркие, многообещающие тона.       Это был разговор двух долбоёбов – старого фанатика, упёртого в своё расследование, и молодой идиотки, которая упорно выкручивалась из петли, которая уже затянулась на шее. Но пока этот разговор длился, пока он вслушивался в её бред о несуществующих схронах и вымышленных подельниках – она была жива. А Мелон медленно, незаметно для Яфуи, пытался напрячь мышцы, оценивая, сколько времени ему нужно, чтобы разорвать оковы сна.       – Хорошо, – процедил Яфуя, хищно улыбнувшись. – Поиграем в твою игру, Овца.       Дверь в техничку распахнулась бесшумно. Пантера двигалась текуче и мягко, словно тьма обрела плоть. В одной руке она держала бутылку дорогого бренди, которую предусмотрительно обернула коктейльной салфеткой.       Тяжёлая стеклянная бутылка описала изящную, смертоносную дугу и опустилась ему на затылок с глухим, сочным звуком. Выдающийся зверь рухнул как подкошенный, лицом в бетон, даже не охнув. Пантера перешагнула через его тело с грацией балерины, переступающей через лужу на мостовой, и склонилась над Овцой. Её ноздри дрогнули, втягивая воздух, и она понимающе усмехнулась.       – Так вот кем от тебя пахло, – протянула она, бросив короткий, лишённый всякого уважения взгляд в сторону прикованного, полубессознательного Мелона. – М–да... вкус у тебя, конечно, специфический. Эклектичный, скажем так. Но, знаешь... я не из тех, кто судит. В конце концов, у каждого свои маленькие слабости.       В следующее мгновение за спиной Пантеры мелькнула тень, и откуда–то из коридора потянуло едким, чёрным дымом.       – Ой… Похоже, проводка заискрила, – констатировала Пантера с ледяным спокойствием. – Как же несвоевременно, правда? Надо валить. Быстро.       Пантера деловито оглядела трубу отопления, к которой был прикован Мелон. Ржавая, старая, с разболтанными креплениями – её меняли ещё при прошлом режиме. Она хмыкнула, отошла на шаг, и нанесла резкий, хлёсткий удар ногой по стыку трубы и крепления. Удар был точен, как бросок змеи, и труба с мерзким скрежетом вырванного металла поддалась, отошла от стены.       Мелон, превозмогая свинцовую тяжесть в конечностях, попытался приподняться. Тело не слушалось, но он заставил его работать. Он подался вперёд, упираясь здоровой рукой в пол, и прохрипел, кивнув в сторону тёмного проёма за стеллажами:       – Там... чёрный ход. Быстрее...       Это стоило ему неимоверных усилий. Мир плыл перед глазами, распадаясь на кислотные пятна. Пантера помогла Овце подняться. Овца встала, шатаясь, держась за сломанные рёбра, и они вместе, подхватив Мелона под руки, поволокли его прочь из технички, через коридор, который уже заволакивало дымом, туда, где в панике метались гражданские.       Они вывалились на улицу, в холодный ноябрьский воздух. Пантера отряхнула невидимую пылинку с плеча, поправила маску, бросив брезгливый взгляд на неподвижного Мелона, и повернулась к Овце.       – Ну, всё, солнышко, дальше сама. С меня героизма хватит на десять лет вперёд. – произнесла она, и в голосе её не было ни усталости, ни сожаления, только лёгкая, светская ирония. – Интересно, будут ли мои дети гордиться тем, что я уложила на лопатки Выдающегося зверя?       Она уже развернулась, чтобы уйти, как Овца, прислонившаяся спиной к мусорному баку, прохрипела ей вслед:       – У тебя... у тебя есть дети?       Пантера обернулась на секунду, сверкнув своими жёлтыми глазами из–под маски. В них мелькнуло что–то далёкое, почти неуловимое – тень тепла, запрятанного глубоко под бронёй из дорогого шёлка и холодного расчёта.       – Так–то трое, – бросила она, и голос её на мгновение стал мягче, обретя ту особую, глубокую интонацию, какой говорят только о самом сокровенном. – И муж. Ты бы ему понравилась. У него тоже дурной вкус на травоядных. Надеюсь, когда–нибудь встретимся снова в более... располагающих условиях. Может быть, в театре. Или на закрытом аукционе. Там меньше вони и почти нет шансов, что я снова испачкаю платье. Прощай, Овца.       И она исчезла, словно призрак, оставив после себя лишь запах дорогих духов и гари.       Овца смотрела на пожар. Огонь пожирал старые доски, плавил пластик вывески, рвался в небо жадными, оранжево–чёрными языками, и она не могла отвести взгляд. Эта картина завораживала её, как завораживает змею движение флейты. В пляске пламени было что–то до одури, до щенячьего восторга прекрасное. Что–то, что отзывалось в самой глубине её сломанного, перекрученного нутра дрожью чистейшего, незамутнённого удовольствия. Она хихикнула. Сначала тихо, потом громче, почти истерически, чувствуя, как тепло пожара греет её замёрзшие щёки.       – Секс на горе трупов, – прошептала она, глядя на зарево, – и небо в огне.       Она с трудом оторвала взгляд от пламени и перевела его на Мелона, который лежал без движения, тупо глядя в ночное небо.       – Ну уж нет, – прохрипела Овца, дрожащими, непослушными пальцами выковыривая из–под пояса кимоно чёрный пакетик. Остатки кроваво–костного наркотика. Доза для хищника, но она была уверена – для гибрида, да ещё в таком состоянии, это будет тот самый пинок, который нужен, чтобы запустить сердце… или что там он делает с организмом.       Она разорвала пакетик и всыпала всё содержимое Мелону в пасть, прямо под язык, приподняв ему голову за шкирку, как читала в какой–то статье. Его тело содрогнулось, пошло крупной судорогой, и он закашлялся. Наркотик побежал по венам, сталкиваясь с транквилизатором, вызывая в его крови ядерную войну. Глаза его дёрнулись, зрачки сузились, потом расширились, и он издал хриплый, нечеловеческий стон. Он приходил в себя – плохо, криво, будто его вытаскивали с того света багром, но всё же приходил. Он попытался приподняться и упал обратно, но это было уже движение. Он был жив.       – Вот так, ублюдок, – прошептала Овца, и голос её сорвался на хриплый, лающий смех. – Я тебя не для того тащила из горящего здания, чтобы ты подох тут.       Она подхватила его под руку, насколько позволяли сломанные рёбра, и они побрели прочь от пожара, в темноту, в лабиринт ночных улиц. Их шатало из стороны в сторону. Мелон то и дело спотыкался, падал, увлекая её за собой, она поднимала его пинками и руганью, и они шли дальше.       А потом сорвался снег. Тот самый, который небо копило весь вечер. Он повалил крупными, мокрыми хлопьями, залепляя глаза, заметая следы, превращая город в безмолвное, белое чистилище. Они вышли к парку, к тому самому пруду с чёрной, обсидиановой водой, которая теперь казалась стеклянной от холода.       И тут Мелон, шатаясь, остановился. Химический шторм в его крови наконец утих настолько, чтобы высвободить чистую, незамутнённую ярость. Овца снова спасла его. Снова влезла. Снова сделала его своим должником. Эта мысль жгла его изнутри сильнее любой раны. Вся его жизнь, всё его существо было построено на одной незыблемой константе – абсолютном контроле. Он контролировал свою жертву, свой голод, свои маски. А она... она каждый раз разрушала этот контроль самим фактом своего вмешательства. Она видела его слабым. Беспомощным. Обязанным. И он ненавидел её за это с такой силой, что перехватывало дыхание.       – Ты... – прохрипел он, и в его голосе не было благодарности. Только ярость. Бешеная, слепая ярость пойманного в капкан хищника, который готов отгрызть себе лапу. – Ты сделала меня ничтожеством! Я не просил спасать меня! Ты думаешь, это что–то меняет? Ты думаешь, я должен быть тебе благодарен?!       Он толкнул её. Резко, неловко, и Овца, не ожидавшая удара, поскользнулась на мокрой траве и с головой ушла в ледяную воду пруда. Холод обжёг, пронзил тысячей ледяных игл, мгновенно выбивая остатки воздуха из лёгких.       Она вынырнула, кашляя и отплёвываясь, и увидела, как он сползает следом – то ли чтобы добить, то ли просто потому, что ноги его не держали. Он навалился на неё сверху, пытаясь надавить на голову, утопить, но сил в нём было не больше, чем в мокром котёнке. Их барахтанье было не яростной битвой, а жалкой, беспощадной дракой двух пьяных бомжей. Мелон, приходя в себя от шока и наркотического шторма, бессознательно пытался оттолкнуть её, прижать ко дну, но его руки были слабыми. Это была уже не попытка убийства – это была истерика раненого зверя, который пытался уничтожить саму идею собственной уязвимости.       – Ты... – бормотал он сквозь зубы, пытаясь встать на ноги в илистом, засасывающем дне. – Ты... опять…       – Я тоже рада тебя видеть! – отплёвывалась она, цепляясь за его галстук, который змеёй обвился вокруг её руки. – Ты... ты что, сдурел? У нас обоих в крови лошадиная доза! Мы сейчас утонем, придурок!       Их первая серьёзная попытка убить друг друга была до смешного лажовой. Мелон поскользнулся на подводном камне, взмахнул руками и случайно заехал Овце локтем в глаз. Овца, взвыв, лягнула его ногой, но промахнулась и сама ушла под воду с головой, наглотавшись грязной, тинистой жижи. Они вынырнули одновременно, кашляя и отхаркиваясь.       – Пиздец, – прохрипел Мелон, сплёвывая водоросли.       Овца, несмотря на боль, вдруг коротко, истерически хохотнула. Транквилизатор в их крови начал действовать по–настоящему, превращая реальность в рваный, кислотный бэд–трип. Краски стали неестественно яркими, отражения в чёрной воде двоились и троились, звуки доносились как сквозь толстый слой ваты. Засыпание ощущалось как медленное погружение в ледяной, цветной кисель, где не было ни боли, ни страха, только бесконечная, абсурдная усталость.       А на всё это действо из своей будки смотрел охранник парка. Старый беркут с пожелтевшими перьями, в засаленной форменной фуражке, сдвинутой набок, сидел, прихлёбывая остывший чай из термоса. Он видел, как два мокрых, грязных, невменяемых существа мутузят друг друга в ледяной воде, орут друг на друга и тонут, цепляясь друг за друга. Он видел, как они, шатаясь, выбрались на берег, похожие на два выброшенных на сушу мешка с мокрой шерстью, и рухнули в грязь, не в силах идти дальше. Он отхлебнул чаю и медленно, с чувством глубокого, философского удовлетворения от абсурдности бытия, произнёс в пустоту:       – Ни–ху–я се–бе...       Они кое–как, цепляясь друг за друга, выкарабкались на берег, мокрые, грязные, дрожащие, как два загнанных, тощих пса. Мелон лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в небо, где уже гасли последние, равнодушные звёзды. Ярость ушла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и холод. Овца сидела рядом, обхватив себя руками, и её зубы выбивали мелкую дробь.       – Пиздец, – сказала она, и голос её дрожал от холода и подступающей темноты. – Пиздец, как я устала. Я хочу спать. Я хочу в тёплую постель.       Она пошла по мокрой траве, но через десять шагов поняла: Мелон не идёт за ней. Она обернулась – он стоял на коленях у кромки воды, пытаясь встать, но ноги не слушались. Он был жалок. Его совершенный организм просто отказывался подчиняться.       – Твою мать, – выдохнула она и вернулась.       Она подхватила его под руку, почти волоком, и он не сопротивлялся – потому что не мог. Его глаза были полузакрыты, дыхание поверхностным, и каждый шаг отдавался в нём глухой, мучительной дрожью.       – Куда ты меня... – начал он, но голос сорвался на кашель.       – Молчи. Я знаю, что ты хотел бы сбежать в какой–нибудь вонючий подвал и сдохнуть там в одиночестве, – огрызнулась она, перехватывая его удобнее. – Но ты свалишься у первого мусорного бака, и Яфуя найдёт тебя утром мёртвым.       Она не говорила ему, что без него ей будет скучно. Она просто тащила его – до дома, до лифта, до двери, где запасной ключ всё так же сиротливо лежал под банкой из–под кофе.       Он упал на диван, даже не попытавшись сесть. Просто рухнул, и глаза его закрылись. Овца, превозмогая боль и накатывающую темноту, накинула на него гостевой плед.       «Ты идиотка, – сказала она себе, сгребая с кровати постельное, и перетаскивая в ванную комнату. – Ты притащила в дом хищника–психопата, который пытался тебя утопить. Ты в своём уме?»       Ванная комната всё ещё пахла лавандой и ванилью, запахом её прошлой, беззаботной жизни.       Овца заперла дверь на крючок, придвинула к двери корзину для белья и поставила на неё стопку полотенец. Если кто–то попытается войти, конструкция рухнет с грохотом. Или, по крайней мере, даст ей секунду форы.       Но Мелон не пытался войти. Он вообще не двигался – Овца слышала его дыхание сквозь дверь, ровное и глубокое. Тем не менее, она не могла заснуть, зная, что он там, за дверью.       «Ты боишься его, – шептал внутренний голос, древний, как сам страх. – Ты должна бояться. Он – хищник. Ты – добыча. Так было всегда. Так будет всегда».       Она небрежно закинула постельное в ванну, залезла в импровизированное гнездо, обняла подушку и замоталась в одеяло как гусеница в кокон. Закрыла глаза. Но сон не шёл. Вместо него приходили образы – разбитое в кровь лицо Яфуи, его стеклянные глаза, красные отблески пламени на снегу. Она чувствовала, как транквилизатор, смешавшийся с её собственной кровью, тащит её в вязкую, разноцветную бездну.       «Не спи. Не спи. Он может войти. Он может...»       Сознание провалилось в кислотный, рваный трип, полный теней и шёпотов.