Глава 6. And I’m ready to blow

      – ...и поэтому, как мы видим из уравнения Лотки–Вольтерры, популяция хищников и травоядных в замкнутой системе неизбежно приходит к циклическим колебаниям. Если бы не вмешательство разума, конечно.       Голос Мелона разносился по аудитории ровно, мелодично, с той лекторской интонацией, которая заставляла студентов думать, что они слушают профессора, а не потенциального убийцу. Он стоял у доски, длинный, как вечерняя тень, в своей неизменной гавайской рубашке с листьями дыни. Медицинская маска скрывала пасть, но глаза – леопардовые, жёлтые, с вертикальными зрачками, смотрели на аудиторию с ленивым, всезнающим спокойствием.       Овца сидела на передней парте.       Одна.       Самой первой, прямо перед кафедрой, так, что ей приходилось задирать голову, чтобы видеть доску. Это было наказание. Третье за месяц. За то, что она «громко обсуждала с подружками свои ночные похождения» на лекции. Мелон, вместо того чтобы выгнать её, просто пересадил на пустую переднюю парту, лишив возможности шептаться и залипать в телефон, и продолжил лекцию.       – Вы будете сидеть здесь, дабы никакие отвлекающие факторы не помешали вам усваивать материал, – сказал он тогда, и в голосе его не было злорадства. Только спокойная констатация факта.       Овца злилась. Она злилась на него, на себя, на эту дурацкую парту, на уравнения Лотки–Вольтерры, которые, как назло, она всё равно уже выучила, потому что в прошлый раз, когда её посадили сюда, она реально открыла учебник.       Сволочь, – думала она, грызя карандаш. – Ты делаешь это нарочно. Ты хочешь, чтобы я была у тебя под носом, чтобы ты мог на меня смотреть. Или чтобы я смотрела на тебя. Чёрт, я смотрю на тебя слишком много.       Его голос лился с кафедры, растекался по аудитории, проникал в уши, в мозг, в самое нутро. Она смотрела на его руки – длинные пальцы с острыми, подпиленными ногтями, которые держали указку, и внутри неё разливалось вязкое, тягучее тепло. Она смотрела на его шею, открытую над воротником рубашки, где под тонкой кожей бился пульс, и вспоминала, как пахла его кровь – железом, солью и чем–то диким.       Она достала тетрадь – ту самую, которую носила для вида уже второй курс, с потёртой обложкой и мятыми страницами. Открыла на чистом листе. Карандаш в пальцах казался продолжением её мыслей – твёрдым, острым, готовым оставить след.       Она начала рисовать не с головы. С рук.       Длинные пальцы, обвитые верёвкой. Тонкие, почти хрупкие запястья, которые она видела, когда он перебирал бумаги на кафедре. Она рисовала так, как будто касалась его – каждую линию, каждый изгиб, каждый сустав. Верёвка оплетала его кисти, сплетаясь в замысловатые узлы, которые она подсмотрела в интернете, изучая шибари. Она рисовала не для того, чтобы показать кому–то. Она рисовала для себя – чтобы зафиксировать образ, который преследовал её по ночам.       Я хочу связать тебя, – думала она, и карандаш двигался быстрее, увереннее. – Я хочу, чтобы ты был в моей власти. Хотя бы на бумаге. Хотя бы в моей голове.       Она провела линию от запястий к плечам, обрисовывая его торс – узкий, жилистый, с выступающими ключицами, которые она видела, когда он наклонялся над её партой. Верёвка ложилась на его тело, как вторая кожа, обвивая грудь, подчёркивая рёбра, спускаясь к животу, туда, где мышцы напрягались, когда он делал шаг.       Потом – голова. Рога. Она рисовала их с особой тщательностью – изгиб, который начинался у висков и уходил назад, к затылку, как у газели. Но под ними, на лице, она нарисовала не маску. Она нарисовала его пасть – открытую, с клыками, которые чуть виднелись из–под верхней губы. Глаза – вертикальные зрачки, расширенные не от страха, а от… интереса. От голода.       А потом она нарисовала верёвку на его бёдрах.       Узлы, которые спускались от талии к паху, обвивали его штаны там, где полувозбуждённый член натягивал ткань брюк. Она позволила себе эту вольность – представить, как он выглядит, когда его тело не подчиняется ему, когда оно реагирует на то, что он не может контролировать. Она нарисовала, как верёвка натягивается между его ног, как она врезается в кожу.       Карандаш дрожал в её пальцах. Она смотрела на рисунок – и чувствовала, как внизу живота разливается жар. Она представила, как её пальцы касаются верёвки, как она затягивает узел, как он дёргается, пытаясь освободиться, но не может. Как он смотрит на неё – не как на жертву, не как на ошибку, а как на ту, кто держит его в своей власти.       – Мисс, – раздался голос над самым ухом. – Вы, кажется, увлечены своим творчеством.       Она вздрогнула. Подняла голову. Мелон стоял прямо перед её партой, наклонившись вперёд так, что его морда оказалась в нескольких сантиметрах от её.       Сердце ухнуло в пятки. Она попыталась захлопнуть тетрадь, но он был быстрее. Его длинные пальцы с острыми когтями легли на страницу, придерживая её, не давая закрыть.       – Не хотите поделиться с одногруппниками? – спросил он, и в голосе его прозвучала лёгкая, почти шутливая насмешка. Он говорил это для всех – для студентов, которые уже начали поворачивать головы. Он был «образцовым профессором», строгим, но душевным, и позволял себе такие шутки.       – Я… нет! – выпалила Овца, краснея под шерстью. – Это личное! Это не для…       Он уже смотрел на рисунок.       Его глаза скользнули по линиям, по верёвкам, по деталям – по тому, как она изобразила его руки, связанные за спиной, по тому, как она нарисовала его член, полувозбуждённый, приподнимающий ткань брюк. Его глаза расширились на мгновение – и тут же сузились, став холодными, изучающими.       Он замер. Всего на секунду. Но она заметила.       В его взгляде мелькнуло не удивление. Что–то другое. Что–то тёмное, глубокое, что она не могла прочитать. Интерес? Удовольствие? Возбуждение? Она не знала.       Он медленно, очень медленно, поднял глаза от рисунка и посмотрел на неё.       – Хм, – сказал он, и его голос изменился – стал чуть тише, чуть вкрадчивее, почти интимным. – Интересный стиль.       Его пальцы, всё ещё лежащие на странице, чуть сжались. Когти царапнули бумагу, оставляя тонкие белые полосы.       – Но, пожалуй, не стоит показывать это… кому–либо… вообще.       Он отпустил тетрадь и, прежде чем она успела закрыть её, ловко вытащил лист – тот самый, с рисунком. Сложил его медленно, аккуратно, и сунул в карман своей гавайской рубашки.       – Я оставлю это у себя, – сказал он, уже громко, для всех, но его глаза смотрели только на неё. – В качестве доказательства, что вы хотя бы пытались конспектировать лекцию.       Он повернулся к доске, и Овца видела, как его ухо слегка дрогнуло – то ли от удовольствия, то ли от того, что он сдерживал улыбку.       Она сидела, открыв рот, и чувствовала, как кровь приливает к лицу, к шее, к груди. Он забрал рисунок. Он забрал этот рисунок. И теперь он будет знать, что она думает о нём в таком виде.       Убью, – подумала она. – Я его убью. Нет, я его… я не знаю, что я с ним сделаю. Я нарисую его ещё раз. Ещё более откровенно. И положу ему в ящик стола. Посмотрим, как он это проглотит.       Но внутри, где–то под ребрами, разливалось странное тепло. Она не могла понять – стыд это, страх или возбуждение. Может быть, всё вместе.       

***

             Чёрный рынок пах смертью и надеждой.       Овца шла по узкой, извилистой улочке, вымощенной булыжником, который помнил копыта и лапы сотен поколений. Вдоль стен, покрытых слоями старой краски и ещё более старых пятен, ютились ларьки с мясом – от аккуратно нарезанных стейков до целых туш, подвешенных на крюках. Воздух был густым, тягучим, как сироп, сваренный из крови, дыма и дешёвых специй. Где–то играла музыка – глухая, басовая, проникающая сквозь стены, как стук чужого сердца.       Она шла одна. Впервые. Без свиты.       В руке блокнот – тот самый, с рисунком тактического жилета, который она перерисовывала уже раз десять, добавляя детали, убирая лишнее, доводя до совершенства. Хорошо, что она решила рисовать в тетради на паре, и Мелон не обнаружил её наброски. Он, конечно, оценил бы, но Овца хотела, чтобы это стало сюрпризом.       – Овечка–овечка, покажи мордочку.       Она остановилась как вкопанная. Голос – низкий, с хрипотцой, раздался откуда–то сбоку, из тени между двумя ларьками. Рыжая лиса шагнула вперёд, скрестив руки на груди. За её спиной маячили ещё две фигуры – вторая лиса, чуть темнее, и койот, длинная, худая, с глазами, которые светились в полумраке жёлтым огнём.       – Так это ты… та самая... – рыжая лиса прошлась взглядом по Овце, задержалась на рогах, на грилзах, на нарощенных когтях. – Что бегаешь за моим парнем. Крутишь своим… куцым овечьим хвостом перед ним.       Овца опешила. Парень? Она перебрала в голове всех хищников, с которыми пересекалась за последнее время. Тобиас с третьего курса? Или тот гиена из спортзала? Никто из них не тянул на «парня» этой лисы. Рыжая была слишком... ухоженной для таких замухрышек.       – Я? – переспросила Овца, вытаскивая один наушник. – За кем?       – Не прикидывайся! – рыжая повысила голос, и её подружки зашевелились, как стая гиен, почуявшая добычу. – За Тобиасом! Он с тобой в одном универе учится. Ты на него глаз положила.       Тобиас. Тощий, невзрачный волк с вечно мокрым носом и комплексами. Он пару раз неуклюже флиртовал с ней, но она его отшила. Не её уровень.       – Слушай, подруга, – Овца устало вздохнула. – Твой Тобиас – не в моём вкусе. Мне такие не нужны. Вообще. Ни при каких обстоятельствах.       Она говорила чистую правду, и этот факт, казалось, должен был разрядить ситуацию. Но реакция лисы оказалась совершенно непредсказуемой.       – Врёшь! – лиса сделала шаг, и её когти со щелчком выскользнули из подушечек лап. – Он классный парень! Самый лучший! Как ты могла ему отказать, а? Как? Ты что, слепая?       Овца тупо уставилась на неё. В голове пронеслась мысль, одновременно смешная и пугающая: «Ебать у тебя биполярка. Только что рычала, что я на него запала, а теперь возмущается, что он мне не нравится».       – Слушай, – повторила Овца, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже закипала злость. – Я правду говорю. Не качу я к нему. И не собираюсь. У меня есть...       Она запнулась, не зная, как определить Мелона.       – У меня есть другое.       – Другое? – рыжая лиса прищурилась. – Какое?       – Не твоё дело.       – Ты что, по девочкам?       – Не твоё дело.       – Или ты вообще не самка?       – Рога и у самок бывают.       Койот оскалилась, обнажая клыки. Её голос был тихим, но в нём слышалась сталь.       – Некоторые, бывает, таких бутафорских хреновин понавешают... А под юбкой – ой, мамочки!       Овца успела сделать полшага назад, но койот оказалась быстрее. Длинные пальцы с острыми когтями вцепились в её рубашку, рванули вниз, оголяя плечо. Рыжая лиса сзади схватила её за рога – сильно, почти грубо, намотав медно–золотистую шерсть на пальцы, как верёвку.       – А ну стоять! – прошипела она, дёрнув голову Овцы вверх, заставляя ту запрокинуть морду. – Не дёргайся, овечка, а то больно будет.       – Да пошли вы нахуй! – заорала Овца, пытаясь вырваться.       Она была зла. Она была готова драться – бить, кусать, царапать, лягаться. Она уже занесла ногу, чтобы ударить койотиху в колено, но вторая лиса, та, что стояла в тени, вдруг шагнула вперёд и мягко, почти невесомо, коснулась её щеки.       – Тише, – сказала та, и голос её был тёплым, тягучим, как мёд. – Тише, маленькая. Мы не хотим тебе зла. Мы просто... хотим убедиться.       И Овца замерла.       Не потому, что испугалась. Не потому, что подчинилась. А потому что прикосновение было... нежным. Таким неожиданным, таким чуждым этому месту, этим хищницам, этой ситуации, что её мозг на секунду завис, перестал обрабатывать входящие сигналы.       – Убедиться в чём? – выдавила она, и голос её дрогнул.       – В том, что ты – самка, – сказала тёмная лиса, и её пальцы скользнули с щеки на шею, туда, где шерсть была мягче, а кожа – тоньше.       Она провела когтями по линии челюсти, легко, почти ласково, оставляя тонкие белые полоски.       – Тобиас говорил, что ты – особенная. Что ты не такая, как другие. Мы хотим убедиться.       – Что значит «не такая»? – прохрипела Овца.       Рыжая лиса сзади фыркнула, отпуская её рога. Но не отстранилась – наоборот, прижалась к спине Овцы, положив руки ей на плечи, вплотную к шее.       – А то и значит, – прошептала рыжая ей в ухо. – Ты мелкая. Пухлая. Рогатая. И ходишь по Чёрному рынку одна, как будто ты – хищник. Это или очень круто, или очень тупо. Мы решили проверить.       – Проверить – что? – повторила Овца, и в голосе её прозвучала злость, но в теле – в теле отозвалась дрожь. Не от страха. От того, как койот всё ещё держала её за рубашку, а пальцы тёмной лисы скользили по её шее, и это было... это было странно.       – Есть у тебя сиськи, – усмехнулась койот. – Или там подкладка, как у Лолы из «Свинарника»?       Она резко дёрнула рубашку вверх, оголяя грудь. Овца вскрикнула – не от боли, а от неожиданности. Холодный воздух ударил по коже, по соскам, которые мгновенно встали.       – Ого, – сказала койот, глядя на неё сверху вниз. – А они настоящие.       – Да что вы творите, ёбаный рот! – выдохнула Овца, пытаясь прикрыться, но рыжая лиса держала её руки, прижимая их к бокам.       – Тихо, – снова сказала тёмная лиса, и её пальцы легли на грудь Овцы – мягко, почти осторожно, но с явным намерением. – Тихо, маленькая. Мы просто смотрим.       Она провела большим пальцем по соску, легко, едва касаясь. Овца вздрогнула так сильно, что хищницы засмеялись – но смех был не злым. Скорее... заинтригованным.       – И правда, – сказала рыжая лиса, наклоняясь к уху Овцы. – Реагирует. Ты вообще кто, овечка? Травоядная, которая на мясо запала? Или у тебя там – другая конфигурация?       – Пошла... нахрен, – выдавила Овца, но голос её сорвался, потому что тёмная лиса вдруг сжала её грудь – не грубо, а с какой–то странной, исследовательской нежностью, и это было так неожиданно, так неправильно, так... хорошо.       – У неё соски твёрдые, – заметила тёмная лиса, и в её голосе прозвучало любопытство. – Она действительно возбуждена.       – Я НЕ возбуждена! – рявкнула Овца, но тело её предавало. Спина выгнулась дугой, когда рыжая лиса провела когтями по её бокам, оставляя тонкие, болезненно–сладкие царапины. – Тут холодно!       – Пахнет... – сказала вдруг койот, принюхиваясь. Её ноздри раздулись, и она наклонилась к шее Овцы, втягивая воздух. – Пахнет страхом... и чем–то ещё.       И тут Овца вспомнила.       Вспомнила, как её лапали самцы–хищники. Волк с четвёртого курса, который сжал её задницу так сильно, что остались синяки – просто чтобы показать своим друзьям, что он может. Гиена из спортзала, который прижал её к стене в коридоре, дыша перегаром, и требовал номер телефона, не слушая отказов. Лев, который на вечеринке схватил её за рога и дёрнул вниз, как будто она была козой, которую нужно забить. Все они были грубыми, резкими, безразличными к её ощущениям. Они брали – и не давали ничего взамен.       А эти лисы... они были другими. Они трогали её так, как будто она была чем–то драгоценным. Как будто они хотели её понять, а не просто взять.       – Отвалите от меня! – закричала Овца, дёргаясь в хватке хищниц. – Я сейчас буду орать! Я...       – Заткнись, – прошептала рыжая лиса, и вдруг её губы коснулись шеи Овцы – там, где бился пульс, где шерсть была самой тонкой.       И Овца заткнулась. Не потому, что испугалась. А потому что губы лисы были тёплыми, сухими, и они скользили по её коже, оставляя влажные дорожки, и это было так... неправильно. Так запретно. Её травоядное тело кричало: «Опасность! Хищник! Беги!» – но где–то глубже, там, где не было вида, только суть, отзывалось: «Тепло. Прикосновение. Живое».       Тёмная лиса, не переставая сжимать её грудь, наклонилась к другому уху, и её язык – длинный, шершавый, скользнул по ушной раковине. Овца ахнула, вздрогнула всем телом, и внутри неё что–то оборвалось. Защитный барьер, который она строила годами, «я сильная, я опасная, меня не тронуть», рассыпался в одно мгновение, потому что эти прикосновения были слишком нежными, чтобы быть угрозой. Слишком исследующими, чтобы быть агрессивными.       – Она тает, – прошептала койот, с удивлением глядя на Овцу. – Смотри, она тает.       – Отпустите... – прохрипела Овца, но это прозвучало скорее как просьба, чем как приказ. – Я не... я не такая...       – Какая? – спросила рыжая лиса, отрываясь от её шеи. Её глаза горели жёлтым, но не злым огнём – скорее любопытным. – Какая – не такая?       – Я... – Овца сглотнула. – Я не по девочкам.       – А по мальчикам?       – Не знаю. Может быть. Я не...       – А ты знаешь, какой у тебя запах, когда ты вот так – мокрая, дрожащая? – перебила рыжая лиса, и её голос стал низким, почти мурлыкающим. – Ты пахнешь... сеном. И молоком. И страхом. И ещё чем–то, чего я не могу понять.       Она снова прижалась губами к шее Овцы, но на этот раз – чуть сильнее, чуть откровеннее. Язык скользнул по коже, по пульсу, и Овца почувствовала, как её ноги подкашиваются.       Пальцы койотихи скользнули по её животу, ниже, к поясу джинсов. Овца задержала дыхание, ожидая грубости, но койот всего лишь провела когтями по внутренней стороне бедра – легко, почти ласково, оставляя тонкие белые полоски на коже сквозь шерсть. Это было как удар током – сладкая, пульсирующая боль, которая рассыпалась по всему телу.       – Ещё, – выдохнула Овца, и сама испугалась своего голоса.       Хищницы замерли. Рыжая лиса оторвалась от её шеи, и в её глазах промелькнуло удивление.       – Ещё? – переспросила она. – Ты просишь ещё?       – Я... я не... – Овца пыталась собраться с мыслями, но пальцы тёмной лисы вдруг сжались чуть сильнее, и всё, что она могла сделать – это застонать. Низко, горлово, почти как рычание.       – Я не знаю, что я говорю.       – Ты хочешь, чтобы мы продолжали? – спросила тёмная лиса, и в её голосе не было насмешки. Только любопытство. – Ты – травоядная. Мы – хищницы. Мы должны были бы разорвать тебя на части. А ты просишь ещё.       – Пожалуйста... – выдавила Овца, и слёзы выступили на её глазах – от стыда, от унижения, от того, что её тело предавало её, плавилось, как воск на огне, от малейшего прикосновения.       Рыжая лиса внезапно развернула её – резко, но не грубо. Овца оказалась лицом к стене, прижатая грудью к холодному кирпичу. Чьи–то пальцы скользнули по её пояснице, нащупали пуговицу джинсов.       – Что вы делаете? – прошептала она, и голос её дрожал.       – Проверяем, – ответила койот сзади, и её дыхание коснулось оголённой поясницы. – Ты всё ещё не ответила, зачем тебе рога, если ты самка.       Джинсы скользнули вниз, обнажая ягодицы – круглые, мягкие, покрытые короткой медной шерстью. Овца почувствовала, как холодный воздух коснулся её кожи, и внутри неё всё сжалось – не от страха, а от предвкушения.       – Такая пухленькая, – прошептала рыжая лиса, и её пальцы с острыми но аккуратными когтями провели по ягодицам Овцы, оставляя тонкие розовые полосы. – Такая мягкая. И пахнешь... как молоко и мёд.       Когти скользнули по коже – нежно, почти благоговейно. Овца застонала, прижимаясь лбом к кирпичной стене. Это было не больно. Это было... как электрический ток, проходящий через всё тело. Каждое прикосновение когтями отдавалось внизу живота сладкой, пульсирующей болью.       А потом – укус.       Рыжая лиса наклонилась и прикусила её ягодицу – не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Зубы, острые, хищные, сомкнулись на мягкой плоти, и Овца вскрикнула. От боли? От удовольствия? Она не знала. Она чувствовала только, как кровь приливает к месту укуса, как язык лисы скользит по коже, зализывая ранку.       – Ебать, – выдохнула Овца. – Вы... вы что...       – Ты вкусная, – прошептала рыжая лиса, отрываясь от её ягодицы. На коже остался отчётливый след – идеальный отпечаток хищных клыков. – И ты не сопротивляешься. Почему?       Овца попыталась ответить, но койот вдруг скользнула рукой между её бёдер, и все слова застряли в горле. Когти – острые, но не царапающие, провели по внутренней стороне бедра, и Овца почувствовала, как её колени подгибаются.       – Смотри, – сказала тёмная лиса, и её пальцы коснулись бока Овцы, там, где шерсть была короче. – Что это?       Она раздвинула шерсть, открывая взгляду свежий шрам – вырезанный лист дыни, ещё розовый, с аккуратными прожилками, заживающий, но всё ещё болезненно чувствительный.       Хищницы замерли.       – Ебать, – сказала койот. – Кто это сделал?       – Какой идиот? – рыжая лиса отстранилась, и в её голосе вдруг появилась злость. Не та, что была в начале – не ревность, а что–то другое. – Кто тебя обидел, копытная?       Овца обернулась, всё ещё тяжело дыша, придерживая сползшие джинсы. На лицах хищниц не было насмешки. Только удивление и... тревога?       – Что? – переспросила она.       – Лист, – сказала тёмная лиса, и её голос стал серьёзным. – Это не татуировка. Это вырезано. Кто это сделал? Это какой–то псих? Тебя похищали?       Овца моргнула. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что они не шутят. Они действительно были встревожены. Эти три хищницы, которые только что лапали её и кусали за задницу, сейчас смотрели на неё с таким выражением, как будто она была их младшей сестрой, которую обидели.       – Это... это не то, что вы думаете, – сказала она, пытаясь собраться с мыслями. – Я сама... я хотела этого. Это добровольно.       – Добровольно? – рыжая лиса прищурилась, и в её голосе вдруг появилась та самая металлическая нотка, с которой она начинала разговор. Но теперь эта нотка была направлена не против Овцы, а против неизвестного обидчика. – Ты хочешь сказать, что сама позволила какому–то ублюдку вырезать на тебе фигню ножом?       – Не ножом, – поправила Овца. – Скальпелем. И... он не ублюдок. Он просто... другой. И да, я хотела этого. Я сама просила.       – Ты сама просила, чтобы тебя порезали? – койот склонила голову набок, и в её жёлтых глазах мелькнуло непонимание. – Ты – травоядная. Вы должны ненавидеть боль. Вы должны бежать от неё. А ты... ты просишь?       – Я не такая, как все, – сказала Овца, и в голосе её прозвучала усталая гордость.       Рыжая лиса шагнула вперёд и ткнула её пальцем в грудь – не больно, но требовательно.       – Слушай, копытная, – сказала она, и голос её стал низким, почти рычащим. – Я не знаю, кто этот твой «особенный». И мне плевать, студент он или барыга с рынка. Но это – не нормально. Ты понимаешь? Добровольно позволить кому–то резать тебя – это не круто. Это не смело. Это – хуево. Это значит, что тебя сломали так сильно, что ты уже не видишь разницы между болью и заботой.       Овца хотела огрызнуться, но слова застряли в горле. Потому что в голосе лисы была не злость – была тревога. Настоящая, искренняя тревога, которую Овца не слышала от... никого. Даже от отца.       – Ты даже не знаешь, что это за… – выдавила она.       – Мне и не надо знать, – рыжая лиса покачала головой. – Тот, кто режет травоядных для забавы – даже если тебе кажется, что ты этого хочешь, это не забота. Это контроль. Это власть. Он делает это не для тебя – для себя.       – А ты сама? – вдруг вырвалось у Овцы, и в голосе её появилась горечь. – Ты встречаешься с парнем, который, по твоим же словам, бабник. Который, наверное, изменяет тебе с кем попало. И ты ревнуешь его к каждому столбу. Это – нормально? Это – здоровая забота?       Рыжая лиса замерла. Её пасть приоткрылась, и в жёлтых глазах мелькнуло что–то похожее на удивление. А потом – на замешательство.       – Это другое, – сказала она, и в голосе её не было прежней уверенности.       – Другое? – усмехнулась Овца. – Потому что ты – хищница, а я – травоядная? Или потому, что ты – та, кто ревнует, а я – та, кого режут? Разница не такая большая, как ты думаешь.       Рыжая лиса открыла рот, чтобы что–то сказать, но койот положила ей руку на плечо.       – Она права, – сказала койотиха тихо. – Мы не в том положении, чтобы читать лекции.       – Но я же для её же блага! – возмутилась рыжая. – Её режут, а она говорит «я хотела»! Это же ненормально!       – Ненормально – это когда ты сама бегаешь за Тобиасом, который трахает всё, что движется, и плачешь по ночам, – ответила тёмная лиса спокойно. – А она, по крайней мере, знает, что делает. Даже если это странно.       Рыжая лиса фыркнула, скрестив руки на груди. Но в её взгляде, устремлённом на Овцу, всё ещё читалась тревога.       – Ладно, – сказала она наконец. – Ты не дура. Ты понимаешь, что говоришь. Но если этот твой «другой» переступит черту – не ту, которую ты сама нарисовала, а настоящую, если ты вдруг поймёшь, что это уже не игра, а ловушка... обращайся.       Овца смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается что–то тёплое. Странное, непрошенное, почти неловкое.       – Спасибо, – сказала она тихо.       – Не за что, – буркнула рыжая лиса и отвернулась. – Просто... будь осторожна. Не все хищники такие милые, как мы.       – Ты называешь себя милой? – усмехнулась койотиха. – Ты только что кусала её за задницу!       – Это было по–дружески! – рявкнула рыжая, и все три хищницы рассмеялись.       Овца тоже улыбнулась – впервые за этот вечер. Улыбнулась искренне, несмотря на боль от царапин, на ноющий след укуса, на разорванную рубашку.       – Вы странные, – сказала она.       – А ты – нет? – парировала тёмная лиса, и в её голосе прозвучала тёплая насмешка.       И Овца поняла, что они ей нравятся. Эти три хищницы, которые могли бы разорвать её на части, но вместо этого – ласкали, кусали и переживали. Они были такими же сломанными, как она. Просто по–другому.       Она поправила рубашку, насколько это было возможно, и кивнула им на прощание.       – Увидимся, – сказала она.       – Увидимся, копытная, – ответила рыжая лиса, и в её голосе больше не было злости. Только уважение.       Овца развернулась и пошла дальше вглубь Чёрного рынка. Следы когтей горели на боках. Укус на ягодице пульсировал. И в груди билось странное тепло, которого она не испытывала много лет.       Она не знала, увидит ли их снова. Но почему–то была уверена – она хочет их увидеть.       И это было почти так же страшно, как любые угрозы Мелона.       Почти.       

***

      Площадь в центре Чёрного рынка пахла кровью, железом и сырым мясом. Когда–то здесь проводили казни. Теперь – бои за территории, которые проходили каждую последнюю пятницу месяца. День Разврата.       Овца никогда не была на этих боях. Она слышала о них – от лисов, от пьяных старшекурсников, от случайных попутчиков в общежитии. Но никогда не видела своими глазами. И сейчас, глядя на пустую арену, она чувствовала, как внутри разливается холод. И одновременно – огонь.       Вокруг, в тенях у трибун, скрывались Плащи.       Маленькие хищники – мелкие, тихие, почти незаметные. Они носили длинные светлые накидки, скрывающие их морды и тела, так что они казались призраками. Они были чёрным рынком в его чистом виде: выжившими, которые научились скрываться. Они ничего не производили и ничего не продавали. Они просто были.       Овца знала, что Плащи – лучшие информаторы на Чёрном рынке. Если кто–то мог сказать ей, как организовать клан травоядных и не быть при этом съеденной, то это были они.       Она подошла к трибуне и села на нижнюю ступеньку, не скрываясь. Потрепанная рубашка висела клочьями, на боках алели свежие царапины от когтей, а на ягодице – там, где её укусила рыжая лиса, – всё ещё пульсировал след от хищных клыков. Овца не пыталась прикрыться. Она положила блокнот на колени и, не поднимая головы, сказала:       – Я знаю, что вы здесь.       Тишина.       – Я – Овца. Я студентка университета. Я хочу поговорить с вами.       Снова тишина. Но Овца чувствовала, как воздух вокруг неё становится плотным. Как тени сгущаются, как из–за колонн и углов появляются они – фигуры в тёмных накидках, одна, две, потом ещё три.       Они не нападали. Они просто стояли и смотрели.       Одна из них, самая маленькая – почти одного роста с Овцой – вышла вперёд. Из–под капюшона раздался голос – тихий, шипящий, бесполый:       – Ты – травоядная. Что с тобой?       Овца усмехнулась, сплюнула на землю – в плевке была кровь. Своя или чужая – она уже не разбирала.       – Уже попытались сожрать.       Плащи переглянулись. Тот же голос спросил – теперь с лёгкой, почти неуловимой насмешкой:       – И как?       Овца пожала плечами, и рваная ткань рубашки сползла с плеча, открывая свежие царапины.       – Как видите.       Плащи замерли на мгновение. А потом тот же голос произнёс, и в нём сквозило что–то похожее на уважение:       – Наверное, невкусная оказалась.       Овца фыркнула – не то смеясь, не то кашляя кровью.       – Видимо, да.       Она вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на Плащей в упор. Её глаза – горизонтальные, бараньи, с расширенными от боли и адреналина зрачками – встретились с тенями под капюшонами.       – Я знаю, кто вы. И вы знаете меня. Вы знаете моего отца.       Тишина стала тяжёлой, как мокрое одеяло. Плащи переглянулись – Овца видела это по тому, как они повернули капюшоны друг к другу.       – Твой отец – крупный игрок, – наконец сказал голос. – Он поставляет сено и зерно на Чёрный рынок. Мы знаем его. Он платит нам за информацию.       – Тогда вы знаете, что я не просто так пришла, – сказала Овца. – Я хочу выступить на Дне Разврата. В декабре.       Плащи замерли. Тишина стала абсолютной – даже ветер, казалось, перестал дуть.       – Это смешно, – сказал кто–то из теней. – Ты – овца. Тебя разорвут в первую же минуту.       – Может быть, – согласилась Овца. – А может быть, и нет.       Она перелистнула блокнот и показала им страницу. Тактический жилет, кольчужные наплечники, набедренная защита. Всё, что она рисовала в ванной, в автобусе, на лекциях, где Мелон думал, что она пишет конспект.       – У меня есть деньги. И есть связи. Мой отец – не последний человек в городе. Я могу организовать поставки. Броню, оружие, легальные прикрытия. В обмен я прошу только информации и поддержки.       – И кто, по–твоему, будет лидером этого клана? – спросил голос.       – Я, – сказала Овца. – Кто же ещё?       – Ты хочешь создать клан травоядных, – медленно проговорил Плащ. – На Чёрном рынке. Там, где мясо продают на каждом углу.       – Да.       – Ты понимаешь, что это безумие?       – Я знаю.       Плащи молчали. Овца чувствовала на себе их взгляды – не враждебные, нет. Изучающие.       – И что ты можешь предложить нам, кроме денег? – спросил тот же голос. – Плащи не работают только за деньги.       Овца поднялась на ноги. Её тело ныло от царапин, но она не позволила себе показать слабость. Она выпрямилась, насколько могла, и заговорила – тихо, но твёрдо.       – Я предлагаю вам идею. Идею, которая перевернёт Чёрный рынок.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями.       – Весь этот мир построен на лжи. Нас учат, что хищники и травоядные должны жить в мире. Что инстинкты – это зло. Что их нужно подавлять. Таблетки, соевое мясо, улыбки на камеру. Но это работает только до тех пор, пока все притворяются. А Чёрный рынок – это место, где маски снимают. Здесь каждый показывает своё истинное лицо.       Она обвела взглядом Плащей.       – Но даже здесь есть правила. Хищники едят травоядных. Травоядные боятся. Все знают свои места. И это – тоже ложь. Потому что природа не знает правил. Природа знает только одно: естественный отбор.       Она говорила, и голос её крепчал.       – Сильные выживают. Слабые – нет. Неважно, хищник ты или травоядный. Если ты силён – ты имеешь право. Если слаб – ты еда. Это закон, который был до того, как появились законы. И это единственный закон, который имеет значение.       Она посмотрела на Плащей в упор.       – Я предлагаю вам не мир. Я предлагаю вам правду. Сильные травоядные будут стоять наравне с хищниками. Слабые – ну, не судьба. В обратную сторону это тоже работает. Если хищник слаб – он не заслуживает есть мясо. Если травоядный силён – он заслуживает жить.       Она перевела дыхание.       – Это не борьба за равенство. Это борьба за право быть сильным. За право не прятаться. За право выбирать. Травоядные, которые готовы драться, будут драться. Те, кто нет – останутся едой. Так было всегда. Просто никто не говорил этого вслух.       Плащи молчали. Овца видела, как они переглядываются, как их капюшоны поворачиваются друг к другу, как они общаются на том беззвучном языке, который понятен только им.       – И кто, по–твоему, будет главным врагом этого клана? – спросил голос. – Хищники? Полиция?       Овца усмехнулась – криво, с вызовом.       – Наш злейший враг – инстинкты. Не хищников. Не травоядных. А всех. Инстинкты заставляют хищников видеть в травоядных еду. Инстинкты заставляют травоядных видеть в хищниках угрозу. Инстинкты – это голос природы, который говорит: «Ты – жертва» или «Ты – убийца». И пока мы слушаем этот голос, мы останемся животными. А я хочу быть зверем. Зверь выбирает. Зверь решает. Зверь не подчиняется инстинктам – он использует их.       Она сжала кулаки.       – Вот почему я здесь. Не чтобы спасать слабых. Не чтобы строить рай для травоядных. А чтобы создать место, где сильные травоядные могут быть наравне с сильными хищниками. Место, где правила диктует не вид, а сила. Где каждый сам решает, кем ему быть – едой или тем, кто ест.       Плащи молчали. Тишина длилась так долго, что Овца уже начала думать, что они ушли. Но потом голос – тот же самый, тихий и шипящий – заговорил снова.       – Ты говоришь как хищник, – сказал он. – Но ты – овца.       – Я знаю, – сказала Овца. – И это делает меня опаснее любого хищника. Потому что я не подчиняюсь инстинктам. Я сама выбираю, кем быть.       Плащи снова переглянулись.       – Ты знаешь, что если ты проиграешь на Дне Разврата – тебя съедят? – спросил голос.       – Знаю.       – Если выиграешь – ты станешь мишенью для всех.       – Знаю.       – И ты всё равно хочешь этого?       Овца посмотрела в темноту под капюшонами. Она думала о Мелоне. О его холодных глазах, о его пальцах, которые царапали её изнутри. О том, как он смотрел на неё сверху вниз – как на ошибку, как на грязь, как на нечто, что стоит только препарировать и выбросить.       – Я хочу устроить встряску, – сказала она. – Я хочу показать, что Чёрный рынок – это не только хищники. Что здесь есть место для всех. Даже для овец.       Плащи молчали. Тишина длилась так долго, что Овца уже начала думать, что они ушли. Но потом голос – тот же самый – заговорил снова.       – Мы подумаем, – сказал он. – Приходи через неделю. В это же место. В это же время. Мы дадим тебе ответ.       Овца кивнула.       – Спасибо, – сказала она.       Она поднялась, развернулась и пошла прочь, чувствуя на себе взгляды Плащей. Они не преследовали её. Они просто стояли и смотрели.       Она почти дошла до выхода с площади, когда почувствовала – кто–то смотрит на неё. Не так, как Плащи – безлично, оценивающе. Кто–то смотрел с интересом. С голодом.       Она обернулась.       В тени, у дальней колонны, стояла фигура. Высокая, тощая, с рогами, которые изгибались назад, как у газели. И с глазами, которые горели в темноте жёлтым огнём.       Овца не видела лица. Но она узнала эту фигуру. Она узнала бы её из тысячи.       Мелон.       Он стоял в тени, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. Не двигаясь. Не приближаясь. Просто смотрел. И в этом взгляде не было ни удивления, ни гнева. Только – интерес. И что–то ещё, что Овца не могла прочитать.       Он видел. Всё.       Овца замерла на мгновение, не зная, что делать. Бежать? Подойти? Притвориться, что не заметила?       Но Мелон не двинулся с места. Он просто развернулся и ушёл в темноту, оставляя её стоять в центре пустой площади, с чувством, что она только что прыгнула в пропасть, не зная, есть ли на дне вода.       Или камни.