Часть 8

Субботний вечер опустился на Москву промозглой изморосью. Костя стоял у окна своей квартиры, глядя на мокрые крыши, и ждал. Ирина должна была прийти с минуты на минуту. Он приготовил ужин — на этот раз не заказал, а приготовил сам: паста с морепродуктами, салат, бутылка хорошего красного вина. Он даже убрался. Квартира, обычно напоминавшая берлогу холостяка-трудоголика, теперь выглядела почти уютно: свечи на столе (он чувствовал себя немного глупо, покупая их, но решил рискнуть), приглушённый свет, чистое бельё на кровати. Всё для неё. Всё ради неё. Звонок в дверь раздался ровно в восемь. Пунктуальность Павловой была легендарной. Костя открыл дверь и на мгновение замер. Ирина стояла на пороге в длинном тёмно-сером пальто, из-под которого выглядывало что-то тёмно-зелёное, шёлковое. Её волосы были распущены, на губах — лёгкий оттенок помады. Она выглядела... иначе. Мягче, но всё равно той самой Снежной Королевой, от которой у него перехватывало дыхание. — Долго будешь меня разглядывать или впустишь? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Прости, — он посторонился. — Проходи. Ты выглядишь... — Я знаю, как я выгляжу. Ты можешь не комментировать каждый раз. — А если мне нравится комментировать? — Тогда страдай молча. Она прошла в квартиру и огляделась. Её взгляд скользнул по свечам, по накрытому столу, по приглушённому свету. — Свечи, — произнесла она нейтральным тоном. — Да, — он закрыл дверь и встал рядом. — Ты пытаешься меня соблазнить? — Я думал, это уже не требуется. — Самонадеянно, — она сняла пальто и осталась в том самом тёмно-зелёном платье — шёлковом, облегающем, с глубоким вырезом на спине. — Но свечи — это мило. Романтично. Не ожидала от тебя. — Во мне много неожиданного, — он помог ей с пальто и повесил его в шкаф. — Например, умение готовить? — она кивнула на стол. — Или ты снова заказал? — На этот раз сам. — Проверим, — она села за стол с видом ресторанного критика. — Если отравишь меня, Лазарев, я тебя уволю. — Если бы я хотел тебя отравить, Ирина Алексеевна, я бы сделал это ещё на первой планёрке. Когда ты назвала мой отчёт «безграмотной писаниной». — Он был безграмотной писаниной. Ты перепутал падежи в трёх местах. — Я хирург, а не филолог. — Именно поэтому твои истории болезни до сих пор проверяет старшая медсестра. Она мне докладывает, кстати. — Стукачка, — беззлобно прокомментировал он. — Профессионал, — поправила Ирина. — В отличие от некоторых. — Ну вот, опять, — он усмехнулся, наливая ей вино. — Ты не можешь не язвить? — Могу. Но зачем? — Она поднесла бокал к губам, не сводя с него глаз. — Тебе же это нравится. — С чего ты взяла? — Твоя эрекция на планёрках, когда я тебя отчитываю, заметна даже через брюки. Костя поперхнулся вином. Ирина улыбнулась — той самой ледяной, торжествующей улыбкой, которая сводила его с ума. — Что, не ожидал? — спросила она. — Ты... ты специально? — Может быть, — она пожала плечами. — Может, мне нравится видеть, как ты теряешь самообладание. Ты такой забавный, когда злишься и возбуждаешься одновременно. У тебя уши краснеют. — У меня не краснеют уши! — Краснеют. Как у подростка. Мило. Костя открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Она смотрела на него с тем же выражением, с каким смотрела на планёрках, — превосходство, лёд, абсолютный контроль. Но теперь он знал, что за этим кроется. Знал, что через час она будет стонать под ним. И это осознание делало её колкости невыносимо возбуждающими. — Ты невыносима, — сказал он. — Ты повторяешься. Придумай что-нибудь новенькое. — Хорошо. Ты — самая потрясающая женщина, которую я встречал. — Это уже лучше, — она пригубила вино. — Продолжай. — И самая стервозная. — А вот это уже минус балл. — Мне казалось, тебе нравится, когда тебя так называют. — Нравится, когда есть за что. Но ты должен быть более изобретательным. «Стерва» — это банально. Придумай что-нибудь пооригинальнее. — Хорошо, — он подался вперёд. — Ты — женщина, которая умеет превратить комплимент в оскорбление, а оскорбление — в прелюдию. Ты — ходячий парадокс: ледяная снаружи и обжигающая внутри. Ты — та, ради кого я готов опоздать на планёрку, даже зная, что ты меня за это уничтожишь. Устроит? — Устроит, — она откинулась на спинку стула. — Твои литературные способности улучшились с тех пор, как мы... начали общаться. — У меня хороший учитель. — Я тебя ничему не учила. — Учила. Каждым своим язвительным комментарием. Ты — ходячий мастер-класс по сарказму. — Тогда ты мой лучший ученик. Почти дотягиваешь до моего уровня. — Почти? — Почти. Не обольщайся. Они ужинали в этом духе — перебрасываясь колкостями, как теннисными мячами, но в каждой шутке сквозило тепло. Когда тарелки опустели, Костя откинулся на спинку стула и серьёзно посмотрел на неё. — Расскажи мне, — сказал он. — О чём? — О себе. О том, чего я не знаю. О Кривицком. О сыне. О том, почему ты стала такой. — «Такой» — это какой? — её голос снова приобрёл лёгкий холодок. — Сильной. Закрытой. Одинокой. Какой угодно. Я хочу знать. — Зачем? — Потому что я люблю тебя, — сказал он просто. — И потому что ты никогда никому не рассказывала. Я вижу это по твоим глазам. Ирина долго молчала. Затем взяла бокал, сделала большой глоток и отставила в сторону. — Хорошо, — сказала она. — Но ты первый. — Что? — Ты первый расскажешь о себе. О своей Александре. О том, почему ты одинок. А потом я решу, достоин ли ты моей истории. — Шантаж? — Справедливость. Ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо в этом мире. Я о тебе — почти ничего. — Справедливо, — согласился он. — Тогда слушай. *** — Я женился на Саше, когда мне было тридцать, — начал он, глядя на пламя свечи. — Мы познакомились в больнице, это ты и сама знаешь. Красивая, нежная, добрая. Она смотрела на меня так, будто я — герой. Мне это льстило. — Мужчины падки на лесть, — вставила Ирина. — Не перебивай, — беззлобно отозвался он. — Я любил её. Правда любил. Но понимаешь... я — взрывной. Я кричу, когда зол. Я могу хлопнуть дверью так, что штукатурка сыплется. Я могу наорать на ассистента, а через минуту хлопать его по плечу и звать пить пиво. А Саша... она была другой. Она пугалась. Сжималась. Я пытался сдерживаться. Правда пытался. Но я не мог всё время ходить на цыпочках в собственном доме. Я переставал быть собой. А она перестала быть счастливой и нашла себе того, кто сделал это вместо меня. Он сделал паузу, отпил вина. — Секс стал... обязанностью. Сначала страстный, потом — по расписанию, потом — почти никакой. Она плакала после. Говорила, что чувствует себя нелюбимой. Я любил её, но не мог показать это так, как ей было нужно. Я хотел страсти, огня, а она хотела тишины и нежности. Мы не подходили друг другу. Я понял это слишком поздно. — Когда вы развелись? — Два года назад. Я оставил ей всё. Квартиру, которую мы купили, машину. Она не держит зла на меня, я на неё. Мы друзья. Хорошие друзья. Но не любовники. — Почему ты ушёл? — Потому что оставаться было бы большим предательством, чем уйти. Я не делал её счастливой. Она заслуживала кого-то, кто будет держать её за руку и говорить шёпотом. А я... я — Adrenaline. Я — тот, кто кричит. — И с тех пор ты один? — С тех пор я один, — подтвердил он. — Были связи. Случайные. Ничего серьёзного. Я боялся снова ошибиться. Боялся снова ранить кого-то. А потом... — Что потом? — Потом я встретил snowomen, — он посмотрел на неё. — И понял, что никогда не знал, что такое любовь. Ирина моргнула. На мгновение её ледяная броня дрогнула. — Это очень... пафосно, — сказала она, но голос звучал мягче обычного. — Зато правда, — он улыбнулся. — Теперь твоя очередь. *** — Мне кажется о Кривицком ты час все знаешь, слухов по отделению ходило немало и честно скажу, они все правдивы. С ним не жизнь была, а сплошная скука. — Скука? — переспросил Костя. — Скука смертная. Он не смотрел на меня как на женщину. Он смотрел на меня как на ценный экспонат. Как на трофей. «Моя жена — главный врач Склифа», — говорил он на приёмах. Не «моя жена — Ирина». Не «моя жена — потрясающая женщина». Просто — «главный врач». Я была частью его резюме. Она взяла бокал и покрутила его в пальцах. — В постели было так же. Безупречно. Стерильно. Без оргазма. Он считал, что раз он кончил, миссия выполнена. О моём удовольствии речи не шло. Я пыталась говорить. Он обижался. «Ты слишком требовательна», «Ты никогда не бываешь довольна», «Может, проблема в тебе? Ты просто фригидна». И я поверила. Я думала, что со мной что-то не так. Что я фригидна. Что я не способна испытывать то, что испытывают другие женщины. — Ты не фригидна, — тихо сказал Костя. — Я знаю, — она усмехнулась. — Благодаря тебе. Но тогда я этого не знала. Я прожила с ним пять лет, убеждая себя, что так и должно быть. Что секс — это рутина. Что страсть — это для подростков. Что в моём возрасте пора забыть об этом. — А что насчёт сына? При упоминании сына её лицо изменилось. Лёд дал трещину, и за ним показалась боль — глубокая, старая, запрятанная далеко внутрь. — Артём, — произнесла она тихо. — Мой единственный ребёнок. От первого брака. Я родила его в двадцать пять, когда ещё была ординатором. Это было тяжело: работа, бессонные ночи, дежурства. Но я справлялась. Я всё делала для него. Лучшая школа, лучший университет, всё, что он хотел. А потом он вырос, встал на сторону своего папаши-дурака и уехал. В Польшу. Сначала на стажировку, потом — насовсем. — Вы не общаетесь? — Он не звонит, — её голос стал глухим. — Я тоже. Слишком много обид. Слишком много несказанного. Костя молчал. Ему хотелось обнять её, но он чувствовал: сейчас это будет лишним. Она должна выговориться. — Когда он уехал, я думала: ничего, привыкну. Я привыкла ко всему. К одиночеству, к тишине, к пустой квартире. Но знаешь, что самое страшное? Не тишина. Самое страшное — это когда ты приходишь домой и понимаешь, что никому в этом мире не нужна. Что ты можешь умереть прямо сейчас, и никто не заметит несколько дней. Что твоя жизнь — это работа, а всё остальное — пустота. Она замолчала. Затем подняла глаза на Костю и усмехнулась — но в этой усмешке не было льда, только горечь. — Вот почему я стала той, кого ты называешь «стервой». Потому что это единственный способ выжить. Если ты показываешь слабость, тебя съедают. Если ты показываешь, что тебе больно, тебя добивают. Я научилась бить первой. Быть холодной. Быть жестокой. Это моя броня. — Она тебе всё ещё нужна? — спросил Костя. — Я не знаю, — честно ответила она. — Я носила её так долго, что она приросла к коже. Я не уверена, что смогу её снять. — Ты смогла, — он взял её за руку. — Сегодня. Сейчас. Ты рассказала мне то, чего не рассказывала никому. — Потому что ты идиот, который не боится меня, — она улыбнулась, и на этот раз улыбка была настоящей. — Именно. И я никуда не уйду. Слышишь? Никуда. *** Они сидели на диване. Свечи догорели почти до конца. Вино было допито. Разговор стих, и в тишине повисло что-то новое — не напряжение, а глубокая, почти осязаемая связь. — О чём ты думаешь? — спросила Ирина. — О том, что ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю. И самая хрупкая одновременно. — Это комплимент или оскорбление? — Это правда. Ты как алмаз. Твёрдая, но если ударить в нужную точку — рассыпаешься. — Поэтично, — она фыркнула. — Ты случайно не пишешь стихи по ночам? — Только рецепты. Но для тебя могу сделать исключение. — Не надо. Я не выношу дилетантов. — А я не дилетант. Я профессионал. Во всём, — он придвинулся ближе. — Самонадеянно, — повторила она его слово. — Реалистично. Он наклонился и поцеловал её. Медленно, нежно, без той жадности, которая была в их первые разы. Когда они оторвались друг от друга, Ирина прошептала: — Я хочу тебя. Но сегодня... не как обычно. Сегодня я хочу по-другому. — Как? — Медленно. Очень медленно. Я хочу, чтобы ты... поклонялся мне. — Я всегда тебе поклоняюсь, — сказал он. — Тогда докажи. *** Он поднял её с дивана и повёл в спальню. В комнате горел ночник, отбрасывая мягкий золотистый свет на кровать. Костя остановил её посреди комнаты и начал раздевать — медленно, с благоговением. Он снял с неё платье, и оно стекло к ногам шёлковой волной. Под ним оказался комплект тёмно-зелёного кружева — под цвет платья. Ирина стояла перед ним, как статуя: прямая спина, поднятый подбородок, взгляд, полный вызова. — Ты одеваешься так для меня? — спросил он. — Может быть. А может, я всегда так одеваюсь. — Я видел тебя на работе. Там ты одеваешься как монахиня. — На работе я начальник. Сейчас я женщина. Есть разница. — Огромная, — он опустился перед ней на колени. — Я хочу, чтобы ты знала: ты — самая красивая женщина, которую я видел. И я не говорю это, чтобы тебе польстить. Я говорю это, потому что это правда. — Я знаю, — сказала она, но в её глазах что-то дрогнуло. — Но всё равно приятно слышать. Он расстегнул её бюстгальтер, освобождая грудь. Он целовал каждый сантиметр её кожи: шею, ключицы, грудь, живот. Он стянул с неё трусики, и она осталась стоять перед ним обнажённая, как богиня. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде было столько обожания, что у неё перехватило дыхание. — Ты прекрасна, — прошептал он. — Каждой клеточкой. Каждым шрамом. Каждой морщинкой. Ты — моя. И я — твой. — Тогда докажи, — повторила она. Он уложил её на кровать и начал целовать. Медленно, методично, не пропуская ни одного сантиметра её тела. Его губы, язык, пальцы — всё было направлено на то, чтобы доставить ей удовольствие. Он целовал её ступни, щиколотки, икры, колени, внутреннюю сторону бёдер. Он дошёл до её центра, но не коснулся его — прошёл выше, к животу, к груди, к шее. — Ты дразнишь меня, — прошептала она. — Да. Я хочу, чтобы ты просила. — Я не прошу. — Тогда я продолжу. Он повторял этот круг снова и снова — губы по всему телу, избегая самых чувствительных мест. Ирина стонала, её бёдра приподнимались ему навстречу, но он не ускорялся. — Костя... — выдохнула она наконец. — Что, моя Королева? — Пожалуйста... — Пожалуйста что? — Возьми меня. Я хочу тебя. Я больше не могу. — Умница, — он поцеловал её в лоб. — Ты попросила. Он вошёл в неё медленно, давая привыкнуть к каждому сантиметру. Их тела двигались в унисон — медленно, тягуче, как будто у них было всё время мира. Он целовал её лицо, шею, грудь, не прекращая двигаться. Её ноги обвились вокруг его талии, руки скользили по его спине, оставляя следы ногтей. Это был не секс. Это было слияние. Два одиночества, переплавляющиеся в одно целое. Две души, наконец-то нашедшие друг друга. Когда они кончили, это произошло одновременно — без криков, без громких стонов. Просто волна тепла, накрывшая обоих. Он остался в ней, не выходя, и они лежали так, обнявшись, слушая дыхание друг друга. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она. — Я тоже. Кажется. — Кажется? — Я всё ещё учусь. Терпи. — Я терпеливый. — Ты? — она усмехнулась, уткнувшись ему в плечо. — Ты — самый нетерпеливый человек из всех, кого я знаю. — Только когда дело касается тебя. — Это комплимент? — Конечно. — Тогда принимаю, — она поцеловала его в плечо. — А теперь спи. Завтра у нас выходной. И я планирую провести его в постели. — С тобой — хоть навсегда, — ответил он. *** Утро воскресенья выдалось солнечным. Свет заливал спальню, и Ирина, проснувшись первой, смотрела на спящего Костю. Его лицо было расслабленным, почти мальчишеским. Она провела пальцем по его щеке, по шраму на плече, по груди. — Доброе утро, — пробормотал он, не открывая глаз. — Ты храпел. — Я не храплю. — Храпишь. Как медведь. — Ты просто ищешь повод для утренней перепалки, — он открыл глаза и улыбнулся. — Но сегодня я не поддамся. Сегодня я слишком счастлив. — Счастлив? — она приподняла бровь. — После вчерашних откровений? — Именно после них. Ты впустила меня в свою жизнь. По-настоящему. Это... это лучшее, что со мной случалось. — Ты сентиментальный дурак, — сказала она, но её глаза улыбались. — А ты — моя сентиментальная стерва. — Я не сентиментальная! — Конечно, нет, — он притянул её к себе и поцеловал. — Ты просто согласилась провести со мной выходной. В моей постели. После того, как рассказала мне то, чего не рассказывала никому. Чисто прагматичное решение. — Именно, — она улыбнулась. — Чисто прагматичное. — Тогда, может, позавтракаем? У меня есть яйца, бекон и... в общем, то, что осталось после вчерашнего ужина. — Ты умеешь готовить завтрак? — Я умею всё, что нужно для выживания. — Тогда действуй. Но учти: если бекон подгорит, я уйду. — Шантажистка. — Реалистка. Он встал с кровати, натянул боксёры и направился на кухню. У двери обернулся: — Кстати, Ирина Алексеевна? — Да? — Вы самая невыносимая женщина в моей жизни. И я безумно рад, что вы есть. — Завтрак, Лазарев, — отрезала она. — Бекон сам себя не пожарит. — Слушаюсь, — он шутливо отдал честь и скрылся на кухне. Ирина откинулась на подушки и закрыла глаза. Она чувствовала себя... счастливой. Впервые за долгое время. Возможно, впервые в жизни. Она не знала, что будет дальше. Не знала, как они справятся с работой, со сплетнями, с разницей в возрасте. Но сейчас, в это воскресное утро, ей было всё равно. Она была там, где хотела быть. С тем, с кем хотела быть. И это было самое главное.