Часть 7

Ирина проснулась в постели Кости от того, что кто-то нагло и очень умело целовал её шею. Солнце заливало комнату, и она, зажмурившись, попыталась натянуть одеяло на голову. — Доброе утро, Снежная Королева, — прошептал Костя ей в ухо. — Как спалось на территории пролетариата? — Ужасно. У тебя подушка набита кирпичами, — отозвалась она, не открывая глаз. — И ты храпишь. И воруешь одеяло. И вообще спишь как морская звезда. — И поэтому ты проспала до одиннадцати? Ирина резко открыла глаза и села на кровати, прижимая одеяло к груди. — Одиннадцать?! — её голос взлетел до командных высот. — У меня планёрка в десять! Почему ты меня не разбудил?! — Потому что я отменил планёрку, — спокойно ответил он, откидываясь на подушки и закидывая руки за голову. — Сказал, что у главврача важная внешняя встреча. — Ты... что?! — она уставилась на него, и в её глазах загорелся тот самый ледяной огонь, который он так любил. — Ты не имел права! Ты кто такой, чтобы менять моё расписание? Ты... ты всего лишь зам заведующего отделением! — Ага, — он ухмыльнулся. — А ещё я тот, кто вчера заставил тебя кричать так громко, что соседи снизу стучали по батарее. Продолжай, мне нравится. Ирина открыла рот, чтобы ответить колкостью, но слова застряли у неё в горле. Он смотрел на неё с таким самодовольным, наглым, совершенно невыносимым выражением лица, что она почувствовала, как гнев смешивается с возбуждением в совершенно неприличной пропорции. — Ты невыносим, — произнесла она наконец. — Спасибо, — он подмигнул. — Ты тоже. — Это не комплимент! — Для меня — комплимент. — Он протянул руку и провёл пальцем по её обнажённому плечу. — Я невыносим, ты стерва. Идеальная пара. — Я не стерва, — отрезала она, но её плечо под его пальцами покрылось мурашками. — Конечно, нет. Ты просто женщина, которая уволила трёх заведующих за последние два года. Которая на планёрках говорит таким тоном, что у ординаторов трясутся руки. Ты не стерва. Ты ангел. — Заткнись, — сказала она, но уголки её губ уже подрагивали в предательской полуулыбке. — И не подумаю, — он резко притянул её к себе, и она, не удержавшись, упала на его грудь. — Знаешь, что я понял? Твоя стервозность меня заводит. Чем больше ты язвишь, тем сильнее я тебя хочу. — Это какое-то извращение. — Да, — согласился он. — Называется «любовь». Погугли на досуге. — Я тебе сейчас погуглю... Она не договорила. Он поцеловал её, и утренняя перепалка перешла в нечто совершенно иное. *** После душа (который они принимали вместе, и который занял вдвое больше времени, чем планировалось) Ирина стояла перед зеркалом в его ванной, заворачивая волосы в полотенце. На ней не было ничего, кроме его футболки, которая доходила ей до середины бедра. Костя вошёл и прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди и откровенно ею любуясь. — Ты знаешь, что опаздываешь на работу, — заметила она, не оборачиваясь. — Ты тоже. — Я главный врач. Я не опаздываю. Я задерживаюсь по уважительной причине. — И какая у тебя уважительная причина? Она повернулась к нему и окинула его взглядом — нарочито оценивающим, ледяным, — и произнесла: — Проверка низшего звена. Очень разочаровывающая, кстати. Показатели ниже среднего. Костя поперхнулся от неожиданности, а затем рассмеялся. — Ниже среднего?! После того, что было ночью? — Я не видела твоих показателей до ночи. Может, они были ещё ниже. — Ах так? — он шагнул к ней, и его глаза опасно блеснули. — Тогда, может, повторим проверку? Чтобы ты могла собрать больше данных для своего... заключения? — Может быть, — она элегантно пожала плечами и прошла мимо него, задев его грудью. — Если будешь хорошо себя вести. А пока — отвези меня на работу. У тебя смена через час, если ты не забыл. — Есть, Ирина Алексеевна, — он шутливо отдал честь, но его взгляд обещал: этот разговор не окончен. *** В больнице их ждал привычный хаос. Понедельник — день тяжёлый вдвойне: экстренные поступления, накопившиеся за выходные, плюс плановые операции. Ирина, уже переодевшаяся в свой безупречный брючный костюм и белый халат, шла по коридору, и её каблуки выбивали чёткий ритм. Она снова была Павловой — главным врачом, грозой Склифа. Костя шёл на полшага позади, и это было правильно — субординация. Но когда их глаза встречались, в воздухе проскакивала искра. — Лазарев, — бросила она через плечо. — У вас операция в двенадцать. Пациент с панкреонекрозом. Я просмотрела историю болезни — случай сложный. Справитесь? — А у меня есть выбор? — хмыкнул он. — Нет. Но мне нужно знать, стоит ли подключать кого-то ещё или вы не уроните честь отделения в одиночку. — Не уроню, — он догнал её и понизил голос так, чтобы слышала только она. — Я никогда не роняю. Ни в операционной, ни в спальне. Ты же знаешь. — Ваша уверенность граничит с манией величия, — отрезала она, не сбавляя шага. — А ваша стервозность граничит с нимфоманией. Но мы же не жалуемся, правда? Она резко остановилась и развернулась к нему. Коридор был пуст, но в любой момент кто-то мог выйти из палаты. — Ещё одно слово, Лазарев, — произнесла она ледяным тоном, — и вы будете мыть операционные после дежурства. Все пять этажей. Лично. — Звучит как свидание, — он улыбнулся. — Ты будешь мыть их вместе со мной? В том самом чёрном кружевном белье? — Вы неисправимы. — Стараюсь. До операции, Ирина Алексеевна. Он ушёл, насвистывая что-то себе под нос. Ирина смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри неё борется желание то ли уволить его, то ли затащить в ближайшую кладовку. Победило второе. К счастью, кладовки рядом не оказалось. *** Операция действительно была сложной. Костя стоял у стола, полностью сосредоточенный, его руки двигались с точностью, которую Ирина не могла не оценить. Она снова наблюдала за ним через стекло галереи — на этот раз открыто, не скрываясь. — Красиво работает, — заметил стоящий рядом анестезиолог. — У Лазарева талант. — У него дисциплина хромает, — автоматически ответила Ирина, но её голос прозвучал скорее задумчиво, чем осуждающе. — Может, ему просто нужен хороший командир? Она не ответила. Вместо этого она продолжала смотреть, как Костя делает разрез — уверенно, без колебаний, с тем самым мастерством, которое выделяло его среди других хирургов. Она видела, как он работает, и впервые за долгое время почувствовала нечто похожее на гордость. Не за себя. За него. Когда операция закончилась и пациент был переведён в реанимацию, Костя вышел в коридор и увидел её. — Ну как? — спросил он, снимая хирургическую маску. — Не уронил честь отделения? — Терпимо, — ответила она, но в её глазах он заметил тот самый блеск, который говорил больше любых слов. — «Терпимо»? — он шагнул ближе. — Это лучшая оценка, которую я от тебя слышал. Я польщён. — Не обольщайтесь. У вас ещё есть время облажаться. — С тобой — никогда. Она закатила глаза, но не отодвинулась. И он это заметил. — Сегодня вечером, — прошептал он. — Твой кабинет. После смены. Я хочу обсудить... тактику лечения. — Моё лечение вам не поможет. Вы безнадёжны. — Вот и диагностируй меня. Посмотрим, какой ты врач. Он ушёл, а Ирина поймала себя на том, что улыбается. Снова. *** Вечер наступил быстрее, чем они оба ожидали. Смена закончилась в девять, и Ирина сидела в своём кабинете, делая вид, что работает с документами. Когда дверь открылась и вошёл Костя, она даже не подняла головы. — Ты опоздал, — заметила она. — На три минуты. Был в реанимации. Проверял пациента. — Как он? — Стабилен. Завтра переведём в общую палату. — Хорошо. Садись. Он сел напротив неё, и на мгновение они снова стали начальницей и подчинённым — двое профессионалов, обсуждающих работу. Но затем Костя откинулся в кресле и сказал: — Мы не можем так больше, Ира. — Как? — Притворяться. На работе — одно дело, я понимаю. Но вне работы... я не хочу прятаться. Я не хочу, чтобы ты пряталась. — Я не прячусь, — она отложила ручку. — Я осторожна. Это другое. — Ты боишься. — Я реалистка, — её голос стал жёстче. — Ты моложе меня на двадцать лет. Ты мой подчинённый. Если кто-то узнает, моя карьера закончится. Твоя, кстати, тоже. — Плевать на карьеру, — он подался вперёд. — Я переживу. Ты переживёшь. Мы хирурги, мы везде нужны. Но я не переживу, если ты снова начнёшь меня отталкивать. — Я не... — Ты делаешь это прямо сейчас, — он взял её за руку. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. Он увидел в них страх — тот самый, который она так хорошо прятала за маской ледяной стервы. — Я не боюсь сплетен, — прошептала она. — Я боюсь... что ты уйдёшь. Что ты поймёшь, что я слишком стара для тебя. Что тебе надоест моя... стервозность. — Твоя стервозность — лучшее, что со мной случалось. Мне не надоест. Никогда. — Он поднёс её руку к губам и поцеловал. — И ты не старая. Ты опытная. Это разные вещи. — Ты просто хочешь меня в постель. — Да. Хочу. Но я также хочу тебя в свою жизнь. Постоянно. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты можешь язвить сколько угодно. Можешь командовать мной на работе. Можешь делать вид, что я тебя бешу. Но я знаю правду. — Какую правду? — Ты любишь меня. И я люблю тебя. Всё остальное — ерунда. Ирина долго молчала. Затем её губы дрогнули в той самой усмешке, которая означала: она сдаётся. — Ты действительно невыносим, — сказала она. — Я знаю, — он улыбнулся. — А теперь иди сюда. Она обошла стол и встала перед ним. Он потянулся к ней, но она остановила его жестом. — Нет, — сказала она. — Сегодня будут мои правила. — Твои правила? — он удивлённо приподнял бровь. — Да. Ты слишком много командовал в чате. И в кладовке. И в моём кабинете. Теперь моя очередь. — И что ты собираешься делать? — Для начала, — она наклонилась и расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки. — Ты снимешь это. Медленно. Я хочу смотреть. Костя ухмыльнулся и начал расстёгивать рубашку. Ирина стояла над ним, скрестив руки на груди, и наблюдала с выражением строгого экзаменатора. — Быстрее, — скомандовала она. — Я не собираюсь ждать всю ночь. — А ты нетерпеливая начальница. — Я твоя начальница. И ты будешь делать то, что я скажу. — Слушаюсь, Ирина Алексеевна, — в его голосе звучала насмешка, но глаза горели возбуждением. Когда рубашка упала на пол, он потянулся к ремню, но Ирина остановила его: — Нет. Ремень — я сама. Она расстегнула его брюки медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Её пальцы нарочно задевали его эрекцию через ткань, но она не спешила освобождать его. — Ты делаешь это специально, — простонал он. — Конечно. Это наказание. — За что? — За то, что ты отменил мою планёрку. За то, что назвал меня стервой. За то, что храпишь. За всё. — Я не храплю! — Храпишь. Как трактор. — Она наконец стянула с него брюки вместе с боксёрами, и его член, полностью эрегированный, упруго поднялся к животу. Она посмотрела на него и удовлетворённо кивнула. — Показатели выше среднего. Проверка пройдена. — Я же говорил. — Не перебивай начальницу. — Она выпрямилась и медленно сняла халат, оставшись в блузке и юбке. — Теперь ты будешь делать то, что я скажу. И только то, что я скажу. — Я весь внимание. — Ложись на пол. — На пол? — Ты слышал. На пол. На спину. Он подчинился, лёг на ковёр посреди её кабинета. Ирина нависла над ним, поставив ноги по обе стороны от его бёдер, и медленно опустилась, садясь на него сверху. Её юбка задралась, открывая чёрные кружевные трусики. Она прижалась к его эрекции сквозь влажную ткань и начала двигаться — медленно, дразняще. — Ты чувствуешь? — спросила она. — Это называется «контроль». Тебе стоит поучиться. — Я... — его голос сорвался. — Да... — Что «да»? Я не расслышала. — Да, Ирина Алексеевна. — Умница, — она улыбнулась, и это была не тёплая улыбка, а та самая, ледяная, которая сводила его с ума. — А теперь я хочу, чтобы ты не двигался. Совсем. Что бы я ни делала. Понял? — Понял. Она слезла с него и стянула трусики. Затем снова оседлала его, но на этот раз направила его член в себя и медленно опустилась — до самого конца. Они оба застонали. — Не двигайся, — напомнила она. Она начала скакать на нём — сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее, контролируя каждое движение, каждый угол, каждую глубину проникновения. Её руки лежали на его груди, прижимая его к полу. Её бёдра двигались в совершенном ритме, и она смотрела ему в глаза всё это время — властно, требовательно, совершенно невыносимо. — Тебе нравится? — спросила она. — Да... да... — Громче. Я хочу, чтобы ты сказал это громко. — Да, Ирина Алексеевна! — Хороший мальчик, — она наклонилась и поцеловала его, не прекращая двигаться. — А теперь ты можешь кончить. Я разрешаю. И он кончил — с громким рыком, вбиваясь в неё снизу, забыв про все её правила. Она последовала за ним, сжимаясь вокруг него, и её стон смешался с его. Когда они пришли в себя, она всё ещё сидела на нём сверху, тяжело дыша. — Правила... были нарушены, — прошептала она. — Плевать на правила, — ответил он. — Это было... невероятно. — Я знаю, — она улыбнулась всё той же ледяной улыбкой. — Я отличный командир. — Лучший, — согласился он. — Но в следующий раз будет моя очередь. — Посмотрим, — она слезла с него и поправила юбку. — А теперь одевайся. У нас завтра смена. — Да, Ирина Алексеевна, — он шутливо отдал честь, и она засмеялась. *** Позже, когда они лежали в комнате отдыха — на этот раз вместе, — Костя спросил: — Почему ты позволяешь себе быть уязвимой только в постели? — Потому что в постели я не главный врач, — ответила она. — Там я просто женщина. — Но и там ты командуешь. — Иногда. Но иногда я позволяю тебе. — Почему? — Потому что... — она замолчала. — Потому что с тобой я не боюсь потерять контроль. Ты не воспользуешься этим. — Никогда, — он поцеловал её в висок. — Но днём... днём я должна быть сильной. Иначе меня сожрут. Ты знаешь, что обо мне говорят. — Говорят, что ты стерва. И сука. И Снежная Королева. — Именно. И если я покажу слабость, это подтвердит всё, что они думают. — А мне ты можешь показывать слабость? — Тебе... да. Иногда. — Она повернулась к нему. — Но не думай, что это что-то меняет. На работе ты всё ещё мой подчинённый. — Конечно, — он улыбнулся. — А дома? — Дома... посмотрим. — Этого достаточно. Они замолчали. Тишина была комфортной, наполненной. Ирина закрыла глаза и почувствовала, как его рука гладит её волосы. — Знаешь, — прошептал он, — я жалею, что мы не встретились раньше. — Ты тогда был слишком молод. — А ты была слишком замужем. Значит, мы встретились вовремя, — он поцеловал её в лоб. — Именно тогда, когда должны были. — Это звучит как судьба. — Это и есть судьба. Спи, Снежная Королева. Завтра у нас новый день. — Ты будешь рядом? — Всегда.