Часть 10

Понедельник начался с того, что Костя Лазарев опоздал на планёрку. Это было не в первый раз, но сегодня — впервые — он опоздал потому, что задержался в постели Ирины Алексеевны Павловой. В её квартире. После того, как они провели там все выходные. — Ты опоздаешь, — сказала она, лёжа на спине и глядя в потолок, пока он торопливо натягивал джинсы. — Я знаю. Ты будешь меня отчитывать. — Непременно. При всех. Чтобы не вызывать подозрений. — А если я скажу, что задержался из-за пробок? — Скажешь. Но я всё равно тебя отчитаю. Для профилактики. — Ты садистка. — Я начальница. Это почти одно и то же. Он наклонился к ней и поцеловал — быстро, но глубоко. — Увидимся на планёрке, Ирина Алексеевна. — Не называй меня так, когда я голая в твоей футболке. — Тогда как? — По имени. И только когда мы одни. — Договорились, — он улыбнулся и выбежал за дверь, а она ещё несколько минут лежала, улыбаясь потолку. В последнее время она делала это слишком часто. *** На планёрку Костя действительно опоздал на семь минут. Когда он вошёл в конференц-зал, все уже сидели на своих местах, а Ирина стояла у доски с маркером в руке. Она медленно повернулась к нему, и её взгляд был таким холодным, что, казалось, в комнате упала температура. — Лазарев, — произнесла она ледяным тоном. — Какая неожиданность. Вы почтили нас своим присутствием. — Прошу прощения, Ирина Алексеевна. Пробки. — Пробки, — повторила она, и в этом слове было столько скепсиса, что по залу пробежал нервный смешок. — Знаете, Константин Германович, в следующий раз, когда пробки решат задержать вас, позвоните им и попросите их подвинуться. А пока — садитесь. И молитесь, чтобы я забыла об этом к концу планёрки. — Непременно, — он сел на своё место, и их глаза встретились на долю секунды. В её взгляде он прочитал: «Я это запомню. Дома поговорим». И от этой мысли у него по спине пробежала дрожь предвкушения. После планёрки к нему подошла Нарочинская, заведующая нейрохирургией. — Лазарев, что с тобой происходит? — спросила она, понизив голос. — В смысле? — Ты светишься. Как начищенный самовар. И она... — Марина кивнула в сторону двери, за которой скрылась Ирина. — Она тоже. Вы по отдельности светитесь. Это подозрительно. — Не понимаю, о чём ты, — Костя пожал плечами, но уголки его губ предательски дрогнули. — Понимаешь. Вы оба понимаете. Я просто хочу, чтобы ты знал: я на твоей стороне. Вы оба заслуживаете счастья. — Спасибо, Марин, — сказал он серьёзно. — Это много значит. — Только будьте осторожны. В Склифе стены имеют уши. — Знаю. Мы стараемся. — Старайтесь лучше. И скажи Ирине Алексеевне... скажи, что я рада за неё. — Скажу. *** В обеденный перерыв Костя нашёл Ирину в её кабинете. Она сидела за столом и просматривала истории болезни, но когда он вошёл и запер дверь, отложила ручку и откинулась в кресле. — Семь минут, Лазарев, — произнесла она. — Семь минут опоздания. Я могла бы уволить тебя за систематические нарушения. — Могла бы. Но не уволишь. Потому что я лучший хирург в отделении. — Это спорно. — И потому что ты любишь меня. — Это ещё более спорно. — И потому что я принёс тебе обед. — Он поставил перед ней контейнер с салатом и бутылку воды. — Ты опять забыла поесть. Я знаю. — Ты следишь за мной, — она открыла контейнер и скептически осмотрела содержимое. — Что это? — Салат с рукколой и креветками. Полезно и вкусно. — Ты становишься слишком заботливым. Это раздражает. — А ты становишься слишком мягкой. Это пугает. — Я не мягкая, — она ткнула вилкой в салат. — Я просто голодная. — Конечно, — он сел напротив и достал свой контейнер. — Нарочинская спрашивала о нас. Ирина замерла, не донеся вилку до рта. — Что именно? — Она заметила, что мы «светимся по отдельности». И сказала, что на нашей стороне. — Марина Владимировна всегда была проницательной, — Ирина продолжила есть. — Это плохо. Если она заметила, то и другие заметят. — Может, пора перестать прятаться? — осторожно предложил он. — Пора, — неожиданно согласилась она. — Но не сегодня. И не завтра. У меня есть план. — План? — Да. Через две недели в Склифе будет благотворительный приём. Соберётся весь цвет московской медицины. Я планирую прийти туда с тобой. Как с партнёром. Костя замер, не донеся вилку до рта. — С партнёром? — С партнёром, — подтвердила она. — Я хочу, чтобы все увидели нас вместе. Не как начальницу и подчинённого. Как мужчину и женщину. Это будет мой способ сказать миру: «Да, я с ним. И что?». — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзна. Ты должен был это заметить. — Я заметил. Но это... — он поставил контейнер и обошёл стол, чтобы взять её за руку. — Это потрясающе. — Не обольщайся, — она высвободила руку. — Это прагматичное решение. Если мы сами объявим о себе, слухи перестанут быть скандалом. Они станут фактом. Факт — это скучно. О нём перестают говорить. — Ты гениальна. — Я знаю, — она улыбнулась. — А теперь доедай. У тебя операция через час. Я хочу, чтобы ты был в форме. — Слушаюсь, Ирина Алексеевна. *** Две недели пролетели быстро. Благотворительный приём был назначен на пятницу, и весь Склиф гудел в предвкушении. Такие мероприятия случались раз в год и собирали весь цвет московской медицины: главврачей, профессоров, чиновников из Минздрава. Ирина готовилась к этому вечеру с особой тщательностью. Она выбрала платье — длинное, чёрное, с открытой спиной и глубоким вырезом. Волосы уложила в элегантную причёску, надела бриллиантовые серьги. Когда она вышла из такси перед рестораном, где проходил приём, Костя, уже ждавший её у входа, потерял дар речи. — Ты... — начал он. — Ты выглядишь... — Я знаю, — она взяла его под руку. — Ты тоже ничего. Костюм тебе идёт. Он был в чёрном костюме, который сидел на нём как влитой, и в галстуке, который она сама помогла ему выбрать. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке, но её рука на его локте придавала уверенности. — Готова? — спросил он. — Всегда, — она улыбнулась той самой ледяной улыбкой. — Пойдём шокировать публику. Они вошли в зал вместе. Шёпот начался почти сразу. Ирина Алексеевна Павлова, Снежная Королева, главный врач Склифа, — и Константин Лазарев, её заместитель, на двадцать лет моложе. И они вместе. И он держит её под руку. И она ему улыбается. Первым к ним подошёл профессор Фёдоров, старый друг Ирины. — Ирина Алексеевна! Рад видеть. А это... — он перевёл взгляд на Костю. — Константин Германович Лазарев, — представила она. — Мой коллега. И мой спутник. Последнее слово она произнесла с особым ударением. Фёдоров моргнул, затем понимающе улыбнулся. — Приятно познакомиться, Константин Германович. Наслышан о вашем таланте. — Взаимно, профессор, — Костя пожал протянутую руку. Когда Фёдоров отошёл, Костя наклонился к её уху: — Ты видела его лицо? — Видела. Через час о нас будет знать весь зал. — Это именно то, чего ты хотела? — Именно, — она взяла бокал с подноса. — Пусть знают. *** Вечер шёл своим чередом. Ирина и Костя переходили от группы к группе, общались, принимали поздравления (прямые и завуалированные), игнорировали косые взгляды. Ирина была в своей стихии: элегантная, остроумная, уверенная. Костя держался немного скованно, но её присутствие придавало ему сил. Всё шло гладко до того момента, пока к ним не подошёл доктор Борисов, известный кардиохирург из Первой Градской. Ему было около пятидесяти, он был хорош собой, богат и известен тем, что менял жён каждые три года. — Ирина! — он широко улыбнулся и поцеловал ей руку. — Выглядишь потрясающе. Как всегда. — Борис Борисыч, — она кивнула. — Познакомься, это Константин Лазарев, мой коллега. — Наслышан, — Борисов окинул Костю оценивающим взглядом. — Говорят, у вас золотые руки, молодой человек. — Стараюсь, — сухо ответил Костя. — Но я, признаться, думал, что сегодня Ирина будет без спутника. У нас с ней давние... профессиональные отношения. — Это были именно профессиональные отношения, — уточнила Ирина. — И они закончились. Давно. — А я надеялся на продолжение, — Борисов улыбнулся, но его глаза оставались холодными. — Может, потанцуем? Как в старые времена? Костя напрягся. Его челюсть сжалась, а руки невольно сжались в кулаки. — Борис, — голос Ирины был ледяным, — я ценю твоё внимание, но сегодня я здесь с Константином. И буду танцевать только с ним. — Жаль, — Борисов пожал плечами. — Но если передумаешь... — Не передумаю, — отрезала она. Когда он отошёл, Костя повернулся к ней. Его глаза горели. — Что это было? — спросил он тихо, но в его голосе слышалась сталь. — Это был Борисов. БорьБорич, — спокойно ответила она. — Кардиохирург. Мы когда-то работали вместе. — И он флиртовал с тобой. Прямо при мне. — Да. И я отшила его. Прямо при тебе. В чём проблема? — Проблема в том, что он смотрел на тебя так, будто ты — его собственность. — Он смотрел так, как смотрели на меня многие мужчины до тебя. Я привыкла. — Она взяла его за руку. — Успокойся. Ты сейчас похож на быка перед красной тряпкой. — Я не успокоюсь. Я хочу поговорить с ним. — Не надо. Он не стоит того. — Он прикасался к тебе. Целовал руку. — Это этикет, Лазарев. Ты что, никогда не видел, как целуют руку женщине? — Видел. Но не так. Не так долго. И не с таким выражением лица. — Ты ревнуешь, — она произнесла это как диагноз. — Да! — он почти выкрикнул, но вовремя понизил голос. — Да, я ревную. И что? — И это глупо, — она подошла ближе и поправила его галстук. — Потому что я здесь с тобой. А не с ним. — Но он... — Он — ничто. Пыль. Прошлое. А ты — настоящее. И, надеюсь, будущее. Этого достаточно? Костя глубоко вздохнул и попытался взять себя в руки. — Достаточно, — сказал он. — Но я всё равно хочу его ударить. — Встань в очередь, — она улыбнулась. — А теперь пригласи меня на танец. Пока я не передумала. Он пригласил. И когда они танцевали, Ирина прошептала ему на ухо: — Кстати, когда ты ревнуешь, у тебя очень сексуально раздуваются ноздри. — Ты издеваешься надо мной? — Конечно. Я же стерва. Ты сам говорил. Он притянул её ближе, и она не сопротивлялась. *** Они вернулись к ней домой около полуночи. Ирина сняла туфли и рухнула на диван, вытянув ноги. — Боже, как я устала. Эти приёмы высасывают из меня жизнь. Костя сел рядом и начал массировать её ступни. — Ты была великолепна. Все смотрели на тебя. — Все смотрели на нас. Это была наша премьера. И, кажется, она прошла успешно. — Борисов смотрел на тебя дольше всех. — Ты всё ещё об этом? — она закатила глаза. — Забудь. Он — ничто. — Я не могу забыть. Я хочу, чтобы ты знала: я никому тебя не отдам. — Я в курсе, — она высвободила ногу из его рук и села. — Но мне кажется, тебе нужно напоминание. — Какое? — О том, кому я принадлежу. — Она встала и протянула ему руку. — Идём в спальню. Я покажу. Он пошёл за ней, и когда дверь спальни закрылась, Ирина повернулась к нему и упёрлась ладонью в его грудь. — Ты ревновал, — сказала она. — Да. — Это глупо. — Я знаю. — Но мне понравилось. — Она толкнула его на кровать. — А теперь я хочу, чтобы ты доказал, что я твоя. — Как? — Грубо, — она начала расстёгивать его рубашку. — Жёстко. Так, чтобы у меня не осталось сомнений. — А как же твои правила? Контроль? — Сегодня правил нет. Сегодня я хочу, чтобы ты взял верх. Накажи меня за то, что я позволила ему смотреть на меня. — Ты серьёзно? — он посмотрел на неё с изумлением. — Серьёзнее некуда. — Она стянула с него рубашку и принялась за ремень. — Или ты боишься? — Я ничего не боюсь. — Тогда докажи. Он схватил её за талию и перевернул, прижимая спиной к кровати. Его глаза горели тем самым огнём, который она видела в нём с самого начала, — смесью желания, злости и нежности. — Ты моя, — прорычал он. — И никто не будет смотреть на тебя так. — Докажи, — повторила она, и её голос звучал вызывающе. Он сорвал с неё платье — буквально сорвал, ткань затрещала по швам, и Ирина ахнула. — Это было дорогое платье! — Я куплю тебе новое. А теперь замолчи. Он развернул её на живот и поставил на четвереньки. Его рука легла на её ягодицу и шлёпнула — звонко, хлёстко, оставляя красный след. Ирина вскрикнула, но в её вскрике было больше удовольствия, чем боли. — Ещё, — потребовала она. Он шлёпнул снова. И снова. И каждый шлепок сопровождался словами: — Это за то, что он смотрел на тебя. Это за то, что он целовал твою руку. Это за то, что ты ему улыбнулась. — Я ему не улыбалась! — запротестовала она. — Ты улыбнулась уголком губ. Я видел. — Ты невозможен! — Я твой невозможный. Он вошёл в неё резко, без предупреждения, и она закричала — громко, свободно, не сдерживаясь. Соседи, наверное, слышали. Ей было всё равно. Он трахал её жёстко, глубоко, вколачивая в матрас. Его рука держала её за волосы, другая — за бедро, оставляя синяки. Ирина стонала, кричала, царапала простыни, но не просила остановиться. Она хотела этого. Хотела его ярости, его ревности, его власти. — Ты моя, — повторял он, вбиваясь в неё. — Скажи это. Скажи, что ты моя. — Я твоя! — выкрикнула она. — Только твоя! Всегда твоя! Он кончил с рыком, изливаясь в неё так глубоко, что она чувствовала его пульсацию каждой клеточкой. Ирина кончила следом, и её оргазм был таким сильным, что перед глазами потемнело. Они упали на кровать, тяжело дыша, мокрые от пота. Костя обнял её и прижал к себе. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Прости, если был слишком груб. — Не извиняйся, — она погладила его по щеке. — Мне понравилось. Иногда нужно... выпускать пар. — Ты невероятная. — Я знаю, — она улыбнулась. — А теперь спи. Завтра смена. — Да, Ирина Алексеевна, — он чмокнул её в плечо, и они оба провалились в сон. *** Утром Ирина проснулась с лёгкой болью во всём теле — приятной болью, напоминанием о прошлой ночи. Костя ещё спал, и она, осторожно высвободившись из его объятий, пошла в душ. Когда она вышла, он уже сидел на кухне с кружкой кофе. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — она взяла вторую кружку. — О чём задумался? — О том, что вчерашний приём многое изменил. Теперь все знают. — Да, — она села напротив. — Тебя это беспокоит? — Нет. Но меня беспокоит кое-что другое. — Что? — Ты сказала Борисову и Фёдорову, что я — твой спутник. И что ты будешь танцевать только со мной. Это было... официальное заявление. — Верно, — она отпила кофе. — И что? — Это значит, что мы теперь публичная пара. — Я знаю. Это был мой план, если ты помнишь. — Я помню. Но я хочу понять: это только для публики? Или... — Или? — она приподняла бровь. — Или ты действительно готова быть со мной открыто? Не только на приёмах, но и в жизни? Ирина поставила кружку и посмотрела ему прямо в глаза. — Я уже с тобой. Открыто. Неделя за неделей. Ты живёшь в моей квартире, твои вещи в моём шкафу, ты готовишь мне завтрак. По-твоему, это похоже на «только для публики»? — Нет, — он улыбнулся. — Но мне нужно было услышать это. — Тогда слушай: я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, как долго это продлится. Но прямо сейчас я с тобой, и я не собираюсь никуда уходить. Это достаточно ясно? — Вполне, — он взял её за руку. — Тогда у меня есть предложение. — Какое? — Переезжай ко мне. — Что? — она чуть не поперхнулась кофе. — Моя квартира больше. И у меня нет соседей, которые слышат твои крики по ночам. — Мои крики? Это ты вчера рычал, как... — Как кто? — Как лев. Или медведь. Что-то среднее. — Это был комплимент? — Это было наблюдение. — Так что насчёт переезда? — Я подумаю, — сказала она, но её глаза улыбались. — Это почти «да». — Это «я подумаю». Не торопи меня. — Хорошо, — он поцеловал её руку. — Но учти: я терпеливый. Иногда. — Ты? Терпеливый? — она рассмеялась. — Это лучшая шутка за утро. *** В понедельник в Склифе царило необычное оживление. После субботнего приёма новость о том, что главный врач и её заместитель — пара, разлетелась быстрее, чем эпидемия гриппа. Ирина шла по коридору и ловила на себе взгляды — любопытные, осуждающие, завистливые. Она не обращала внимания. На планёрке она была, как всегда, холодна и собрана, но когда речь зашла о распределении дежурств, она сказала: — Лазарев, вы будете дежурить в пятницу. Вместе со мной. У нас накопилось много бумажной работы. По залу пробежал шёпот. «Бумажная работа» в пятницу вечером звучало как очень прозрачный эвфемизм. Костя кивнул, стараясь сохранять серьёзное выражение лица. Когда планёрка закончилась, к нему подошёл молодой ординатор Гриша. — Константин Германович, можно вопрос? — Валяй. — Это правда, что вы и Ирина Алексеевна... — Правда, — ответил Костя. — И прежде чем ты спросишь что-то ещё: да, я счастлив. Да, это серьёзно. И да, если ты будешь распускать слухи, я попрошу Ирину Алексеевну назначить тебя на ночные дежурства до конца года. — Понял, — Гриша нервно сглотнул. — Я ничего не скажу. — Молодец. Иди работай. Когда Гриша убежал, Костя усмехнулся. Ему нравилось быть тем, кто имеет власть — пусть и заимствованную у его грозной начальницы. *** Пятничное «дежурство» началось с того, что Ирина заперла дверь своего кабинета изнутри. Костя уже сидел на стуле, закинув ноги на её стол. — Убери ноги, — скомандовала она. — Или что? — Или я отменю дежурство. — Это шантаж. — Это субординация. — Она скинула его ноги со стола. — А теперь к делу. У нас действительно есть бумажная работа. — Серьёзно? — Серьёзно. Но сначала... — она села в кресло напротив него. — Я хочу кое-что обсудить. — Что? — Твоё предложение. О переезде. — И? — он подался вперёд. — Я подумала. И я согласна. — Что? — он вскочил с места. — Правда? — Правда. Но с условиями. — Какими? — Первое: ты перестаёшь разбрасывать носки. — Я не разбрасываю! — Второе: ты не заходишь в ванную, когда я там. Это моё личное пространство. — Договорились. Что ещё? — Третье: на работе мы остаёмся начальницей и подчинённым. Никаких поцелуев в коридоре, никаких «дорогая» при коллегах. — Принято. А дома? — А дома, — она улыбнулась, — дома я буду звать тебя Костей. И, возможно, даже иногда говорить «я тебя люблю». — Возможно? — Я же стерва. Не забывай. — Как я могу забыть? — он подхватил её с кресла и закружил по кабинету. — Ты — моя стерва! — Поставь меня на место! — запротестовала она. — Мы на работе! — На работе, где заперта дверь и никого нет, — он поставил её, но не отпустил. — И у нас, кажется, есть «бумажная работа». — Кажется, да, — она обвила его шею руками. — Но давай на этот раз без ревности. — Без ревности. Только страсть. — И немного нежности. — И любовь. — И любовь, — согласилась она. — Много любви. И в запертом кабинете главного врача НИИ имени Склифосовского снова началось то, что никак не вязалось с медицинской этикой, но было абсолютно естественно для двух людей, которые нашли друг друга.