Часть 11

Прошло три недели с того самого приёма. Три недели, в течение которых Ирина Алексеевна Павлова и Константин Германович Лазарев официально считались парой. В Склифе к этому привыкли не сразу: сначала были перешёптывания за спиной, затем — любопытные взгляды, потом — первые осторожные вопросы. Ирина реагировала на них с фирменным ледяным спокойствием. «Да, мы вместе. Ещё вопросы?» — этого хватало, чтобы любопытствующие ретировались. Но за стенами больницы всё было иначе. В министерстве здравоохранения новость о романе главного врача Склифа с подчинённым вызвала неоднозначную реакцию. Ирине позвонил замминистра — её старый знакомый, человек консервативных взглядов. — Ирина Алексеевна, я звоню как друг, — произнёс он в трубку. — Вы же понимаете, как это выглядит? — Как именно? — её голос был спокойным, но Костя, сидевший рядом на диване, заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих телефон. — Главный врач и её заместитель. Разница в возрасте. Это... некрасиво. Люди говорят. — Люди всегда говорят, Олег Борисович. Это их работа. — Ваша работа — руководить больницей. А не подавать повод для сплетен. Я не требую, чтобы вы... прекратили. Но прошу быть осторожнее. Некоторые в министерстве уже поговаривают о... проверке. — Проверке? — она усмехнулась. — Пусть проверяют. В Склифе идеальный порядок. — Порядок — да. Но репутация... подумайте об этом. Он повесил трубку. Ирина отложила телефон и уставилась в стену. — Что он сказал? — спросил Костя. — Ничего нового. Министерство нервничает. Им не нравится наш роман. — И что? — И то, — она повернулась к нему. — Это может стоить мне должности. А тебе — карьеры. — Плевать на карьеру. — Тебе — может быть. А мне... я строила её тридцать лет. Склиф — это всё, что у меня есть. — У тебя есть я. Она посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах он увидел то, чего не видел раньше: сомнение. Настоящее, глубокое сомнение. И это испугало его больше любых угроз из министерства. — Ира... — Я устала, — она встала. — Давай не будем сегодня. Мне нужно подумать. И она ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Костя остался в гостиной, глядя на телефон, который только что стал источником угрозы для их счастья. *** Следующие несколько дней Ирина была сама не своя. На работе — привычная маска Снежной Королевы, но Костя замечал трещины. Она стала резче, холоднее. Её сарказм, раньше бывший игрой, теперь звучал как защита. Когда он попытался обнять её в ординаторской, она отстранилась: «Не здесь. Мы на работе». Дома она была молчалива. Отвечала коротко, уходила в себя, подолгу сидела с бумагами, хотя раньше они проводили вечера вместе. Костя пытался пробиться к ней — с шутками, с нежностью, с прямыми вопросами, — но она выставляла ледяной щит. На четвёртый день он не выдержал. — Ира, хватит, — сказал он, встав перед ней в гостиной. — Ты избегаешь меня. Ты молчишь. Что происходит? — Ничего, — она даже не подняла глаз от документов. — Не лги мне. Я знаю тебя. Ты напугана. — Я не напугана, — она наконец посмотрела на него. — Я реалистична. — Реалистична в чём? — В том, что это, — она обвела рукой пространство между ними, — не может длиться вечно. — Что? — он почувствовал, как внутри всё холодеет. — Я старше тебя на двадцать лет, Костя. Я твой начальник. Министерство недовольно. Коллеги шепчутся. Это влияет на работу. — Ты никогда не боялась сплетен. — Раньше — да. Но сейчас... сейчас всё иначе. У меня есть что терять. — У тебя есть я, — повторил он. — И у меня есть ты. Разве это не важнее? — Важнее. Но, может быть, именно поэтому я должна... — она замолчала. — Что? Что ты должна? — Отпустить тебя. В комнате повисла тишина. Костя смотрел на неё и не мог поверить, что слышит эти слова. — Ты серьёзно? — спросил он хрипло. — Я думала об этом. О нас. О том, что будет через пять лет, через десять. Ты будешь в расцвете сил, а я... я буду пенсионеркой. Ты захочешь семью, детей, а я уже не смогу тебе этого дать. Это нечестно по отношению к тебе. — А меня ты спросила? — Что? — Ты спросила меня, чего я хочу? — его голос стал громче. — Или ты, как всегда, решила всё сама? Потому что ты — Павлова, а Павлова всегда всё решает сама! — Не кричи. — Я буду кричать! — он ударил кулаком по стене. — Я буду кричать, потому что ты сейчас разрушаешь всё, что у нас есть! И знаешь, почему? Не из-за министерства. Не из-за сплетен. А потому что ты боишься! — Я не... — Боишься, — перебил он. — Боишься быть счастливой. Боишься, что я уйду, и поэтому решила уйти первой. Это твой фирменный приём, да? Ударить раньше, чем ударят тебя? Ирина молчала. Её лицо было бледным, а глаза — сухими, но он видел, каких усилий ей стоит держать себя в руках. — Ты прав, — сказала она наконец. — Я боюсь. Я всегда боялась. Это мой способ выживать. — Но я не враг, — он подошёл ближе. — Я не Кривицкий. Я не твой сын, который уехал. Я — человек, который любит тебя. Несмотря ни на что. Вопреки всему. — Именно поэтому я должна тебя отпустить. — Нет. Ты должна ответить на один вопрос. — Какой? Он взял её за плечи и заставил посмотреть ему в глаза. — Ты любишь меня? — Ты знаешь, что да. — Тогда почему ты пытаешься нас разрушить? — Потому что... — Что? — Потому что я не хочу, чтобы ты проснулся однажды и понял, что я — ошибка. Что ты потратил на меня свои лучшие годы. Что ты мог бы найти кого-то моложе, красивее, с кем можно... — Замолчи, — сказал он. — Просто замолчи. Он притянул её к себе и обнял. Она стояла в его объятиях, напряжённая как струна, а потом вдруг расслабилась и уткнулась лицом в его плечо. — Я устала, — прошептала она. — Я так устала бояться. — Я знаю, — он гладил её по спине. — Но я рядом. И я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. А теперь скажи это. — Что? — То, о чём ты меня спросила. Я знаю, что ты хочешь это спросить. Я вижу это в твоих глазах последние дни. Она подняла голову. Их взгляды встретились. — Ты не жалеешь, что это оказалась я? — прошептала она. — Жалею только об одном: что не сделал этого раньше. Я люблю тебя, Ира. И тогда она заплакала. Впервые за много лет — по-настоящему, не сдерживаясь, не пряча лица. Костя держал её, пока она плакала, и чувствовал, как рушатся последние стены между ними. *** Они долго стояли так, обнявшись, в тишине гостиной. Когда слёзы иссякли, Ирина отстранилась и вытерла лицо тыльной стороной ладони. Вид у неё был совершенно не царский — красные глаза, распухшие веки, растрёпанные волосы. Костя смотрел на неё и улыбался. — Что? — спросила она с вызовом, хотя голос ещё дрожал. — Ты красивая. Даже когда плачешь. — Это неправда. Я выгляжу ужасно. — Ты выглядишь как человек, который наконец-то позволил себе быть уязвимой. Это самое красивое, что я видел. — Ты льстец. — Я реалист, — он взял её за руку. — А теперь, когда мы разобрались с этим... может, поужинаем? Я приготовлю что-нибудь. — Ты? Приготовишь? — она приподняла бровь. — В прошлый раз, когда ты готовил, пожарная сигнализация сработала. — Это был несчастный случай. Стейк был слишком... пламенным. — Стейк был углём. — Я совершенствуюсь. Дай мне шанс. — Ладно, — она вздохнула. — Но если снова сработает сигнализация, ты будешь спать на диване. — Принято. Иди прими душ, я пока начну. Она ушла в ванную, а Костя направился на кухню с твёрдым намерением доказать, что он способен приготовить ужин, не спалив квартиру. Через час на столе стояла паста с курицей и сливочным соусом, салат и бутылка белого вина. Никакой сигнализации. Костя мысленно поставил себе пятёрку. Ирина вышла из душа в его футболке — та самая, которую она «позаимствовала» месяц назад и так и не вернула. Её волосы были влажными, лицо — без косметики, и она выглядела на десять лет моложе. — Неплохо, — сказала она, оглядывая накрытый стол. — Может, ты не так безнадёжен, как я думала. — Это почти комплимент. — Не обольщайся. Они сели ужинать, и впервые за несколько дней между ними не было напряжения. Разговор тёк легко: о работе, о пациентах, о предстоящих выходных. Костя рассказал смешную историю о том, как один из ординаторов перепутал истории болезни, и Ирина смеялась — не сдержанно, а от души. Он смотрел на неё и думал, что ради этого смеха готов готовить ужин каждый день. — Знаешь, — сказала она, отставляя пустую тарелку, — я хочу извиниться. За последние дни. За то, что отталкивала тебя. — Я понимаю, почему ты это делала. — Понимаешь? — Да. Ты защищалась. Это твой рефлекс. Но теперь ты знаешь: я не враг. — Не враг, — согласилась она. — Ты... ты лучшее, что случилось со мной за очень долгое время. — Лучшее? — Не зазнавайся. — Не буду, — он улыбнулся. — Но приятно слышать. После ужина они переместились на диван. Ирина сидела, прижавшись к нему, и её голова покоилась на его плече. Телевизор работал фоном, но никто не смотрел. — Что будет дальше? — спросила она. — Дальше? — С нами. С работой. С министерством. — Министерство успокоится. Мы не делаем ничего противозаконного. А если будут слишком давить — мы оба хорошие специалисты. Найдём другую работу. — Ты так спокойно об этом говоришь. — Потому что это правда. Работа — это важно, но не самое главное. Самое главное — то, что между нами. — Это звучит как лозунг из дешёвого романа. — Может быть. Но я в это верю. Она помолчала, а потом сказала: — Я тоже. Верю. Кажется, впервые в жизни. — Тогда всё будет хорошо, — он поцеловал её в макушку. — Обещаю. *** Позже, когда они лежали в постели и город за окном давно уснул, Ирина заговорила снова. — Костя? — М-м? — Что, если я никогда не смогу быть... нормальной? Такой, как другие женщины? Мягкой, нежной, заботливой? — Ты заботливая. — Я? Я стерва. — Да. Но ты заботливая стерва. Ты заботишься о пациентах. Ты заботишься о больнице. Ты заботишься обо мне — пусть и по-своему. Через сарказм, через приказы, через «Лазарев, вы опять опоздали». Но это забота. — Это странная забота. — Это твоя забота. И она мне подходит. — Ты мазохист? — Возможно, — он засмеялся. — Но я счастливый мазохист. — А если я никогда не скажу «я тебя люблю» при людях? Если всегда буду холодной на работе? Если не перестану язвить? — Я не прошу тебя меняться, Ира. Я полюбил тебя такой, какая ты есть. Со всем твоим льдом, со всем твоим сарказмом, со всей твоей стервозностью. Это — ты. И я не хочу другой. — Ты странный человек, Константин Лазарев. — Я знаю. Но я твой странный человек. Она придвинулась ближе и поцеловала его — нежно, без требований. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — По-настоящему. — Я знаю, — ответил он, и в темноте спальни их улыбки были не видны, но ощутимы. *** Утро началось с запаха кофе. Костя, как обычно, проснулся раньше и приготовил завтрак. Ирина вышла на кухню, всё в той же футболке, и остановилась в дверях, глядя на него. — Что? — спросил он, обернувшись. — Ничего. Просто... смотрю. — Нравится? — Терпимо, — она села за стол. — Кофе готов? — Готов. Омлет почти готов. Тост подгорел, но я его выбросил. — Ты прогрессируешь. — Я стараюсь. Она ела омлет и думала о том, как сильно изменилась её жизнь за последние месяцы. Раньше её утро начиналось с тишины пустой квартиры и чашки горького кофе в одиночестве. Теперь — этот взлохмаченный мужчина, который путает сахар с солью и считает, что тосты должны быть чёрными, но который смотрит на неё так, будто она — сокровище. — Костя? — Да? — Я согласна. — На что? — На всё. На нас. На совместную жизнь. На то, чтобы перестать бояться. На то, чтобы быть счастливой. Он поставил сковороду и подошёл к ней. — Это официальное заявление? — Да. Как главный врач, я официально заявляю: Константин Германович Лазарев, вы приняты на должность моего спутника жизни. Испытательный срок — бессрочный. Уволить вас может только смерть. — Звучит пугающе. Но я согласен. — Тогда поцелуй меня. Пока омлет не остыл. Он поцеловал её — долго, нежно, и омлет действительно остыл, но им было всё равно. *** В понедельник Ирина вошла в конференц-зал с высоко поднятой головой. Она была в своём лучшем брючном костюме, с идеальной причёской и фирменным ледяным взглядом. Снежная Королева вернулась. — Доброе утро, коллеги, — произнесла она. — Начнём планёрку. Планёрка прошла как обычно. Ирина была строга, требовательна, но справедлива. Когда один из заведующих попытался возразить по поводу графика, она отрезала: — Пётр Викторович, если у вас есть проблемы с графиком, вы можете обсудить их со мной лично после планёрки. А пока — выполняем то, что утверждено. Завотделением замолчал. Костя, сидевший на своём месте, едва заметно улыбнулся. После планёрки они столкнулись в коридоре. — Отлично держалась, — сказал он тихо. — Я всегда отлично держусь. Это моя работа. — А дома? — А дома я всё та же стерва. Только в твоей футболке. — Звучит как мечта. — Это реальность. Привыкай. — Уже привык. Она ушла, а он смотрел ей вслед и думал, что никогда не встречал женщины, которая была бы настолько сводящей с ума, раздражающей и невероятно любимой одновременно.