Часть 12

Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя золотые полосы на полу спальни. Ирина Алексеевна Павлова медленно открыла глаза и первое, что увидела, — спящее лицо Константина Лазарева на соседней подушке. Его волосы были в художественном беспорядке, рот слегка приоткрыт, а рука всё ещё лежала на её талии — там, где он оставил её ночью. Она не стала будить его сразу. Вместо этого она позволила себе несколько минут тишины, глядя на мужчину, который перевернул её жизнь. Прошло полгода с тех пор, как они впервые переспали в кладовке. Полгода — и целая вечность. За это время она переехала к нему (вернее, он к ней, потому что её квартира была больше, а у него «всё равно одни носки и гантели», как она выразилась). За это время они пережили скандал в министерстве (который утих, когда выяснилось, что никаких нарушений субординации, влияющих на работу, нет). За это время она научилась говорить «я тебя люблю» — не каждый день, но достаточно часто, чтобы он знал. И за это время она ни разу не пожалела. — Ты опять пялишься, — пробормотал Костя, не открывая глаз. — Это уже сталкерство. — Это наблюдение, — поправила она. — Я изучаю объект. — И какие выводы? — Объект храпит. Объект ворует одеяло. Объект разбрасывает носки. — Я не разбрасываю носки! — он открыл глаза. — И я не храплю! — Храпишь. Как медведь. В спячке. — Ты невозможна, — он притянул её к себе и поцеловал в плечо. — Доброе утро, Снежная Королева. — Доброе утро, мое личное стихийное бедствие. — Это комплимент? — Это констатация факта. Он засмеялся и перекатился на неё, прижимая к постели. Его эрекция упиралась в её бедро, и она почувствовала, как внутри разливается знакомое тепло. Даже после полугода вместе он всё ещё вызывал у неё эту реакцию — мгновенную, острую, неконтролируемую. — У нас есть полчаса до работы, — заметила она, когда его губы начали спускаться по её шее. — Я уложусь в пятнадцать минут. Остальные пятнадцать — на душ. — Ты опять опоздаешь на планёрку. — Я зам заведующего. Мне можно. — Ты забываешь, кто здесь главный врач. — Я не забываю. Ты напоминаешь мне об этом каждый день. Особенно когда командуешь в постели. — Кто-то же должен. — А если сегодня я покомандую? — Посмотрим, насколько ты убедителен. Он оказался очень убедителен. Через пятнадцать минут они оба тяжело дышали, а будильник на телефоне Кости показывал, что до выхода осталось ровно столько, сколько нужно, чтобы принять душ и выпить кофе. — Мы не успеваем, — констатировала Ирина, пытаясь восстановить дыхание. — Успеем. Я быстро. — Ты всегда говоришь «я быстро», а потом мы опаздываем. — Но тебе же нравится? — Это не имеет значения. — Имеет. Ты улыбаешься. Она действительно улыбалась. Чёрт бы его побрал. *** В больнице их ждал обычный рабочий день. Ирина прошла в свой кабинет, по дороге раздавая указания: старшей медсестре — проверить запасы медикаментов в реанимации, завотделением терапии — подготовить отчёт за квартал, ординатору — переделать историю болезни, потому что «это не история, а роман в жанре фэнтези». Костя проводил её взглядом и направился в отделение экстренной хирургии. В ординаторской его уже ждали. Нарочинская, Брагин и молодой ординатор Гриша пили кофе и обсуждали вчерашний футбольный матч. При появлении Кости разговор стих. — Что? — спросил он. — У меня что-то на лице? — Нет, — Марина усмехнулась. — Просто ты опять светишься. Как новогодняя ёлка. — Это от кофе. — Это от Павловой, — уточнил Брагин. — Мы же все знаем. — Знаете — и отлично. Чего обсуждать-то? — Обсуждать нечего, — Нарочинская пожала плечами. — Мы просто рады за вас. Обоих. Особенно за неё. — В смысле? — Ирина Алексеевна изменилась, — пояснила Марина. — Раньше она была... ну, ты знаешь. А сейчас она иногда улыбается. Даже когда ты не рядом. Это о многом говорит. — Может, у неё просто хорошее настроение. — У Павловой? Хорошее настроение? — Брагин фыркнул. — За десять лет работы здесь я видел её хорошее настроение дважды. Оба раза — в последние полгода. Совпадение? Не думаю. Костя пожал плечами, но в глубине души был доволен. Ему нравилось, что их отношения делают её счастливее. И ему нравилось, что коллеги это замечают. — Ладно, — сказал он. — У нас операция через час. Гриша, готовь инструменты. И перестань пить кофе — у тебя руки дрожать будут. — Есть, Константин Германович! *** В обеденный перерыв Костя, как обычно, пришёл в кабинет Ирины с двумя контейнерами. Это стало их ритуалом: он приносил еду (потому что она забывала поесть), и они обедали вместе, за закрытой дверью, обсуждая всё — от пациентов до планов на вечер. Сегодня в контейнерах был плов. — Ты опять готовил? — спросила Ирина, открывая крышку. — Да. На этот раз без пожарной сигнализации. — Уже прогресс. Она попробовала и кивнула. — Съедобно. — «Съедобно»? Я два часа стоял у плиты! — Значит, в следующий раз стой три. Может, получится вкусно. — Ты невозможна. — Ты повторяешься. Они ели молча, но это было комфортное молчание — молчание двух людей, которым не нужно заполнять паузы пустыми словами. Когда контейнеры опустели, Ирина откинулась в кресле и сказала: — Кстати, завтра приезжает твоя мама. Костя замер. — Что? — Твоя мама. Мария Валерьевна. Ты говорил, что она хочет познакомиться со мной. Я пригласила её на ужин. — Ты? Пригласила? Мою маму? — А что такого? Ты боишься? — Я не боюсь! Просто... когда ты успела? — Вчера, пока ты был на операции. Я позвонила ей, представилась. Она была очень мила. Сказала, что давно хотела познакомиться с женщиной, которая «приручила её несносного сына». Костя застонал. — Она так и сказала? «Несносного сына»? — Дословно. Ещё она сказала, что ты в детстве разбил её любимую вазу и пытался склеить её суперклеем. — Мне было семь лет! — И ты уже тогда был катастрофой. Ничего не меняется. — Я не катастрофа! — Конечно, нет, — она улыбнулась той самой ледяной улыбкой. — Ты — моя катастрофа. Это другое. Он не нашёлся что ответить, поэтому просто взял её за руку и поцеловал пальцы. Она позволила. — Ты нервничаешь? — спросила она. — Немного. Мама у меня... своеобразная. — Как и ты. — Она может начать рассказывать неловкие истории из моего детства. — Я на это рассчитываю. — Она может задавать бестактные вопросы. — Я умею на них отвечать. — Она может попытаться нас поженить. — До этого ещё далеко, — Ирина высвободила руку. — Сначала пусть докажет, что она вырастила достойного сына. — А я пока не доказал? — Ты в процессе. Испытательный срок, помнишь? — Бессрочный. Я помню. — Вот именно, — она встала и поправила халат. — А теперь иди. У тебя операция. Я буду смотреть из галереи. — Ты всегда смотришь? — Всегда. Я должна быть уверена, что ты не уронишь честь отделения. — И? — Пока держишься, — она сделала паузу. — Но расслабляться не советую. — Слушаюсь, Ирина Алексеевна, — он шутливо отдал честь и вышел. Она смотрела ему вслед и улыбалась. Боже, как же она его любила. *** Мария Валерьевна Лазарева оказалась невысокой энергичной женщиной с копной седых волос и острыми, всё подмечающими глазами. Она вошла в квартиру с букетом цветов и с порога заявила: — Ну, наконец-то! Я уж думала, Костик никогда не найдёт себе нормальную женщину. — Мама! — возмутился Костя. — А что «мама»? — Мария Валерьевна вручила букет Ирине. — Это вам. Вы ещё красивее, чем на фотографиях. — Вы видели фотографии? — Ирина приподняла бровь, глядя на Костю. — Он присылал, — призналась женщина, проходя в гостиную. — Говорил: «Мам, посмотри, какая женщина». Я смотрела. И одобряла. — Мама! — А что? Это правда. Ирина Алексеевна, вы не представляете, сколько лет я молилась, чтобы мой сын наконец-то нашёл кого-то, кто поставит его на место. Он же у меня неуправляемый. — Я заметила, — Ирина улыбнулась. — Проходите. Ужин почти готов. — Вы готовили? — Лазарева удивлённо посмотрела на сына. — Костик, ты не говорил, что твоя женщина ещё и готовит. — Она не готовит, — вздохнул Костя. — Она заказала ресторан. Но красиво сервировала. Это её вклад. — Заказать ресторан — это тоже талант, — авторитетно заявила Мария Валерьевна. — Особенно в Москве. Ужин прошёл на удивление хорошо. Лазарева рассказывала истории из детства Кости, Ирина внимательно слушала, иногда вставляя колкие комментарии. Костя сидел красный от смущения, но счастливый. — А однажды, — рассказывала женщина, — он решил, что станет космонавтом. Надел на голову ведро и прыгнул со шкафа. — И что? — спросила Ирина. — Сломал руку. Ведро треснуло. Космонавтом не стал. — Зато стал хирургом, — заметила Ирина. — Тоже неплохо. — Скажите, Ирина Алексеевна... — Лазарева вдруг стала серьёзной. — Вы счастливы с моим сыном? Костя замер. Ирина посмотрела на него, затем на его мать. — Да, — сказала она просто. — Очень. — Тогда всё остальное не важно. Ни возраст, ни работа, ни что там говорят люди. Счастье — это главное. — Я тоже так считаю, — Ирина взяла Костю за руку под столом. — Хотя ваш сын иногда невыносим. — Это семейное, — усмехнулась Мария Валерьевна. — Его отец был таким же. Но я прожила с ним тридцать лет и ни разу не пожалела. — Я запомню это, — сказала Ирина. Когда мать Кости ушла, Костя рухнул на диван. — Это было... не так плохо, как я боялся. — Твоя мама чудесная, — Ирина села рядом. — И она права. — В чём? — В том, что счастье — это главное. — Ты стала сентиментальной, — он улыбнулся. — Не привыкай. Завтра на планёрке я снова буду стервой. — Я на это рассчитываю, — он поцеловал её. — Моя стерва. *** Позже, когда они лежали в постели, Ирина задумчиво произнесла: — Знаешь, я думала о нас. — И? — он повернулся к ней. — О том, как всё изменилось. Раньше я была одна. Совсем одна. У меня была работа, были коллеги, но не было никого, кто ждал бы меня дома. Никого, с кем можно просто помолчать. — А теперь? — Теперь есть ты. И это... странно. — Странно? — Хорошо странно. Как будто я всю жизнь носила броню, а ты пришёл и снял её. — Ты всё ещё носишь броню, — он провёл пальцем по её щеке. — Но теперь ты снимаешь её дома. — Только потому, что ты идиот, который не боится меня. — Я не идиот. Я твой идиот. Разница. — Небольшая. Они замолчали. За окном шумел город — далёкий, неразличимый шум. В спальне было тепло и тихо. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказала Ирина тихо. — Я никогда не думала, что в моём возрасте можно... начать заново. Полюбить. Быть счастливой. Я думала, что всё это осталось в прошлом. — Прошлое — это просто анамнез, — сказал Костя. — Ты сама меня этому учила. Мы собираем анамнез, чтобы понять, что с пациентом, но лечим мы настоящее. — Это очень глубокая мысль для человека, который сегодня утром не мог найти свои носки. — Носки — это не важно. Важно то, что я люблю тебя. *** Утро началось с того, что Костя снова опоздал. На этот раз — потому что они вместе застряли в пробке, но Ирина всё равно отчитала его перед всеми. — Лазарев, — произнесла она ледяным тоном, — это уже становится традицией. Если вы не научитесь выходить из дома вовремя, я буду вынуждена принять меры. — Какие меры, Ирина Алексеевна? — спросил он, и в его голосе слышалась едва заметная усмешка. — Например, заставлю вас мыть операционные. Или составлять отчёты за последние пять лет. Или... — Или? — Или оставлю без ужина. По залу пробежал смешок. Все уже знали, что «без ужина» означало «без неё», и это было наказание пострашнее любых административных мер. — Понял, Ирина Алексеевна, — он сел на своё место. — Виноват. Исправлюсь. — Посмотрим, — она продолжила планёрку, но уголки её губ подрагивали. После планёрки Нарочинская догнала Костю в коридоре. — Вы двое — что-то с чем-то, — сказала она. — В каком смысле? — Она тебя при всех отчитывает, а ты сидишь и улыбаешься. И она улыбается, хотя делает вид, что нет. — Это игра, — он пожал плечами. — Наша игра. — И давно вы в неё играете? — С первой планёрки, наверное. Просто тогда мы этого не понимали. — Странная у вас игра. Но работает. Она счастлива. Ты счастлив. Все видят. — Это главное. — Согласна, — Марина хлопнула его по плечу. — Береги её. — Буду. *** Вечером они сидели на кухне. Ирина просматривала какие-то бумаги, Костя читал медицинский журнал. Со стороны могло показаться, что это обычная семейная сцена, но для них обоих она всё ещё была чудом. Полгода назад каждый из них сидел бы в своей пустой квартире, в одиночестве, и никто не нарушал бы тишину. — Я хочу взять отпуск, — сказала вдруг Ирина. Костя поднял глаза от журнала. — Отпуск? Ты? Павлова? Взяла отпуск? — Я серьёзно. Мы оба устали. Последние полгода были... насыщенными. — Это мягко сказано. — Я думаю о поездке. Куда-нибудь, где тепло. Где море. Где нет министерских проверок и сплетен. — Звучит заманчиво. Куда именно? — Я думала об Италии. Или Греции. Или... — Италия, — перебил он. — Я всегда хотел увидеть Рим. — Рим — это туристический ад. — Значит, поедем не в сезон. В октябре или ноябре. Когда меньше народу. — Хорошо, — она отложила бумаги. — Тогда решено. Италия, октябрь, две недели. — Ты серьёзно? Вот так просто? — А что тебя удивляет? — Ты никогда не берёшь отпуск. Ты — трудоголик. — Я и сейчас трудоголик. Но у меня появилась причина отдыхать, — она посмотрела на него. — Ты. — Я польщён. — И правильно. Не каждый может заставить Павлову взять отпуск. — Я — особенный. — Ты — наглый. Но да, особенный. Он встал и обнял её сзади, положив подбородок на её макушку. — Италия звучит как мечта. Но знаешь, что звучит ещё лучше? — Что? — Любое место, где ты рядом. — Это слишком слащаво, Лазарев. — Зато правда. — Хорошо, — она вздохнула. — Ты выиграл этот раунд. Но завтра... — Завтра ты снова будешь стервой. Я помню. — Отлично. Тогда не расслабляйся. — Ни за что. *** Последняя ночь перед отпуском. Чемоданы собраны, билеты куплены, документы проверены. Ирина стояла у окна, глядя на вечерний город, и думала о том, как странно складывается жизнь. Костя подошёл сзади и обнял её за талию. — О чём думаешь? — О том, что год назад я была уверена, что моя жизнь кончена. Что я — просто функция. Главный врач. Больше ничего. А потом... — Что потом? — Потом я зашла на сайт знакомств. И встретила одного наглого врача. — Adrenaline. — Да. Adrenaline. Который оказался моим подчинённым. Который бесил меня на планёрках. Который узнал меня по руке. — Красивая рука, — он поцеловал её пальцы. — Я узнал бы её из тысячи. — Это самая романтичная вещь, которую ты сказал. — Правда? — Нет. Но близко. Она повернулась к нему и обняла за шею. — Знаешь, что я поняла? — спросила она. — Что? — Что счастье — это не что-то, что приходит извне. Это выбор. Каждый день. Я выбираю быть с тобой. Несмотря на возраст, на работу, на всё. Я выбираю тебя. — А я выбираю тебя, — он прижался лбом к её лбу. — И буду выбирать. Всегда. — Обещаешь? — Клянусь. Она поцеловала его — медленно, нежно, без спешки. В этом поцелуе было всё: благодарность, любовь, надежда, обещание. Когда они оторвались друг от друга, Костя спросил: — Кстати, а в Италии ты тоже будешь командовать? — Конечно. Кто-то же должен. — А я могу хотя бы иногда? — Посмотрим на твоё поведение. — Я буду хорошо себя вести. — Тогда, может быть, — она улыбнулась той самой улыбкой, которая когда-то была только ледяной, а теперь светилась теплом. — Но не рассчитывай на многое. — Я никогда не рассчитываю. Я просто надеюсь. — Надежда — это хорошо. Но план — лучше. — Какой план? — План такой: завтра мы летим в Рим. Проводим две недели. Едим пасту, пьём вино, смотрим на развалины. А потом... — Что потом? — Потом возвращаемся. И продолжаем жить. Вместе. — Звучит как отличный план. — Я знаю. Я всегда составляю отличные планы. — Кроме одного. — Какого? — Того, где ты пыталась меня оттолкнуть. — Это был временный сбой, — она пожала плечами. — Такое больше не повторится. — Обещаешь? — Обещаю. Я стерва, а не дура. — Я люблю тебя, стерва. — Я тебя тоже. Дурак. Они засмеялись, и их смех разнёсся по пустой квартире, заполняя её теплом. ***Рим, октябрь*** Две недели спустя они сидели на террасе маленького кафе в Трастевере. Вечерело, и тёплый римский свет заливал старинные улицы золотом. На столе стояли две тарелки с пастой и бокалы красного вина. — Знаешь, — сказала Ирина, — я никогда не думала, что буду сидеть в Риме с мужчиной, который бесил меня на планёрках. — А я никогда не думал, что буду в Риме с женщиной, которая меня отчитывала при всём коллективе. — Мы странная пара. — Мы идеальная пара, — поправил он. — Потому что мы настоящие. — Может быть. — Не «может быть». Так и есть. Она не ответила, но её рука нашла его руку на столе и сжала её. Солнце опускалось за крыши старых домов, и в его лучах Снежная Королева выглядела просто счастливой женщиной. — Я люблю тебя, — сказала она тихо. — Я знаю, — он улыбнулся. — И я люблю тебя. Снежную Королеву. Стерву. Главного врача. Женщину, которая сделала меня счастливым. — Хватит, — она поморщилась. — Ты опять становишься слащавым. — Ничего не могу поделать. Ты на меня так действуешь. — Тогда пей вино. Может, захмелеешь и перестанешь говорить глупости. — А если не перестану? — Тогда мне придётся тебя поцеловать. Чтобы заткнуть. — Это угроза? — Это обещание. Она наклонилась через стол и поцеловала его. Паста остыла, вино осталось недопитым, а над Римом зажигались первые звёзды. И это было только начало.