Часть 1 где сыр, там и пятка

Бомжатник располагался в подвале заброшенной хрущёвки — метафора такая, иди разбирайся. Воняло там не то чтобы дерьмом, а скорее смыслом. СПИД витал в воздухе, но не как вирус, а как эпитет — ёмкий, колкий, как хуй Ларисы Николаевны, когда она входила в раж. — Ириша, бля, ты куда яйца делала? — рявкнула Лара, завуч по жизни и литературы по призванию, натягивая свои мужские семейные трусы с портретом Пушкина. Она была женщиной с хуем, и это обстоятельство добавляло ей перца на педсоветах. — Ларочка, они в холодильнике, я их на завтра хотела пожарить, — отозвалась восемнадцатилетняя Ира, безработная, но с золотой душой и айфоном последней модели. Они с Ларой были женаты, здоровы и в достатке. Достаток проявлялся в том, что их бомжатник был самым чистым бомжатником в городе — с ковролином, икеевским торшером и абонементом в спортзал. В углу сидела Сырная пятка — дед по имени Светка. Пол был неопределённый, возраст — ещё более. На левой ноге у Светки красовалось пятно, которое пахло чеддером, и это был её фирменный знак. — Лабуда, — сказала Светка скрипучим голосом. — Чую, татары идут. И тут дверь вынесло к хуям. В проёме стояла Вика — восемнадцатилетняя бандитка татарской национальности, ростом под метр девяносто, с волосами длиной до жопы и лицом, которое читало «Графа Монте-Кристо» на языках оригинала. — Всем не двигаться, — сказала Вика, доставая монтировку, обмотанную изолентой. — Здесь теперь моя малая родина. Лара хмыкнула и застегнула ширинку. — Вика, ты бы волосы собрала, а то в суп упадут. Я, кстати, ужин готовила. Борщ с мясом, а не ваша лапша с кетчупом. Вика сверкнула глазами. Она была подругой Иры, но сейчас — на крючке вражды. — Лариса, я твой хуй на ленточки порежу и в пробирки разложу для лабораторной по биологии. Слышала, у вас тут СПИД ходит? Метафорический? — Эпитетный, — поправила Ира, не отрываясь от айфона. — Между прочим, это слово латинское. «Epitheton» — приложение. Так что приложи свою монтировку к другому месту.

***

Из соседней комнаты, где пахло тухлым энтузиазмом, вышли двое — Ксения Николаевна, сорокаоднолетняя училка английского, и Валера, семнадцатилетний нахлебник. Они были изгоями ебаными по жизни, то есть их никто не уважал, даже крысы в подвале. — Could you please не драться, — сказала Ксения Николаевна нервно, поправляя очки на лице, похожем на овсяное печенье. — У меня завтра открытый урок, а у вас тут базарная площадь. — Заткнись, блядь, — рявкнула Светка и плюнула сырным сгустком в сторону Ксении. — Ты своё английское «Hello» уже на паспорт клеила, ничего не помогло. Валера, который жил за счёт всех, молча стоял и выжидал. Он знал, что самое опасное оружие — это когда ты никому не нужен. Но сегодня ему повезёт — он поднимет чей-нибудь кошелёк. — Так, — Лара хлопнула в ладоши, как на родительском собрании. — У нас тут образовался конфликт интересов. Вика хочет захватить территорию. Ксения хочет диалога. Светка хочет сыра. А я хочу, чтобы вы все разошлись по углам, потому что «Война и мир» не читается сама собой. Ира отложила айфон и встала. — Ларочка, милая, позволь мне. Я хоть и безработная, но тайское boxing проходила на ютубе. Она сделала шаг к Вике. Девушки посмотрели друг другу в глаза. Между ними пробежала искра — не только боевая, но и лесбийская, потому что Вика была подругой Иры в самом широком смысле, и это усложняло дело. — Ириш, не надо, — сказала Вика, понижая монтировку. — Я люблю тебя, но Лариса мне должна три тысячи за репетиторство по татарскому языку. — Ничего я не должна, — фыркнула Лара. — Твой язык — диалект от слова «диалектика», а по сути — ошибка природы.

***

Вика взревела. Она размахнулась монтировкой и впечатала её в бетонную колонну. Искры полетели. Ксения Николаевна завизжала на смеси английского и русского: — Oh my god, прекратите, fucking please! — Англичанка-говнянка, — сказала Светка и закинула в рот кусок сыра из собственной пятки. Лара не была бы Ларисой Николаевной, завучем и обладателем члена, если бы не умела драться. Она сделала подсечку, выбила у Вики монтировку и схватила её за волосы — длинные, чёрные, пахнущие шампунем «Хед энд Шолдерс». — Сейчас я тебя, сука татарская, отмаю от корней до кончиков! — заорала Лара. Ира встала между ними. — Стоп, стоп, девочки! Лариса, отпусти её. Вика, успокойся. Давайте лучше подумаем, почему здесь все называют СПИДом эпитет? Может, потому что он поражает иммунную систему смысла? Валера наконец решил действовать. Он подкрался к сумке Светки, где лежал заветный кусок пармезана, но наступил на Ксению Николаевну, которая стояла на четвереньках в позе эмбриона. — Ах ты нахлебник! — закричала Ксения и вцепилась ему в ногу. — I’ll kill you, you little bastard! Началась всеобщая мясорубка. Светка сырной пяткой выдавила глаз Валеры. Лара взяла стул и разбила его о спину Вики. Ира пыталась всех разнять, но ей попало по голове копытцем от сыра. — Бляяяяять, — сказала Ира и упала в обморок.

***

Очнулась Ира в другой части бомжатника — там, где была тайная комната с надписью «СПИД — это не приговор, а стилистическая фигура». Рядом сидела Вика, разбитая, но красивая. — Прости, Ириш, — сказала Вика, откидывая волосы с её лица. — Я просто хотела, чтобы Лара признала татарскую нацию. — Ты бы лучше признала, что любишь меня, — тихо сказала Ира. — И что твои бандитские замашки — это компенсация недостатка отцовской ласки. — Ах ты сука психологическая! — рассмеялась Вика и поцеловала её. Потом вытащила нож. — А теперь бежим. Лара устроила пытки Ксении и Валеры в спортзале. Светка играет на рентгене в домино. Они вылезли через вентиляцию. Приключение началось. Бомжатник оказался больше, чем казалось — там были уровни, коридоры, и на третьем подземном этаже работал секретный магазин с фальшивыми дипломами об образовании. Лара, тем временем, привязала Ксению Николаевну к батарее и читала ей лекцию о причастиях действительного залога. — Ты сказала «I’ll kill you» — это будущее время, а должно быть настоящее! «I kill you»! Нет, прошедшее — «I killed you». Вот видишь, как плохо с грамматикой. За это, ебаный изгой, ты получишь по лицу. И Лара отвесила ей тяжёлую оплеуху. Валера, который сидел в углу с разбитым глазом, заскулил. — А ты, нахлебник, — Лара повернулась к нему. — Сейчас напишешь диктант. На тему «Моя неспособность к труду как философская категория». На два листа. Под диктовку Светки. Светка улыбнулась беззубым ртом и начала диктовать: — «Сыр есть субстанция. Сырность пятки — есть экзистенция. Кто не согласен — тот негр».

***

Тем временем Ира и Вика добрались до самого глубокого уровня бомжатника. Там стоял огромный суперкомпьютер, который генерировал СПИД как эпитет — он создавал метафоры, от которых лопались шины у маршруток и беременели коты. — Вот оно, — сказал Вика, щёлкая выключателем. — Это устройство делает жизнь вокруг такой же абсурдной, как наш разговор. Ира подошла к компьютеру. На экране горела надпись: «ВСЕ ПЕРСОНАЖИ ВЫДУМАНЫ. ИХ ПОЛОВАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ И НАЛИЧИЕ ХУЯ — ЭТО ИХ ЛИЧНОЕ ДЕЛО». — Вика, давай вырубим эту херь, — сказала Ира. — И тогда, может быть, перестанем жить в бомжатнике, который на самом деле — метафора нашей страны. Она нажала красную кнопку. Свет погас. Потом зажёгся снова. Бомжатник исчез. Все оказались в обычной школе на линейке. Лара стояла у микрофона с хуем, который теперь был просто метафорой. Светка оказалась директором. Ксения Николаевна — учителем года. Валера — отличником. А Ира и Вика стояли за ручку, и над ними сияло солнце. — Ну что, — сказала Ира. — Теперь будем жить нормально? — Нихуя, — ответила Вика, доставая нож. — Это была не кнопка выключения, а кнопка «всё только начинается».

***

Квартира. Нет, не бомжатник — метафора кончилась, все живы-здоровы, деньги есть. Двушка в центре, евроремонт, на кухне кофемашина за двести тысяч. Лара варит ристретто в семейных трусах с портретом Ахматовой. Ира досыпает в спальне, разметавшись по кровати как восемнадцатилетняя безработная, которой не надо на работу. Лара смотрит на неё через открытую дверь. Сорок девять лет. Седина на висках, член вялый, но тяжёлый — груз прожитых лет и педагогического стажа. Ира — молодая, глупая, с айфоном в руке даже во сне. И Лара думает: «Какого хуя она со мной?» — Потому что ты платишь за ипотеку, — вслух говорит Ира, не открывая глаз. — И потому что у тебя есть хуй, а у парней в моём возрасте — ничего, кроме мамкиного одобрения. — Ты мои мысли читаешь? — Лара поднимает бровь. — Нет, у меня уведомление пришло. Ты вслух подумала. Лара подходит, садится на край кровати. Кровать скрипит. Восемь лет разницы в весе — Лара тяжелее, но Ира быстрее. В бою это важно. В постели — тоже. — Ириш, а если серьёзно. Тебе не противно? Мне же почти пятьдесят. Ира открывает глаза. Серьёзно смотрит. Потом зевает и чешет левую грудь. — Ларочка, милая. Ты училка русского и литературы. Ты можешь просклонять слово «хуй» по всем падежам. Ты делаешь минет так, что Достоевский в гробу перевернулся бы и написал продолжение «Идиота» с тобой в главной роли. Какая нахуй противность? Сцена вторая. Как они встретились Флешбэк. Два года назад. Ира — шестнадцатилетняя хулиганка, которую исключили из одной школы за поджог парты, из другой — за членовредительство биологии (препарировала лягушку живьём, но со смыслом). Лариса Николаевна — завуч в третьей школе, куда Иру пристроили по блату. Вызов к завучу. Ира заходит в кабинет, садится на стул, ноги на стол. — Убери ноги, — говорит Лара, не поднимая головы от журнала. — А то что? Вызови родителей? Мои родители в Дубае, они шлют мне деньги и не ебут мой мозг. Лара поднимает голову. Смотрит на Иру долго, как на сочинение, которое не знаешь, как оценить — единицу или пятёрку. — Слушай сюда, мелкая. Я женщина с хуем. Я завуч. Я преподаю литературу. И если ты сейчас не уберёшь ноги, я этим хуем засуну тебя в «Преступление и наказание» так глубоко, что ты выйдешь оттуда Раскольниковым с эрекцией. Ира замерла. Не от страха. От уважения. — Ты клёвая, — сказала она. — Я знаю, — сказала Лара. Через месяц они снимали квартиру. Через три — поженились. Родители Иры прислали из Дубая деньги на свадьбу и огромный букет цветов с подписью «Мы так рады, что ты нашла папу». Лара этот намёк не оценила. Ира порвала открытку и скормила её коту. Сцена третья. Ссора с насилием и матами Сегодня. Вечер. Ира полдня просидела в тиктоке, не помыла посуду, не вынесла мусор. Лара пришла из школы, где родители учеников устроили скандал из-за того, что Лара назвала сына мажора «дебилом с золотой ложкой во рту». У Лары болит голова, ноет в паху, и она хочет ужин. — Ира, блядь, где борщ? — А я тебе повариха? — Ира не отрывается от экрана. — Закажи доставку. — У нас в холодильнике мясо протухло, потому что ты обещала его приготовить три дня назад! — Я безработная, а не домохозяйка. Разница есть. Лара медленно закрывает дверь. Подходит к Ире. Забирает айфон и швыряет об стену. Дорогой чехол спасает, но трещина идёт по стеклу. — Ты охренела, старая? — Ира вскакивает. — А ты охренела, дармоедка? — Лара хватает её за ворот домашней футболки. — Я тащу на себе ипотеку, твои покупки, твои походы к косметологу, твои сраные смузи из авокадо! А ты даже посуду помыть не можешь! — Я тебя не просила тащить! Я могла бы пойти работать! — Куда? В тикток? Ты восемнадцать лет, у тебя нет образования, нет профессии, ты умеешь только тратить мои деньги и кончать с моим членом во рту! Ира замахивается. Лара блокирует, но не полностью — удар приходится в плечо. Больно. Лара отвечает — пощёчина, тяжёлая, с перстнем. У Иры идёт кровь из губы. Они дышат, как звери. Между ними два года брака, тридцать один год разницы и один общий орган, который сейчас совершенно не в игре. — Ты уйдёшь? — тихо спрашивает Лара. — А ты выгонишь? — так же тихо Ира. Лара закрывает лицо руками. Шумно выдыхает. — Иди сюда, дура. Ира подходит. Они обнимаются. Лара пахнет мелом и усталостью. Ира — кокосовым маслом и детством. — Прости, — шепчет Лара. — Сама прости. Я посуду помою. — И борщ свари? — И борщ. Она моет посуду в перчатках, напевая что-то тупое из соцсетей. Лара сидит на кухне, пьёт водку с томатным соком и думает: «Я люблю эту ёбаную девочку больше, чем Достоевского. А это, блядь, диагноз». Сцена четвёртая. Хуй как символ коммуникации Ночью. Лара лежит на спине. Ира сверху. Член твёрдый, упирается — не в живот, а глубже, по назначению. Движения медленные, потому что Лара устала, а Ира не хочет галопом. — Ларочка, — выдыхает Ира. — А если бы у тебя не было хуя? — Тогда мы были бы обычной лесбийской парой. Скучно. — А если бы у меня был член? — Тогда ты была бы парнем. А я лесбиянку не интересую. — А если бы у нас обоих? — Тогда мы были бы двумя трансгендерами с избытком тестостерона. И жили бы в Берлине. — А если бы ни у кого? Лара задумывается. Стопорит движение. Приподнимается на локтях и смотрит Ире в глаза. — Ириша. Хуй — это не орган. Это способ разговаривать. Мы с тобой объясняемся на языке, который никто больше не понимает. Для всех остальных я — женщина с хуем, а ты — девка, которая спит с завучем. Но для нас это просто любовь, только с приставкой. Как у глаголов. Понимаешь? Ира улыбается. Кровь на губе уже запеклась. — Ты можешь объяснить это без грамматических терминов? — Я ебу тебя, потому что хочу быть с тобой. Всё. — А я даю себя ебать, потому что хочу быть с тобой. Тоже всё. И Лара переворачивает её на спину, входит резче, грубее. Ира вскрикивает — то ли от боли, то ли от удовольствия, то ли от того, что в тишине квартиры это звучит как единственно правдивое слово. Сцена пятая. Утро с привкусом СПИДа (эпитетно) Утром Ира варит кофе. Лара сидит за столом с ноутбуком — проверяет сочинения. Одно из них начинается так: «СПИД — это не болезнь, а эпитет нашего времени, потому что он поражает тех, кто не умеет любить». Лара хмыкает. Пишет на полях: «Любовь — это не про СПИД. Любовь — это про то, чтобы мыть посуду, даже если ты безработная. 2 балла. Переписать». Ира заглядывает через плечо, читает. — Ты про меня? — Про тебя, про Достоевского, про нашу жизнь. Всё про всех. Ира наклоняется, целует Лару в висок. Трёхдневная щетина Лары колется — она не брилась, потому что член не требует бритья, а лицо — не принципиально. — Ларочка, я тебя люблю. — Люблю тоже. А теперь иди мой туалет. — Есть, мой завуч. Ира идёт с тряпкой в ванную, насвистывая что-то пошлое. Лара смотрит ей вслед и чувствует, как подкатывает к горлу что-то тёплое и противное. Не тошнота. Гордость. На хуй гордость. Главное, чтобы Ира не узнала, что та трещина на айфоне была неслучайной — Лара специально кинула под углом, чтобы попасть в стену, но не разбить. Потому что новый айфон стоит её зарплаты за две недели. А их достаток — это хрупкая штука, как член в холодной воде. И Лара улыбается в экран ноутбука, где ученик написал: «Счастье — это когда тебя имеют, но не только в переносном смысле». «Верно, — думает Лара. — И в прямом тоже».

***

Или как Ира училась готовить, Лара — терпеть, а Вика — мыть посуду Открытие: утро, которое не задалось с первой секунды В квартире Лары и Иры было три комнаты, одна лоджия, два унитаза и один член. Последний принадлежал Ларе, но Ира пользовалась им на правах супружеской собственности, что иногда приводило к семейным спорам. — Ты вчера не мыл член перед сном! — заявила Ира с утра, сидя на кухне в трусах «Pink» и футболке мужа (то есть жены, то есть мужа — короче, Лары). — Во-первых, он мой, и я его мыла, просто не при тебе, — Лара стояла у плиты в халате с надписью «Учитель года — хулиган в душе». — Во-вторых, он не в твоей вагине был вчера, а в твоём рту, так что претензии к твоей гигиене, а не к моей. — Ларочка, ты невыносима. — А ты неблагодарная. Я тебе яичницу жарю, а ты мне претензии к моему члену, который между прочим кормит эту семью. Яичница подгорела. Лара выругалась матом, взяла лопатку и с остервенением соскребла черноту в мусорку. Ира наблюдала за этим с видом королевы, которую заставили смотреть на работу простолюдинов. — Нам нужна домработница, — сказала Ира. — Нам нужна тебе работа, — ответила Лара. — Работница из тебя выйдет такая же, как из моей левой пятки. А пятка хотя бы мозолистая, и на неё можно опереться. Ира обиженно надула губы и ушла в ванную. Там она провела сорок минут, из которых двадцать пять — в телефоне сидя на унитазе. Лара знала это, потому что под дверью была щель, и она видела отблеск экрана. — Ира, блядь, выходи! Мне на работу через полчаса, а я ещё не брила ноги и не наносила макияж военного времени! — А зачем тебе ноги? Ты же мужского пола! — Я женского пола с мужским органом, это разные вещи! Ноги у меня женские, и они требуют ухода! — Лара заколотила в дверь. — Выходи, сука, или я начну перечислять все твои долги по домашним делам! Дверь открылась. Ира вышла с видом оскорблённого достоинства, завёрнутая в полотенце. — Не смей на меня кричать. У тебя голос как у продавщицы на рынке, которая торгует тухлым мясом. — Зато ты пахнешь так, будто это тухлое мясо — ты. Ира швырнула в Лару мокрой зубной щёткой. Лара поймала её на лету и швырнула обратно. Щётка попала в зеркало. Зеркало треснуло. Обе замерли. — Ты виновата, — сказала Лара. — Нет, ты, — ответила Ира. И они обе одновременно расхохотались, потому что треснутое зеркало — это семь лет несчастья, а у них и так всё было через одно место. Через час, когда Лара ушла в школу (небритая, но в брючном костюме и с боевым настроем), Ира осталась одна. В холодильнике было: полпалки колбасы, засохший сыр, банка горчицы и таинственная субстанция в кастрюле, которая, судя по запаху, была когда-то борщом, но теперь претендовала на звание биологического оружия. Ира набрала Вике. — Вика, спасай. Жрать нечего. Лара денег оставила, но я боюсь идти в магазин одна. — Ты ёбанная безработная, ты боишься в магазин? — голос Вики был хриплым, потому что она только что вернулась с разборки в татарском квартале. — Ладно, сейчас приеду. Но ты мне должна. — Что должна? — Увидишь. Вика приехала через пятнадцать минут. Она была в чёрной кожаной куртке, с монтировкой в рюкзаке и с волосами, собранными в такой тугой пучок, что он мог служить оружием ближнего боя. На её футболке было написано: «Татары не пьют, они стреляют». — Ты похожа на террористку, — заметила Ира, открывая дверь. — А ты похожа на ту, кого терроризируют. Пошли, пока я не передумала. В «Пятёрочке» было часов десять утра. Пенсионеры, мамаши с колясками, одна пьяная бабка, которая пыталась украсть бутылку дешёвого вермута. Ира взяла корзину. Вика взяла другую, но сразу же положила туда нож для мяса, который, по её словам, «просто удобный, а не для преступления». — Вика, положи обратно, у нас дома есть ножи. — Дома скучные ножи. Этот — с чёрной рукояткой, он злой. — Положи, блядь! Вика положила. Но обиделась. Они начали набирать продукты. Ира кидала в корзину всё подряд: чипсы, печенье, готовые пельмени, три вида колбасы, две бутылки кетчупа (разных), торт «Птичье молоко» и пакет замороженных креветок, хотя она не умела их готовить и не собиралась учиться. — Ты так жрёшь? — спросила Вика, разглядывая корзину. — Из этого только рак кишечника можно заработать. — А мне не нужно работать, я безработная, — парировала Ира. — У меня нет кишечника, у меня душа. — У тебя душа — это дыра, куда Лара свой член засовывает. — Не при людях, пожалуйста, — прошипела Ира и покраснела. Тут к ним подошла кассирша — женщина с лицом, которое видело слишком много акций и слишком мало счастья. — Девушки, вы будете оплачивать картой или налом? — А что, если мы будем оплачивать монтировкой? — спросила Вика, доставая свою из рюкзака. Кассирша побледнела. Ира влепила Вике подзатыльник. — Она шутит. Картой. Вот, держите. Карта Лары. Потому что своей у Иры не было, а если и была, то на ней минус три тысячи. Когда они выходили с тремя пакетами (Ира нёс один, Вика — два, потому что бандитские мышцы), сработала сигнализация. Оказалось, Вика всё-таки умудрилась стащить тот нож с чёрной рукояткой — он был в её рукаве. — Вика, твою мать! — заорала Ира на всю улицу. — А что? Хороший нож. Ларе подарю на годовщину. Администратор выбежал. Вика посмотрела на него так, что он побежал обратно. Они ушли под звуки собственного хохота, потому что абсурд происходящего достиг критической массы. Вернувшись домой, Ира решила, что сегодня она удивит Лару. Она приготовит настоящий ужин. Не пельмени, не дошик, а что-то сложное — например, пасту с креветками в сливочном соусе. У неё был рецепт с ютуба. Там чувак с итальянским акцентом говорил «al dente», «Parmigiano» и «mamma mia», и всё выглядело так просто. — Вика, помогай. — А я не умею готовить. Я умею забирать долги, пробивать лица и разговаривать на татарском, чтобы никто не понял. — Будешь чистить креветки. — Креветки — это морские тараканы. Я не трогаю морских тараканов. — Будешь, или я расскажу Ларе, что ты пыталась меня поцеловать, когда мы лежали на диване в прошлую пятницу. Вика покраснела. Потом взяла пакет с креветками и пошла чистить их с таким видом, будто совершает военное преступление. Ира тем временем поставила воду. Добавила соль. Соли насыпала полпачки, потому что чувак с ютуба сказал «вода должна быть как море». Вода стала как Мёртвое море — в ней даже ложка тонула с трудом. Когда вода закипела, Ира бросила пасту. Паста была спагетти. Длинные. Половина упала в воду, половина осталась на плите. Ира попыталась их запихнуть пальцами, обожглась и выругалась так, что Вика пришла из коридора с ножом наготове. — Враги? — Паста, блядь! Паста — враг! Вика посмотрела на плиту, покачала головой и вернулась к креветкам. Сливки Ира влила на глаз. Точнее, на глаз она влила поллитра, потом ещё поллитра, потом добавила сыр — но не пармезан, а советский «Пошехонский», потому что настоящий пармезан стоил как ползарплаты Лары. Креветки, наконец, были очищены. Вика принесла их в миске — десять штук, но две она съела сырыми, сказав, что «так вкуснее и здоровее». — Не жри сырых креветок, идиотка! — крикнула Ира, но было поздно. Ира кинула креветки на сковороду. На сковороде было масло. Масло зашипело. Одна креветка подскочила и приклеилась к фартуку Иры. Вторая улетела на пол и была мгновенно съедена кошкой, которую звали Шайтан, потому что она реально была демоном в кошачьем теле. — Ну всё, ужин готов, — сказала Ира, выключив плиту. Паста была сырой, но подгоревшей. Креветки — резиновыми. Соус — слишком жидким и одновременно слишком солёным. Сыр не расплавился, а свернулся в комки, похожие на творог. Вика попробовала. — Это хуже, чем когда меня пытали в подвале на Садовой. — Тебя пытали в подвале? — Это была неофициальная часть собеседования при приёме в банду. Ира тоже попробовала. И заплакала. Не от вкуса — от обиды. Она хотела как лучше, а получилось как всегда. В этот момент пришла Лара. Уставшая, злая, с кипой тетрадей, пахнущая школой и разочарованием. — Чем это пахнет? — спросила она, разуваясь. — Пахнет либо горелой макарониной, либо войной на Ближнем Востоке. — Я ужин приготовила, — всхлипнула Ира. Лара заглянула в кастрюлю. Посмотрела на Иру. Посмотрела на Вику, которая стояла с ножом и куском колбасы в другой руке. — Ириша, — мягко сказала Лара, — я тебя люблю. Но эта еда — преступление против человечества. Мы закажем пиццу. — Но я старалась! — зарыдала Ира. — Я знаю, милая. Поэтому пиццу с ананасами, твою любимую. А эту катастрофу выкинем в мусорку. Шайтан доест. Кошка согласно мяукнула. Вика, пользуясь моментом, ушла в комнату и украла у Лары пачку сигарет, потому что Вика — бандит, а бандиты не уходят с пустыми руками. Лара сделала вид, что не заметила. Ира сделала вид, что не заметила. Все сделали вид, что всё нормально, хотя на самом деле ничего нормального не было — но в этом и была их норма. На следующий день Лара решила устроить генеральную уборку. Не потому, что дома было грязно — а потому, что дома был Валера. Валера, семнадцатилетний нахлебник, пришёл в гости без приглашения, как всегда. Он заявил, что его выгнали из общаги, потому что он перепутал комнаты и заночевал у девушки, которую звали Аня, а Аня оказалась женой декана. — Ты — хуйло, — сказала Лара, открывая дверь. — Но заходи, раз пришёл. Пол помоешь. — Я не мою полы, — обиженно ответил Валера, поправляя свои дешёвые очки. — Я интеллектуал. — Интеллектуал, который живёт за чужой счёт. Тряпка в зубы, и работай. Валера взял тряпку так, будто это была бомба. Он никогда в жизни не мыл полы. Он даже не знал, с какой стороны швабра. Через час пришла Ксения Николаевна — училка английского, изгойня ебаная, но с пирогом. Пирог был яблочный, но яблоки она забыла положить, так что это был просто корж с сахаром. — I brought a pie! — радостно объявила она с порога. — Это не пирог, это уныние, — сказала Светка, которая каким-то образом уже сидела на диване. Светка появилась из ниоткуда, как всегда. Она принесла с собой запах сыра и вечность. — Светка, как ты вошла? — спросила Ира. — Через дверь. А что, надо было через окно? Я старая, не полезу. — Дверь была заперта. — А для меня нет. Все замолчали. Со Светкой лучше было не спорить. Ей было секрет сколько лет, и у неё была сырная пятка, которая, по слухам, могла предсказывать будущее. Например, в прошлом месяце она предсказала, что у Ксении Николаевны сломается принтер. Принтер сломался. Ксения плакала три дня. — Так, — Лара хлопнула в ладоши. — Уборка. Ксения, ты моешь окна. Валера, ты полы. Светка, ты просто сиди и не мешай. Ира, ты — кухня. Вика, если ты здесь — вытираешь пыль. — Я не вытираю пыль, — сказала Вика, которая действительно сидела в кресле с ногами. — Я бандит. — А я завуч. Имею право наказывать. Пыль, быстро, или расскажу твоей маме про тот рейдерский захват на Кировском рынке. Мама Вики была страшной женщиной. Она работала бухгалтером в налоговой и знала всё про всех. Вика побледнела и взяла тряпку. Уборка превратилась в цирк. Ксения Николаевна мыла окна и постоянно падала с подоконника, потому что у неё была вестибулярная система как у медузы. Валера тёр пол в одном и том же месте час, двигая пятном грязи из угла в угол. Вика вытирала пыль только на тех поверхностях, где были следы отпечатков пальцев, потому что, по её словам, «так проще отслеживать преступников». Ира на кухне перемыла всю посуду, разбила одну тарелку, порезала палец, заплакала, потом перестала плакать, потому что Лара крикнула из зала: «Не ной, а то сам членом полы помою, но будет хуже!» Светка тем временем сидела на диване и комментировала: — Валера, ты пятно не трёшь, ты его гладишь. Оно привыкнет и останется навсегда. — Ксения, не мой раму, мой стекло. Рама и так чистая, потому что на неё никто не срёт. — Вика, эта книжная полка — не место для твоего ножа. Убери нож, ты уже убралась, мать твою. — Ира, не перемывай уже чистые тарелки. Ты не тарелки моешь, ты моешь свою совесть. Совесть не отмоется. Ира вышла из кухни с мокрыми руками и разбитым сердцем. — Светка, заткнись, а? — А что, правда глаза колет? — ухмыльнулась Светка, демонстрируя два зуба. Лара, которая мыла ванную, выглянула. Она была в резиновых перчатках, с тюрбаном на голове и с членом, который болтался под халатом, потому что халат был коротковат. — Вы все достали, — сказала Лара. — Если через час здесь не будет идеального порядка, я заставлю вас писать сочинение на тему «Почему я хуже таракана и чем это полезно для общества». Все замолчали и принялись работать с удвоенной энергией. Потому что сочинения Лары — это была не шутка. В прошлый раз Валера написал на тему «Человек и природа» и получил два балла с припиской: «Ты хуже, чем природа. Ты хуже, чем человек. Ты — Валера. Переписать». К вечеру квартира сияла. Настолько, что можно было есть с пола. Ира, кстати, попробовала — и ничего, вкусно. — Это всё из-за того, что пол мыл я, — гордо сказал Валера. — Я использовал систему феншуй. — Ты использовал одну тряпку и полведра воды, — ответила Лара. — И пол-литра слюней, потому что ты дышал на пятно, чтобы оно размякло. — Это тоже метод. Все устали, но были довольны. Светка съела кусок «пирога» Ксении и сказала, что он «скучный, как член Лары в будний день». Лара кинула в неё тапком. Светка поймала тапок и положила в сумку. — Заберу себе, у меня дома тапок нет. — У тебя нет дома, Светка. — Есть. Бомжатник. А там тапки — роскошь. Все расхохотались, включая Светку, у которой смех был похож на скрип несмазанной телеги, в которую попал молоток. Ночью, когда гости разошлись, Ира и Лара остались вдвоём. Квартира пахла чистящими средствами, яблочным коржом и усталостью. Лара лежала на диване, смотрела телевизор. Ира сидела рядом, уткнувшись в айфон. — Ларочка, — сказала Ира. — Мм? — А давай сегодня без секса? Лара повернула голову. Посмотрела на Иру долгим, тяжёлым взглядом. — Ты больна? — Нет, я просто устала. Мы целый день убирались. — Я тоже устала. Но я женщина с хуем. У меня есть потребности. — А у меня потребность поспать. — Секс — это тоже сон. Просто с движениями. — Это не сон. Это работа. И кстати, вчера ты громко храпела после секса. — Я не храплю. — Храпишь. Как трактор. Я даже записала. Ира показала запись. Из динамика айфона донёсся звук, похожий на работу старого двигателя. Лара покраснела до корней волос. — Это не я. Это Шайтан. — Шайтан весит три килограмма. Она не может издавать такие звуки. — Значит, это ветер за окном. — В квартире с закрытыми окнами. — Ира, ты достала. Лара встала, подошла к Ире, выключила айфон и кинула его на кресло. Потом взяла Иру за подбородок. — Слушай сюда, мелкая. Мы будем заниматься сексом, потому что я хочу, и потому что мы женаты. И если ты скажешь ещё хоть слово про мой храп, я сделаю так, что ты будешь кричать громче, чем я храплю. Это понятно? Ира посмотрела на неё. В глазах Лары горел огонь — не любви, а скорее упрямства. Ира вздохнула. — Хорошо. Но только быстро. — Секс не может быть быстрым. Секс — это искусство. — Тогда делай искусство, но без фазы «созерцания». Они переместились в спальню. Лара сняла халат. Член уже был в боевой готовности — у Лары была реакция, как у солдата на плацу. — Ты что, всё это время стоял? — спросила Ира. — Он всегда стоит, когда ты рядом. Даже когда ты раздражаешь. — Это мило. И немного жутко. Лара легла на спину. Ира сверху. Движения. Сначала медленно, потому что оба устали. Потом быстрее, потому что организм вспомнил, что ему нравится. — Ой, — сказала Ира. — Что «ой»? — У меня свело ногу. — Прямо сейчас? — Да, блядь! У меня судорога! Ира слезла с Лары и начала тереть икру. Лара лежала с эрекцией и смотрела в потолок. — Это не секс, — сказала Лара. — Это театр абсурда. — Заткнись и помоги мне. Лара помогла. Помассировала ногу. Потом Ира сказала: — Ладно, давай продолжим. — А судорога? — Пройдёт. Если будет больно — остановимся. Они продолжили. Но через три минуты Ира сказала: — Ларочка, я хочу пить. — Ты серьёзно? — Очень хочу. Можно я схожу на кухню? — Ира, блядь! Нет! Мы сейчас кончим, и тогда пойдёшь пить. — А если я кончу от воды? — Ты не можешь кончить от воды. — А вдруг? Лара закрыла глаза и глубоко вздохнула. Потом перевернула Иру на живот, вошла сзади, одной рукой держа её за талию, а другой — за волосы. — Ты никуда не идёшь, — прошептала Лара. — Ты будешь здесь, и ты будешь кончать, даже если у тебя сведёт обе ноги, и ты захочеть пить, и есть, и позвонить маме. — Ты психопатка, — простонала Ира. — Я твоя жена. Это одно и то же. Они кончили почти одновременно. Потом лежали в поту, сбив простыни, тяжело дыша. Ира всё-таки встала и пошла на кухню. Вернулась с двумя стаканами воды. — На, выпей. Ты тоже обезвожена. — Спасибо, — пробормотала Лара, принимая стакан. Она выпила, поставила стакан на тумбочку. Ира забралась под одеяло и прижалась к Ларе. — Я тебя люблю, даже когда ты заставляешь меня заниматься сексом через силу. — Я не заставляю. Я мотивирую. — Это одно и то же. Они уснули. Шайтан запрыгнул на кровать и лёг у них в ногах. В два часа ночи Лара захрапела. Ира проснулась, послушала, улыбнулась в темноте и снова уснула Утром Лара ушла на работу раньше, чем проснулась Ира. На столе она оставила записку: «Ириша. В холодильнике нормальная еда, не готовь. Деньги на карте. Если позовёшь Вику — чтоб убрала за собой. Если придёт Валера — выгони нахуй. Если Ксения принесёт свой «пирог» — скажи, что у нас аллергия на грусть. Я тебя люблю, даже когда ты сводишь с ума. P.S. Ты забыла закрыть тюбик с зубной пастой. Второй раз за неделю. Я считаю. П.П.С. Мой член скучает. Твой муж/жена — Лара». Ира прочитала, хмыкнула, взяла айфон, сфотографировала записку и отправила Вике с подписью: «Смотри, что мне моя старая пидорша написала». Вика ответила: «Вы больные на всю голову. Люблю вас. Приду вечером, украду у Лары сигареты. Они в правом ящике стола». Ира улыбнулась, потянулась, почесала кошку за ухом и подумала: «Бытовуха — это хуйня. Главное, чтобы было с кем эту хуйню делить». И пошла чистить зубы. Закрыв тюбик.