Глава 4

— Когда вы меня позвали к себе, я был удивлен, Хокаге-сама. Заговоривший мужчина выглядел своеобразно. Даже если бы мужчина не закурил, от него почти всегда пахло качественным табаком. Сам он выглядел небрежно и в лице, и в одежде. Об этом свидетельствовала неаккуратная бородка и вечно мятая форма джоунина Конохи. Лицо при этом было добрым и улыбчивым. Немудрено, что об этом человеке несколько добрых слов мог сказать почти любой шиноби и лишь изредка несколько грубых — от немногочисленных недоброжелателей. Сам Сарутоби предавался достаточно редкому для себя занятию — игре в шоги. Занятие даже не редкое. Правила Асуме пришлось разучить за день до посещения дома Намикадзе. Почему глава решил пригласить именно его, еще и играть в игру для генералов дайме — для Асумы было загадкой. Все же ни тактикой, ни стратегией сын Хирузена никогда не отличался. Да и, глядя правде в глаза, он вообще ничем не отличался. Обычный джоунин с парой не слишком оригинальных тузов в рукаве и средним тайдзютсу. Сравнений ни с отцом, ни с его учениками, ни даже с учеником его ученика — тем самым, что сидел напротив в простых синих брюках и водолазке шиноби Конохи, — Асума не выдерживал. И даже то, что он куда младше каждого из них, не делало погоды. Сарутоби хорошо понимал свои пределы. И это лишь добавляло странности сегодняшней посиделке. — Все-таки обо мне славы лихого игрока в шоги никогда не было. Да и вообще какой-либо славы. На это Минато лишь улыбнулся, сделав очередной ход, что приближал неминуемое поражение Сарутоби. Даже не будучи хорошим игроком, Асума это понимал. И не понимал, что он здесь делает. С каждой минутой это действовало на нервы мужчины все больше. Пока Асума раздумывал, к ним подошел пятилетний сын Минато, удивительно напоминающий отца. Разве что взгляд наивный и добрый, тогда как у старшего Намикадзе — жесткий и пугающий. Но прячущийся за добродушием. Наруто поставил на крохотный столик две пиалы и разлил в них чай, после чего так же молча ушел. — Все просто и все сложно, Асума-сан. Ваш ход, если что. Ходить Асума не торопился. Остатки сигареты были выкурены, затушены и выброшены в стилизованную под жабу пепельницу. Оттягивая момент хода, Асума протянул руку к чаю, который оказался на удивление вкусным. Так и не скажешь, что он заварен ребенком. Но оттягивать ход вечно не получится, вот и Сарутоби все же сделал его. Попытка хоть как-то выправить положение. Ответ последовал молниеносно, и Асума сразу же понял — его одолели. — Шоги не мое. Но как-то обидно, что я так легко проиграл. — Просто ты изначально подошел к игре с другой стороны. Ответ Асуму удивил. В чем ошибка? Есть ли какой-то секрет, о котором ему не рассказал Шикаку, обучивший Сарутоби азам? — Ты играл со мной по правилам. Пытался выстроить стратегию, глядя на то, как именно я делаю ходы. Даже пытался действовать на несколько шагов вперед. Я считаю, что у тебя есть талант. Ведь все это ты освоил за сутки. Но я подхожу к игре иначе. Каждый раз я спрашиваю себя: кто сидит передо мной? Что он любит? В чем его цель жизни? Зная, кто передо мной, я уже знаю, как он поступит в шоги. Мне даже не нужно смотреть на твои ходы — я просто знал, как одолеть тебя изначально. А все потому, что у тебя нет никакой четкой цели в жизни. Ты просто выполняешь задания. Успешно. Но почти всегда это приводит к травмам и смертям товарищей. Для тебя миссия и есть самоцель, Асума. — Но как иначе? — переполненный раздражением Сарутоби вскочил, едва не опрокинув столик. — Как иначе? Шиноби должен выполнить миссию любой ценой! — А твой отец так поступал? — Не приплетай сюда моего отца, он умер, защитив твою жизнь! Асума и сам не заметил, как отбросил привычную вежливость и перешел на личности. — Да. Так и есть. Он спас меня, чтобы я продолжил защищать Коноху. А твои товарищи гибнут из-за пачки ре и хотелок каких-то жалких нуворишей из столицы. Считаешь это равноценным? — В этом ведь и есть суть ниндзя! Еще с Эпохи Кланов мы только и делаем, что боремся за клиентов! Просто теперь вместо процветания клана мы зарабатываем грязные ре на деревню. — И снова ты прав. — В отличие от выходящего из себя собеседника, Минато был спокоен и голоса не повышал. — Но ведь ре лишь средство. Инструмент. Для счастья и блага нашей деревни. И лишь ради него, ради жалкой репутации, не стоит отправлять подчиненных на верную смерть. Задумайся, Асума. Ради кого ты стараешься? Ради себя? Если да, я буду вынужден тебя понизить — ты отвратительный командир. Но я этого не хочу. — И почему же? О своих недостатках Асума знал и так. Не принимал их сердцем, не работал над ними, просто держал в голове как состоявшийся факт. И сам не понимал, почему в него все еще верили. Каждое утро боялся проснуться разжалованным, но не старался этого исправить. И вот, видимо, этот день настал, но даже теперь перед ним маячит надежда. — Я все еще в тебя верю. Я тебя совсем ребенком помню и видел, как ты сражаешься на последней войне. Возможно, там ты и приобрел эти пагубные привычки. Там это имело смысл. Добиться победы любой ценой. Но тебе пора очнуться. Твой фатализм когда-нибудь сгубит и тебя. — И что вы предлагаете, Хокаге-сама? — вернув контроль над собой, Асума вновь вспомнил о нормах вежливости, костеря себя за вспышку гнева. — Обо всем этом я и сам знал, и без вас. — Не предлагаю. Но прежде чем скажу, выслушай немного мыслей уставшего человека? — Асума кивнул, отметив, что маленький сын Хокаге куда-то исчез. Отметил про себя, что сведения явно не для ребенка. — Не знаю, в курсе ли ты, но мы на пороге войны. — Вы про наши трения с Облаком? Эй много на себя берет, но вряд ли дело может дойти до войны, Хокаге-сама. — Речь не о Кумо. Речь, если вообще о хоть каком-то какурезато, то мы даже не имеем представления о ком. Наш враг куда чудовищнее, чем все Элементарные страны вместе взятые. Слышал об организации под названием Акатсуки? — Наемники? Вроде бы банда очень умелых нукенинов, но разве есть в них что-то особенное? — В их основном составе нет никого слабее джоунина S ранга. Я бы даже сказал, что каждый их шиноби уровня каге из ведущей пятерки. А их, по слухам, не меньше десяти. Асума, не удержавшись, вновь закурил. Само по себе действие поначалу было тем еще ребячеством. Он знал, что его зовут не просто играть в шоги. Поэтому и задумал пакость. Курящий шиноби в целом редкость, а Минато был известен тем, как морщится от дыма. Но каге удивил, подставив под гостя стильную пепельницу. Еще до того, как Сарутоби задумался закурить. Задумываясь над этим, Асума осознал, что проиграл четвертому даже в такой мелочи. — Даже если так. Сильная банда не может быть угрозой Конохе. Хаширама-сама ведь с такими целями и создавал какурезато, разве нет? У нас есть вы, в конце концов. Не верю я, что какие-то нукенины представляют для вас угрозу. — Знал бы ты, как жестоко сейчас ошибаешься. — Минато вытащил из кармана смятую бумажку, которую, сноровисто распрямив, приложил к деревянному полу на веранде. — Это от прослушки. Враг может проникать как угодно, куда угодно. Он даже барьер мой обошел в ночь буйства Девятихвостого. — Вы хотите сказать… — Да. Именно он был повинен в гибели достойнейших жителей и бойцов Конохи. Именно он убил мою жену. Поэтому… Минато вышел из-за низкого столика, за которым играл в шоги, приложил голову и ладони к полу. — Ч-что вы творите, Хокаге-сама! — Мне нужна твоя сила, Асума. Мне нужно, чтобы ты стал сильнее. Чтобы в решающий час у нас был джоунин высшего ранга, способный разобраться с бойцом Акатсуки. — Хорошо, только встаньте, пожалуйста! Минато невозмутимо сел обратно. Однажды, мечтая о мире, Первый Хокаге склонился перед остальными. Сегодня Четвертый Хокаге склонился перед одним из талантливейших шиноби, мечтая о пламени войны, в которой сгорят все его враги. — Так что мне делать? — Для начала, мы снова вернем твоему клану Энко: О. Наведаешься в мир призыва.

***

Вспоминая давнюю встречу с человеком, на которого Минато положился и за которым поклялся приглядывать, хокаге вглядывался в мирное лицо мертвеца. Кого он хотел защищать до самой смерти. Сын человека, спасшего его жизнь. Теперь же все пошло крахом, ведь Сарутоби Асума мертв. Мертв и Энма, один из самых великих призывных зверей. Коноха потеряла сильнейшие козыри, даже не начав войну. Но, как ни странно, именно это волновало мужчину меньше всего. Оглядываясь сквозь прожитую дюжину лет, Минато знал, что сильно изменился, причем в худшую сторону. Стал более жестким, в чем-то даже жестоким. Хоть он никогда и не мог назвать себя излишне добрым, но жил когда-то внутри него светлый ребенок-мечтатель, страстно желающий мира во всем мире. Мечта учителя, что заразила его сквозь творчество. Только вот ребенок внутри погиб, оставив лишь жгучее желание мести. Не будь у Минато якорей, что держали его нравственность, он бы точно слетел с катушек. Страна Огня, деревня, друзья… Наруто. Асума тоже был якорем. Все же сын человека, который пожертвовал собой вместо него. И это делало жизнь только хуже. — Сегодня Коноха лишилась одного из сильнейших ее защитников. — Слова без заготовки давались Минато с трудом. — Сегодня мы будем горевать и оплакивать. Хокаге не оглядывался, так как боялся смотреть в глаза Сарутоби Куренай и двух ее маленьких детей, что даже не понимали происходящего, настолько малы они были. Оба мальчики. Оба глазами в мать, а вот лицом, похоже, в отца. Годы назад Минато сам подстегнул мрачного курильщика завести семью. Сам помнил, сколько мог копаться мужчина, топчась на месте, неспособный задуматься о том, чтобы сделать шаг вперед. — Только сегодня! — Намикадзе все же обернулся, глядя в глаза каждого из собравшихся. А это без малого почти все присутствующие шиноби Конохи. Остановился взгляд на красивом, слегка суровом и безмерно скорбящем лице Куренай. И в этом взгляде Намикадзе не увидел желаемого осуждения. — Мы позволим себе это. А завтра мы продолжим жить и воевать за нашу страну. Мы найдем тех, кто убил Асуму, и жестоко с ними расправимся. Пожалуйста, верьте в меня. Закончив спонтанную речь, Минато плавно положил букет белых цветов возле портрета улыбчивого мужчины в зеленом жилете джоунина. Не оглядываясь, он ушел, а за ним тенью пристроился невероятно редко покидающий свои подземелья глава Корня. — Ворон доложился только что. Он напал на след. — Прекрасно. — Минато вздохнул и шумно выдохнул, пытаясь успокоиться. Новость его чересчур взбудоражила. — Похоже, нам не придется даже ждать, перед тем как пустить кровь. Не облажайся в этот раз, Орочимару. — За это можешь не волноваться. Они не смогут пройти мимо.

***

Сора за всю жизнь не припомнил и дня, когда был бы доволен с восхода до заката. Всегда находилась причина, будь то омерзительное отношение к нему некоторых послушников храма Огня, заканчивая какими-то бытовыми мелочами. Мальчик также допускал, что во всем виноват его не самый кроткий нрав да язык, что иногда, казалось, жил своей жизнью. Послушник храма за свою недолгую жизнь сквернословил едва ли не чаще, чем иной лесной разбойник. Только вот даже понимание своей возможной вины никак не меняло отношения. Проще было закрыть глаза на собственные недостатки и продолжать жить по накатанной, день за днем разрушая отношения вокруг себя. Утро же задалось омерзительно хорошим. Сора всегда становился подозрительнее, если все шло отлично. Троицу постоянно издевающихся над ним послушников еще вчера Чирику изгнал из Храма, поймав с поличным. Чирику вообще был уникальным явлением. Уйдя когда-то повидать мир, мужчина, казалось, обрел нечто, что недоступно было никому. Сам Сора слышал лишь слухи, да и тем веры не было. Как поверить в то, что монах действительно служил нечистому на руку дайме? Это было выше понимания парня. Но знак, что не скрывался рясой, точил уверенность. Как и чудовищная сила Чирику. Казалось, вздумай весь Храм напасть на него, мужчина даже не вспотеет. Относились Сора и Чирику друг к другу нейтрально. Мужчина — нейтрально-дружелюбно, а парень — нейтрально с опаской. Это была чуть ли не высшая оценка в глазах мальчика. Большинство в его списке не дотягивали даже до нейтрального отношения. А Чирику, похоже, на всех было одинаково плевать. Сора считал, что именно к такому состоянию души и должен стремиться истинный монах. К абсолютному равнодушию, но при этом безмерной доброте в поступках. Пока парень не мог похвастать даже крошечным шагом в обе стороны. Утро задалось омерзительно хорошим. Поэтому, когда, подметая ступеньки храмовой горы, Сора увидел силуэты двух мужчин, он, не задумываясь, убежал. Дело было не только в том, что довольно странно в настолько сильную жару укутываться в столь странные одеяния. И даже не в странной внешности — к этому за жизнь в мире шиноби послушник храма привык. Просто эта пара умудрялась, ничего не говоря, даже не глядя, источать вокруг себя ауру опасности. Ауру смерти. Пусть Сора никогда и никому не признается, но он умел чувствовать опасность. Как зверь. Странное отцовское наследие запертого внутри чудовища. Он ощущал опасность от Чирику. Точнее то, что этого парня лучше не злить. При этом четко осознавая, что сам монах никого и никогда не тронет без веской причины. А эти другие. Эти могут убить любого прохожего. А еще Сора чувствовал, что они пришли за ним. Зачем еще убийцам приходить в нищий храм, в который даже подношения не приносят? В храм, существующий на деньги Листа и Огня? — Эй, Какузу! — пепельноволосый мужчина с малинового цвета глазами громко заговорил вслед убегающему парню. — Это ведь тот пацан из наводки лидера? — Верно. — Второй выглядел как полная противоположность первому. Полностью закутанный в плащ, с закрытой головой и лицом. — Но не это важно. Члены Акатсуки совсем не переживали о том, что парень сбежит. Храм находился на горе, и даже окажись парень умелым шиноби уровня чуунина и попробуй он сбежать через лес — поймать его будет легкой задачей для двух чудовищ, давно превзошедших физические рамки обычных шиноби. — А что еще может быть важно? Зная тебя, кретина, речь ведь о деньгах? — Нет ничего важнее денег. И ничего, кроме денег, не важно. Я услышал слухи, что странствующий монах Чирику вернулся в родной храм. За его голову дают тридцать миллионов ре. — Мелочный богохульник. — Пепельноволосый скривился как от зубной боли. — Джашин покарает тебя однажды. — Я не верю в твоего бога, Хидан. Как и вовсе в богов. Реальны лишь деньги. — И это печально слышать, путники. Пришли за моей головой? У ворот храма Акатсуки встретил лысый монах. На не сильно искушенный взгляд он отличался от прочих разве что лучившейся уверенностью в собственных силах да небольшим дополнением к рясе на поясе — там была подвязана ткань с кандзи огня, символ Страны Огня. — Тридцать миллионов. Разумеется… — Не слушай этого кретина. — Хидан достал из-за спины огромную, словно не созданную для реальных сражений косу с тремя красными лезвиями. — Нам нужен мальчишка, что подметал ступеньки. Отдай его, и я обещаю убить вас быстро. — А ведь Коноха предупреждала… Я слышал о вашей группировке. Вы тайно собираете информацию о джинчуурики. Жаль, но я собираюсь остановить вас. Последняя фраза монаха была встречена заливистым смехом Хидана и легкой усмешкой Какузу. Оба не верили, что какой-то жалкий монах, пусть и из элитной стражи дайме, может оказать им хоть какое-то сопротивление. В последнее время Акатсуки считались только с каге и такими уникумами, как Хатаке Какаши. Остальные были не более чем смазкой для куная. — Какузу, не вмешивайся! — Хидан широко отставил свою косу в сторону. — Я сам покараю этого ложного монаха во имя Джашина! Только вот не успел он ступить и шага, не успел и Какузу ответить своей обычной, уже приевшейся фразой, чтобы напарник не задерживался, как всегда тратя часы на пустые молитвы, как случилось нечто неожиданное. Крепко сжимающая косу рука последователя кровавого бога была отсечена умелым взмахом танто.