Глава 1. Убийца

      «Минула зима — воротилось тогда солнце из-за горизонта, предвещая нисхождение Крылатой Богини, Кормилицы и Отмстительницы. Побежала по лесам дичь, гонимая её тенью, и был пир всякому племени, на кое пала её тень. И длился пир три месяца да ещё три дня».       «Приходила она в облике людском, но одетая в оперенье, и звери земные сторонились её, устрашившись. Наказала она, чтобы, пока ступает по земле, не была ни одна птица умерщвлена, большая или меньшая, в блот или в пищу — а всякий муж, избранный ею, был по возвращеньи превозносим превыше иных мужей.»

Выдержки из описаний доязыческих обычаев Хáлльдисхейма

около 400 года от Великой Зимы.

Авторство не установлено.

***

Земли близ У́львгарда, Халльдисхейм

1125 год от Великой Зимы

      Она врывается внутрь в тот самый миг, когда людские руки смыкаются на горле последней из её дочерей.       Обрушивается стремительной тенью в пролом собственного логова: под силою могучих крыльев осыпаются стены, взвиваются густым облаком перья, пыль и сухая солома.       Всё происходит слишком быстро.       Убийца не успевает даже обернуться — как, отброшенный прочь от гнезда, врезается спиною в острый каменный свод.       Она слышит хруст его костей.       Чует его страх.       На короткое мгновенье их взгляды встречаются — и когти находят податливую, трепещущую плоть.       Ей неведомо, как он добрался сюда; один ли пришёл, с городскими ли охотницами, что стерегут снаружи и расставляют ловушки. Неведомы и помыслы его: быть может, он вынашивал их ещё давно, в те дни, когда она сама хотела привести его сюда — чтобы открыться, сбросить людскую личину.       У тех, кого люди зовут свартхёвдами, нет доверия сильнее, чем такое.       Но сейчас она не думает об этом вовсе.       Разве можно… думать?       Разве есть место мыслям в миг, когда клюв крошит чужие кости в труху, ни одну не оставив целой? Когда соль крови так и разливается изнутри по телу — мутит, дурманит, заставляет вновь и вновь вгрызаться в добычу, не находя насыщения?..       Нет: лишь ярость властвует над нею, первобытная и бесконечная — та, что так роднит её с меньшими сёстрами, лишёнными разума.       Славная охота!       Славная, славная расправа!..       Убийца уже давно не шевелится.       Она отстраняется, лишь когда в раскиданном перед нею месиве больше не узнать людского тела: хрупкого, бескрылого, выжранного до желтовато-белых костей.       Люди былых времён верили, что ярость свартхёвды столь сильна, что способна одной лишь силою крика обращать вспять ветры, сваливая вековые ясени да поднимая на море штормовые волны. Сперва из почтения, потом из страха — они возводили идолы, слагали песни, устраивали пиры: лишь бы не тронула, лишь бы смилостивилась.       Позабыли, видать — так будут им бури!       Будут им штормы!       Пелена отступает. Вместе с разумом… приходит и скорбь.       Близится алый закат — будто само солнце скорбит, обливаясь кровью невинных.       Тогда она впервые видит их: вывернутые шеи, чёрные пятна век, так и не успевших разомкнуться.       Она склоняется, гладя клювом безжизненные головы.       Трое — небывалая редкость и гордость, не ведомая ни её матери, ни матери её матери, ни иным их соплеменницам, перебитым людскими народами или улетевшим в поисках более щедрых земель и тёплых зим.       Трое — поздние, долгожданные, давшиеся ей тяжелее прежних: те, что должны были ещё много веков после её заката рассекать стылые небеса над людскими городами.       Последние.       Для них она собрала все силы своего тела и духа, что остались: с каждой зимой всё трудней находить пищу и кров, всё мучительней оборачивать истинную суть в тесную людскую личину.       Все… пропали.       Испустит она дух — и не будет больше знать людской народ ни Крылатой Богини прошлых веков, ни чудовища-свартхёвды веков настоящих.       Не сразу она замечает, как в воздухе крепнет, натягивается связь — та, что не слышна и не видна, но неизменна во всём их роду: соединяет всех их, в каком бы небе ни парили.       Она замирает.       И лишь потом… видит, как в быстром вдохе вздымается тощая розовая грудь, едва тронутая пухом.       Младшая из её птенцов — та, что была рождена слабейшей среди всех, — открывает глаза.