Глава 2. Сейда Хьордис

Бе́ргдис яснолика Ран росу утёрла, Солнце-щит поднявши На вражину жизни. С головою чёрной, С долгими крылами — Солнце-щит та скрыла, Мрак на фьорды бросив. Трижды опадала, Трижды поднималась — Да крыла сложила Под копьём могучим. Не было свартхёвде Ни костра, ни тризны: Кораблей дорога Стала вечным ложем.

«Песнь о Бергдис, её щите и самой длинной ночи», отрывок.

Составлена Рáннвейг Пресветлой

около 650 года от Великой Зимы.

***

      Дочь растёт — бережёная, обласканная ветрами, укрытая материнским крылом от любой напасти. Одной ей мать отдаёт лучшие куски добытой дичи да всю заботу, что суждено было разделить на троих.       Так не нарадуется мать чудесному спасенью, что много зим не замечает главного: дочь… растёт слишком медленно.       Едва-едва набирает силу с каждой новой зимой; не раздаётся ввысь и вширь, подобно могучим их прародительницам. Не даётся ей и охота: столь слабы у дочери и взор, и хватка, что кажется, будто совсем скоро перестанут бояться их рода земные звери.       А ещё… людской облик не приходит к ней, когда настаёт срок.       Иные дочери перевоплощались, не дожив до пятнадцатой зимы: миг этот что наступление сна — не подстеречь да не запомнить. Высокие и черноглазые, внушающие трепет и людям, и зверям — даже сквозь тесные бескрылые тела проглядывала непокорная суть.       Мать смотрела на них, будто в чистое горное озеро — ибо такой же бывала и сама.       До того, как людская личина то ли позабылась её телу, то ли слилась с ним воедино; до того, как при каждом обращении начала вдруг чувствовать, как мучительно трутся-тянутся мышцы, выламываются кости, опадает оперенье, противясь.       Время… неумолимо.       Всё чаще, улетая в одиночестве на охоту, замечает мать, что нет при ней прежней хватки да остроты взора. Настанет день, когда она прилетит без добычи; после — когда ослабшие крылья не смогут удерживать стареющего тела, а ветер, который она много зим подчиняла играючи, одержит верх.       Что тогда станется с дочерью?..       Она ведь… будто так и осталась хилым птенцом, даром что пух с её тела давно сошёл, сменившись пышным опереньем.       Будто не птицей суждено было ей родиться, а…       — Все мои сёстры, — она вдруг подаёт голос, отвлекая, — умели обращаться людскими женщинами — как и ты, как и все, что были до нас. Отчего же я не способна? Родилась такой — или смерть, единожды пережитая, забрала людской облик в уплату?..       Мать сидит спиною, бросая на неё свою бесконечно огромную тень.       — Пусть и не бранишь меня, — добавляет дочь несмело, — не поминаешь погибших сестёр — но всё равно я вижу, как неспокойно у тебя на сердце. Как скорбишь ты, что жива я, не они.       По шевеленью широких крыльев она понимает, что мать недовольна — пусть голос её всё так же спокоен.       — Ни к чему тебе знать о людском облике, — она поворачивается, и дочь видит, как вздрагивают белёсые кожистые веки. — Скорбно мне, что род наш сгинет с тобою — но радостно, что не узнаешь ни любви их, ни предательства; а раз так — может, и к лучшему всё.       Дочь смолкает, призадумавшись — однако любопытство не утихает, а лишь, затаившись, разгорается внутри со всё большей силой. Да, сёстры её мертвы — но, быть может, ходит средь людей иная их родня, что поймёт её беду?..       Дождавшись, пока мать вновь покинет логово, она созывает меньших сестёр протяжным криком — и, хлопнув крыльями, глядит, как колышутся далеко внизу древесные кроны.       Пусть она и слабее матери — но ровно так же повинуются ей все птицы этих земель: свободно ли парящие, прирученные ли людским народом. От чаек с просоленного берега до болотных луней, от юрких соек до сов, что по обыкновению не показываются днём — все бросают добычу, срываются с насестов да по одному её зову собираются вокруг, внемля.       — Вы знаете эти земли лучше меня, — молвит она перед всеми, — летаете рядом с людьми — так поведайте: есть ли средь них те, кто может мне помочь?       Птицы переглядываются, перешёптываются на десятки голосов, звонких и гулких, тихих и громких.       — Найди сейду Хьо́рдис, — щёлкает жёлтым клювом кречет. — Она одна из людей понимает наш язык.       — Найди сейду Хьордис, — воркует тихонько горлица. — О ней средь людей молва: помощи ведовской просят, но не каждая взаправду её получить готова.       — Найди сейду Хьордис, — вторит ворон, странно шевеля головою и моргая белёсыми глазами. — Она умеет в чём угодно разглядеть истинную суть — да изменить её, сотворив новую из ничего, как мать творит птенца.       Дочь вслушивается: лишь два слова, быть может, отделяют её от правды.       Одно слово — имя: говорили меньшие сёстры, что среди людей им окликают только одну и никого больше, и что по обыкновению даётся оно матерью, но порою можно и самой выбрать то, которое станет душе отраженьем.       Другое же слово… из тех, что порою шипяще-злобно скользят средь людских криков и брани, доносимых до неё ветром.       Дождавшись, как мать улетит на охоту, — она пускается в путь.       Птицы указывают ей дорогу, огибая людские города и деревни: лежит их путь лишь через чащи и верещатники, к одинокому дому, что подобен глиняному ласточкиному гнезду, крытому дёрном.       Острый слух улавливает движенье глубоко внутри; она… никогда не была так близко к людскому жилищу.       «Хьордис».       Имя шумит в ушах шелестом густых ясеневых крон.       Она кружит подле, не осмеливаясь приблизиться: не видно в траве ни силков, ни клеток, припорошённых листвою, — как вдруг дверь отворяется сама по себе.       — Давно меня ваше племя не посещало… Что ж, птичка, — залетай, коль пожаловала.