Глава 1. Горечь в воде

Если ты читаешь это - значит, ты человек. Значит, ты дышишь воздухом, видишь солнце и считаешь, что океан - это просто толща воды, разделяющая материки. Я не осуждаю тебя. Я сам когда-то думал, что мой мир - единственный. Но теперь я знаю: наши миры всегда были связаны. Просто вы, люди, предпочитали не смотреть в глубину. А когда смотрели - называли нас чудовищами. Возможно, вы правы. Но я забегаю вперёд. Представь себе бездну. Не ту, что рисуют в ваших книгах - чёрную пустоту, лишённую жизни. Нет. Представь величественный лабиринт из базальтовых обелисков, которые поднимаются с океанского дна на высоту ваших небоскрёбов. Они не построены - они выдохнуты. Миллионы циклов назад Праотец Дагон, умирая от ран, нанесённых звёздными тварями, испустил последний инфразвуковой рёв. Этот рёв был столь мощен, что заставил земную кору треснуть, и из трещин поднялись исполинские колонны - чёрные, отполированные не водой, но самой волей Праотца. Вокруг этих колонн, словно живая плоть, наросли коралловые рифы, и в их пористых стенах были выточены первые жилища. Так гласят Девятнадцать Саг. Теперь представь, что эти обелиски парят. Они не касаются дна - они висят в толще воды, удерживаемые газовыми пузырями, добытыми у Великих Курильщиков, исполинских созданий, живущих на границе магмы. Представь туннели из перламутра, которые соединяют их, мерцая внутренним светом. Представь амфитеатры, вырезанные в склонах подводных гор, где в сезон нереста Светящихся Медуз собираются тысячи зрителей. Представь Нижний Базар - лабиринт пещер-прилавков, где торговцы предлагают всё, что можно добыть в Бездне: мясо слепых угрей, кристаллы серы, инструменты из костей китов-предков. Представь Сад Шепчущих Губок, где можно прикоснуться к пористой поверхности и услышать шёпот с другого конца города. Всё это - Зз'лг-Тха. Колыбель Глубинного Гласа. Мой дом. Он расположен в Тихом океане, в глубоководном жёлобе примерно в ста пятидесяти милях к западу от того места, которое люди называют Сиэтлом. Ваши батискафы никогда не опускались достаточно глубоко, чтобы нащупать наши башни; ваши сонары слепнут, встретившись с нашими обелисками. Мы живём на глубине, где давление способно расплющить человеческое тело, где солнечный свет - лишь смутное воспоминание. Единственное сияние здесь исходит от нашей собственной биолюминесценции и от серных кристаллов на стенах подводного вулкана, который мы зовём Сердцем Дагона. Мой народ - не рыбы и не люди. Мы - то, что получилось, когда эти две ветви переплелись. Много поколений назад, когда ваш мир ещё помнил парусный флот, а город Иннсмут на атлантическом побережье был живым портом, а не легендой, люди заключили с нашими предками Союз. Они смешивали кровь - добровольно, ради богатого улова, защиты от штормов и обещания вечной жизни в глубинах. Их дети рождались с жабрами и перепонками. Их внуки уже не могли дышать воздухом. Так появились мы - полукровки. Вы называете нас "глубоководными" или, в редких сказках, "русалками". Но мы не хвостатые девы из матросских баек. Мы - раса, построившая цивилизацию там, где ваша наука бессильна. Внешне мы похожи на вас. Две руки, две ноги, лицо, на котором можно прочитать эмоции. Но на этом сходство заканчивается. Наша кожа - гладкая, влажная, отливающая перламутром или тёмной бронзой, с вкраплениями чешуи на плечах, скулах и предплечьях. Наши пальцы - их по пять - длиннее ваших и соединены широкими эластичными перепонками. Вдоль позвоночника у многих из нас тянется гребень - невысокий, гибкий, помогающий держать равновесие в толще воды. Наши ноги сильны и приспособлены для плавания: ступни удлинены, пальцы на них тоже с перепонками, и мы можем отталкиваться от воды с такой силой, что за считанные секунды развиваем скорость, недоступную ни одному человеческому пловцу. Но главное отличие - жабры. Они расположены по бокам шеи, длинные, с шестью щелями, и позволяют нам извлекать кислород из воды. Лёгкие у нас тоже есть, но они атрофированы. Мы не можем дышать воздухом. Точнее, не должны мочь. Теперь ты примерно представляешь, кто мы. Но я ещё не рассказал о себе. Меня зовут Эббигейл. Я невысокий, худощавый, с кожей серовато-зелёного оттенка и мелкой чешуёй на скулах. Мои глаза - большие, с золотистыми прожилками, - должны видеть в инфракрасном спектре, но я никогда не был хорошим охотником. Мои чёрные волосы доходят до плеч и в воде парят за спиной, как тёмное облако; Клэр говорит, что они красивые, но я всегда стеснялся их и никогда не знал, что ответить на такие комплименты. А на макушке, где у большинства моих сородичей либо гладкая кожа, либо костяной нарост, у меня растёт водоросль. Тонкий, упругий стебелёк бледно-зелёного цвета, полупрозрачный, со слабой собственной люминесценцией. Он никогда не увеличивается, не вянет и не темнеет. Он просто есть. Иногда пульсирует. Иногда тянется в определённую сторону. Я не знаю, почему так происходит. Честно говоря, я вообще многого не знаю и часто боюсь того, что чувствую. Своих родителей я не помню. Они исчезли, когда я был ещё мальком, - просто ушли однажды и не вернулись. Никто не знает, что с ними случилось. Одни говорили, что они услышали Зов и поднялись на поверхность. Другие - что они погибли в Илистой Пустоши, наткнувшись на хищников. Третьи шептались, что они были изгнаны за какое-то преступление, о котором старейшины предпочли забыть. Я не знаю, какая из этих версий правдива, и, наверное, уже никогда не узнаю. Но отсутствие родителей оставило во мне пустоту, которую я ношу до сих пор. Меня воспитал Т'кеш - старый Глубоководный, друг нашей семьи, который взял меня к себе из жалости. Он был древним, даже по нашим меркам: его чешуя давно потеряла цвет, став прозрачной и ломкой, как слюда, а голос звучал как скрип базальтовых плит. Т'кеш был Жрецом Памяти - одним из тех, кто хранит Саги и следит за обелисками. От него я узнал историю нашего народа, научился читать вибрации и различать течения. Он был терпелив и добр, хотя никогда не баловал меня лаской. «Ты должен быть сильным, малёк, - говорил он. - Потому что мир не будет к тебе добр». Но я не стал сильным. Я стал осторожным. Т'кеш умер три цикла назад. Просто заснул в своей чаше и не проснулся. Я нашёл его наутро: он лежал, свернувшись, как детёныш, и его старые жабры были неподвижны. Я не плакал - мы не умеем плакать, как люди. Но внутри что-то оборвалось. С тех пор я живу один. Другие дети из-за моей водоросли в детстве дразнили меня «Садовником». Я не давал сдачи - я вообще не умею драться и стараюсь избегать конфликтов. Когда кто-то повышает голос, мои жабры сжимаются, а сердце начинает колотиться так, что, кажется, его слышно на другом конце города. Я знаю, что это слабость, но ничего не могу с собой поделать. Я всегда был таким - тихим, застенчивым, предпочитающим одиночество шумным компаниям. Может, именно поэтому у меня всего два настоящих друга. Но каких друга. Энгель - прирождённый Охотник Бездны. Широкоплечий, мощный, с бронзовой кожей, покрытой жёсткими пластинами вдоль позвоночника, и с глазами, видящими в инфракрасном спектре. Он прямолинеен и надёжен, как базальтовая скала. У него ярко-рыжие волосы - почти оранжевые, что большая редкость среди Глубоководных, и в воде они смотрятся как язык пламени. Многие в шутку называют его «Факелом». Но самая заметная деталь - простая чёрная повязка, которую он всегда носит вокруг головы, охватывая лоб и затылок. Когда я впервые спросил его о ней, он ответил коротко: «Память». И больше никогда к этому не возвращался. Я не решился расспрашивать дальше - я вообще редко решаюсь на что-то, если честно. Но я заметил, что иногда, когда Энгель думает, что никто не видит, он касается этой повязки кончиками пальцев, и его лицо становится таким, словно он слышит что-то, недоступное остальным. Может быть, так и есть. Клэр - полная противоположность и мне, и Энгелю. Хрупкая, изящная, с перламутровой кожей, сохранившей ювенильное сияние даже во взрослом возрасте. Её каштановые волосы - «самые обычные», как она сама говорит, без всяких странностей - спускаются до лопаток, и она часто собирает их в узел, чтобы не мешали при плавании. Но в этой обычности кроется обман: Клэр обладает интуицией, граничащей с ясновидением. Она может часами сидеть у древнего обелиска, касаясь его лбом, и читать вибрации, наложенные тысячелетия назад. Если тебе нужен совет - иди к Клэр. Я часто так делаю. Даже слишком часто. Она, наверное, устала от моих вечных тревог. Мы втроём - симбиоз. Клык, память и взгляд. Энгель защищает, Клэр направляет, а я... ну, я просто смотрю и замечаю то, чего не видят другие. Иногда это полезно. Иногда - пугает до дрожи. О тех, кто нас недолюбливает. Оливер, Зип и Эдвард. Тройка, которая сделала смыслом своей жизни моё унижение. При одной мысли о них у меня пересыхают жабры, а росток начинает пульсировать чаще. Оливер - их вожак. Он крупный, даже массивный, с кожей цвета ржавого железа и вечно прищуренными глазами. Волосы у него белые - абсолютно белые, как у глубоководных слепых угрей, и при этом невероятно длинные, достающие почти до пола. Когда он плывёт, они тянутся за ним, как шлейф, это зрелище завораживает и пугает одновременно. Но самая заметная его черта - два маленьких нароста на голове, чуть выше висков. Они костяные, в форме аккуратных треугольничков, и совсем небольшие - скорее шишечки, чем рога в привычном понимании. Оливер ими гордится: это знак его древнего жреческого рода, символ близости к Праотцу Дагону. Когда он смотрит на меня в упор, я чувствую, как мои перепонки сами собой вжимаются в пальцы, а голос пропадает куда-то в пятки. Зип - юркая, острая на язык, с вечной ухмылкой на тонких губах. Её волосы - предмет отдельного разговора. С одной стороны пробора они белые, как у Оливера, а с другой - чёрные, как мои. Двухцветная грива, которая в воде кажется живой, постоянно колышется двумя разными половинами, создавая ощущение, будто у неё две головы. Она быстрая, как угорь, и такая же скользкая, никогда не знаешь, с какой стороны она ударит словом или делом. Эдвард - молчаливый и смертоносный. Он редко говорит, но когда делает это, его голос звучит глухо и низко, как далёкий подземный гул. У него такие же белые волосы, как у Оливера, только короче, до плеч, и он никогда их не собирает, позволяя свободно парить в воде. Кожа у него серая, матовая, без блеска. Если Оливер пугает своей грубой силой, а Зип непредсказуемостью, то Эдвард страшен своей абсолютной, почти неестественной неподвижностью. Он может замереть на месте и не шевелиться часами, в такие моменты его легко принять за мёртвого. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом. В городе их не любят за жестокость, но терпят: род Оливера - один из старейших в Зз'лг-Тха. Но причина его ненависти ко мне не только в моём ростке или в том, что я странный. Причина - в его матери. Много циклов назад, когда Оливер был ещё мальком, его мать услышала Зов. Странный ритм, который иногда начинает звучать в крови некоторых из нас. Ритм, который манит на поверхность. Она боролась с ним, пыталась заглушить, но однажды просто исчезла. Уплыла в Верхние Пределы и не вернулась. Отец Оливера, обезумев от позора и горя, вырезал своё сердце ритуальным кинжалом на ступенях Обители Жрецов Шрамов. Так Оливер остался один, с клеймом сына Возвращенки и самоубийцы. Он выжил - вырос, стал сильным, заставил всех уважать свой род. Но внутри у него навсегда поселился страх. Страх, что однажды Зов проснётся и в нём. И этот страх он превратил в ненависть ко всем, в ком чует хоть малейший признак Возвращения. Теперь ты понимаешь, почему он смотрит на меня с такой яростью. Мой росток для него не просто уродство. Это пророчество. Напоминание о том, что он потерял. И обещание того, что он может потерять себя. Честно говоря, я его боюсь, но ещё больше я ему сочувствую. Хотя никогда не осмелюсь сказать это вслух. Я хорошо помню день, когда всё изменилось. Было Первое Течение, холодное и богатое планктоном. Зз'лг-Тха просыпался: торговцы раскладывали товары на Нижнем Базаре, детёныши стайками плыли в Школу Памяти, охотники точили когти. Я выбрался из своей чаши, отодвинув занавесь из живых водорослей-фильтраторов, и сразу почувствовал странную горечь в воде - почти невесомую, но отчётливую. Мои жабры сжались чуть сильнее обычного. Будто где-то далеко-далеко в океан подмешали что-то чуждое. Я испугался. Не того, что вода отравлена - с этим разобрались бы быстро. Я испугался того, что это чуждое кажется мне странно знакомым. Как будто я уже пробовал его раньше. Где-то. Когда-то. Я списал это на нервы. Я всегда всё списываю на нервы. Город вокруг меня жил своей обычной жизнью. Я тихо плыл по главной магистрали, стараясь не привлекать внимания, я всегда стараюсь не привлекать внимания. Вдоль магистрали тянулись коралловые арки, инкрустированные перламутром, а над головой проплывали стайки светящихся медуз. Навстречу мне попались знакомые: старый Гхор, торговец угрями, помахал связкой извивающихся тварей и гаркнул что-то приветственное; я дёрнулся от неожиданности и неловко махнул в ответ. Ювелирша Ур'сула, завидев мой росток, предложила отполировать его пастой из толчёных раковин. Я смущённо отказался и поплыл дальше быстрее, чем следовало, так быстро, что едва не врезался в коралловую колонну. На Кормовых Площадях - огромной чаше, засаженной съедобными ламинариями - было многолюдно. Семьи с детёнышами занимали обеденные ниши; старики обсуждали новости; парочки уединялись в тени водорослей. Энгель и Клэр ждали меня в нашей обычной нише. Энгель, как всегда, выглядел внушительно. Его рыжие волосы горели в биолюминесцентном свете, а чёрная повязка на голове придавала ему суровый вид. Он скрестил руки на груди и что-то бурчал о моём опоздании. Клэр сидела, подобрав под себя ноги, и расчёсывала каштановые волосы костяным гребнем. Она подняла голову, едва я приблизился, и её перламутровая кожа чуть потемнела - признак беспокойства. Твой росток сегодня тусклый, - сказала она, протягивая мне свёрток с ферментированной пастой. - И ты бледный. Плохо спал? Всё нормально, - пробормотал я, беря еду и отводя взгляд. - Просто устал. Нервы. У тебя всегда нервы, - заметил Энгель, но без упрёка. Скорее с заботой. - Ты бы меньше думал, Эбби. От этого жабры сохнут. Я слабо улыбнулся. Легко ему говорить - он никогда не был таким, как я. Он не просыпается по ночам от того, что его собственная кожа кажется чужой. Клэр не поверила моим отговоркам. Она вообще редко им верит. Но в тот раз давить не стала, только переглянулась с Энгелем. Я заметил, как он едва заметно кивнул, и его повязка чуть сместилась на лбу. Они заподозрили неладное. Но я был слишком занят своими ощущениями, чтобы придать этому значение. После завтрака мы отправились на Охотничью Арену. Это огромная карстовая воронка на Втором Уровне, где молодёжь оттачивает боевые навыки. Ненавижу это место. Здесь все смотрят на тебя и оценивают, и если ты промахиваешься - это видят все. А промахиваюсь я часто. Когда мы приплыли, тройка Оливера уже была там. Оливер стоял у центрального столба, скрестив руки. Его белые волосы колыхались длинным шлейфом, доставая почти до пола, треугольные наросты на голове тускло блестели. Зип кружила вокруг него, её двухцветная грива мелькала то белой, то чёрной стороной, она то и дело бросала колкие взгляды в нашу сторону. Эдвард, как всегда, замер неподвижно у дальней стены; его белые волосы парили в воде, как бледные щупальца, а сам он следил за мной без всякого выражения. У меня тут же пересохли жабры. Я хотел развернуться и уплыть, но Энгель уже двинулся вперёд, а прятаться за чужой спиной - это уже слишком даже для меня. О, Садовник явился, - протянула Зип, сверкнув зубами. - И его свита. Ну что, Эбби, как поживает твой сорняк? Не завял ещё? Я ничего не ответил. Просто стоял и смотрел в пол, надеясь, что это закончится быстрее. Зип, остынь, - бросил Энгель, и я почувствовал, как он шагнул ближе, заслоняя меня. А то что? - она сделала круг вокруг него, и её волосы взметнулись двумя контрастными половинами. - Тронешь меня - пожалеешь. Я быстрая, если ты забыл. Хватит, - коротко сказал Оливер, и Зип тут же унялась. Он смотрел не на Энгеля и не на Клэр, только на меня. От этого взгляда мои перепонки сжались сами собой. - Мы просто тренируемся. Как и вы. Верно, Эббигейл? Я кивнул, не поднимая головы. Не знаю, заметил ли он. Мы заняли три мишени в противоположном конце арены. Тренировка не задалась. Я промахивался снова и снова, каждый раз чувствуя, как горят щёки от стыда. В какой-то момент я краем глаза заметил, что Эдвард перестал атаковать свой столб и просто стоит, глядя на меня. Его белые волосы колыхались, а в глазах читалось что-то странное - не вражда, а скорее сосредоточенность. Я отвёл взгляд первым. В конце тренировки, когда мы уже собирались уходить, я почувствовал зуд. Он начался от кончиков пальцев и медленно пополз вверх, к запястью. Я поднял руку и уставился на неё. Перепонки между пальцами - моя гордость, широкие, эластичные - показались мне вдруг чужими. Неуклюжими. Я представил себе нечто иное: пять отдельных гибких отростков, каждый из которых двигается сам по себе. Человеческую кисть. Росток на моей макушке сильно запульсировал. Мои чёрные волосы взметнулись, как от электрического разряда. Эбби? - голос Клэр вывел меня из оцепенения. - Ты снова застыл. И твои волосы... они сейчас светились. Я в порядке, - выдохнул я, хотя сердце колотилось где-то в горле. - Пойдёмте. Пожалуйста. Мне нужно отдохнуть. Мы разошлись. Но вместо того чтобы плыть домой, я поднялся выше - к Верхнему Пределу. Туда, где вода становится светлее и разреженнее. Граница нашего мира. Не знаю, зачем я туда поплыл. Может, надеялся, что там горечь в жабрах пройдёт. Может, хотел убедиться, что Зов - это просто моя фантазия. А может, я просто боялся идти домой, где в тишине чаши меня ждали только мои мысли. Я завис у прозрачной стены рифа и уставился в зеленоватую муть, за которой угадывался другой мир. Мир воздуха, солнца и суши. Мир, где не нужны жабры. Мир, где находится город под названием Сиэтл. Мой росток тянулся вверх, пульсируя в такт далёкому, почти неслышному ритму. Ритму, который доносился не из глубин, а с поверхности. Ритму, который бился в противофазе с моим сердцем. Я смотрел вверх и чувствовал, как страх сворачивается в животе ледяным узлом. Я не хотел на поверхность. Я боялся её. Но ритм звучал всё громче, и где-то глубоко внутри я знал: однажды он заставит меня подняться. Эй, Садовник! Я вздрогнул, так сильно, что ударился плечом о коралловую стену. Обернулся. Оливер висел в воде один, в нескольких метров от меня. Его белые волосы струились за ним, как шлейф, а треугольные наросты на голове отбрасывали крошечные тени. Ни Зип, ни Эдварда поблизости не было, только он, от этого его присутствие давило ещё сильнее. Чего забыл у Верхнего Предела? - он подплыл ближе, не сводя с меня прищуренных глаз. Его голос звучал глухо и очень, очень угрожающе. - Высматриваешь, куда сбежать? Просто смотрю, - прошептал я, ненавидя себя за дрожь в голосе. Смотри-смотри. - Он остановился в паре футов. Я чувствовал жар его тела, слышал, как его жабры сжимаются и разжимаются - чаще, чем обычно. Он тоже нервничал. Но он был один, и в этом одиночестве было что-то почти интимное, как будто он пришёл не угрожать, а сказать что-то, что не мог сказать при других. - Моя мать тоже когда-то так смотрела. А потом уплыла и бросила нас. Знаешь, что с ней стало? Никто не знает. Может, её выбросило на берег, и она захлебнулась воздухом. Может, люди убили её, приняв за чудовище. А может, она до сих пор живёт там, наверху, забыв о нас. Он замолчал, и тишина повисла между нами, тяжёлая, как толща воды над головой. И ты такой же, Садовник, - продолжил он, и его голос сорвался на шипение. - Я чую это. От тебя разит Зовом. Дагон тебя раздери, если ты думаешь, что я позволю тебе повторить её путь. Ты - гнилой планктон, а не Глубоководный. Он резко выбросил руку и схватил меня за плечо. Когти впились в кожу. Я вскрикнул - больше от страха, чем от боли. Его лицо было совсем близко, и я видел, как подрагивают его жабры, как пульсирует жилка на виске. Отпусти, пожалуйста, - выдавил я, чувствуя, как голос срывается. А то что? Позовёшь своих друзей? - он приблизил лицо ещё ближе, и я увидел его глаза в упор. В них плескался не только гнев, но и страх. Самый настоящий, глубинный страх, зеркально отражающий мой собственный. - Ты - угроза нашему народу, Эббигейл. Ты - болезнь. Жабья слизь, а не кровь. И я сделаю всё, чтобы ты не успел её распространить. Он оттолкнул меня, так, что я врезался спиной в коралловую стену. Из глаз брызнули искры боли. Росток на моей голове вспыхнул ярким зелёным светом, и на мгновение лицо Оливера осветилось этим сиянием: его белые волосы, его треугольные наросты, его глаза, полные страха и ярости. Он замер, глядя на меня. Его челюсти сжались. Казалось, он хочет сказать что-то ещё, но не решается. А потом он резко развернулся и поплыл прочь, вниз, к центру города. Его белая грива ещё долго мелькала в темноте, прежде чем окончательно раствориться во мраке. Я остался один, прижимаясь спиной к холодному кораллу. Плечо саднило. Сердце колотилось где-то в горле. Росток всё ещё пульсировал, но уже тише, словно испуганный. Я постоял так ещё какое-то время, глядя туда, где скрылся Оливер. Потом оттолкнулся от стены и медленно поплыл к своему дому. Вечером, лёжа в своей чаше и глядя на мерцание асбестового ила, я долго не мог уснуть. Горечь в воде никуда не ушла. Росток тихо светился. А где-то глубоко внутри, в ритме моего сердца, продолжал звучать далёкий, чужой и одновременно странно родной ритм. Завтра будет новый день. И я не знал, что он мне принесёт.