Часть 2 ДОМ, ГДЕ ВСЕ ХРУПКОЕ.

Чимину шесть лет, когда он впервые понимает, что мир вокруг него — неправильный.       Нет, не мир в целом. А то, как другие       люди смотрят на вещи. Другие люди       видят в стекле просто материал —             прозрачный, холодный, бьющийся,             заменимый. Они моют окна и не        замечают, как солнечный свет преломляется в каплях воды, рассыпаясь на миллион крошечных радуг. Они пьют из стаканов, не задумываясь, сколько времени понадобилось мастеру, чтобы выдуть эту идеальную, гладкую, прозрачную поверхность. Они разбивают вазы и выкидывают осколки в мусорное ведро, даже не взглянув на них — будто это не история, а просто мусор.       Чимин видит иначе. Он видит, как живёт стекло. Как оно дышит — медленно, едва заметно, расширяясь от тепла человеческих рук и сжимаясь от холода зимних сквозняков. Как оно помнит. Каждая царапина, каждый скол, каждая мельчайшая трещина — это история. Чимин не умеет их читать, не до конца, но он чувствует: если приложить ухо к старой вазе, можно услышать тихий шёпот. Голоса тех, кто когда-то держал её в руках. Смех тех, кто пил из неё вино. Слёзы тех, кто разбил её в приступе ярости. Мать говорит, что это дар. — Не у всех есть глаза, чтобы видеть душу вещей, — она гладит его по голове, и в её ладони пахнет канифолью и металлом, смешанными с чем-то сладким — может быть, мёдом, а может быть, просто её шампунем. — Ты мой маленький стеклодув. — Я буду как ты? — спрашивает Чимин, задирая голову, чтобы видеть её лицо. Мать высокая — по крайней мере, для него, для шестилетнего мальчика, который едва достаёт до её талии. У неё мягкие каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, и руки, всегда покрытые мелкими порезами. Чимин любит эти руки. Они пахнут работой. — Ты будешь лучше, — говорит мать, и в её голосе звучит что-то тяжёлое, что Чимин не может расшифровать. — Ты будешь сильнее. Чимин ещё не знает, что слово «стеклодув» не совсем правильное. Его мать — реставратор. Она не создаёт новое стекло из песка и огня, как настоящие мастера на фабриках. Она собирает старое. Она склеивает разбитое. Она возвращает жизнь тому, что уже умерло. В их доме почти нет целых вещей. Точнее, они есть — все эти вазы, графины, бокалы, подсвечники — но каждая из них когда-то была разбита. Мать приносит их в мастерскую в коробках, переложенных газетами, и работает над ними ночами, пока Чимин спит. Она превращает хаос в порядок. Осколки — в целое. На кухонном столе стоит чайник, который когда-то разлетелся на пятнадцать осколков. Чимин знает эту историю наизусть, потому что мать рассказывает её каждый раз, когда кто-то из гостей хвалит чайник. Это был первый подарок отца, за месяц до того, как он ушёл. Отец уронил его сам — в пьяной ссоре, швырнул об стену, а потом ушёл хлопать дверью. Мать собирала осколки три ночи подряд, не спала, плакала в стеклянную банку, а потом впаяла их обратно с помощью кинцуги — японской техники, которая не прячет трещины, а выделяет их золотом. Теперь чайник покрыт тонкими золотистыми прожилками, как карта древней страны. — Трещины — это не стыдно, — говорит мать, наливая Чимину чай. — Трещины — это история. Человек с трещинами интереснее, чем тот, кто никогда не был разбит. Чимин смотрит на золотые линии и думает, что они красивые. Но если долго всматриваться, внутри начинает ныть — непонятно где, в груди или в животе. Чимин не знает, чья это боль — чайника, который помнит, как его разбил тот, кто когда-то любил его, или матери, которая склеивала осколки своими слезами. Отец ушёл, когда Чимину было три. Почти не помнит — только запах табака и низкий голос, который иногда снится по ночам. В этих снах отец всегда стоит спиной, и Чимин бежит к нему, но расстояние не сокращается. Он просыпается с мокрыми щеками и не знает, плакал он или просто вспотел. — Твой отец был практичным человеком, — рассказывает мать, когда Чимин подрастает достаточно, чтобы задавать вопросы. — Он не понимал, почему я плачу над разбитой вазой. Он говорил: «Купи новую, вот и всё». А я не могла. Не могла выбросить осколки, потому что в каждом — кусочек того момента, когда ваза была целой. Когда мы были счастливы. — Ты была счастлива с ним? — спрашивает Чимин. Мать долго молчит. Её пальцы, покрытые мозолями и старыми порезами, гладят край стола. — Иногда, — наконец говорит она. — Между ссорами. Когда он смеялся. Он редко смеялся, но когда смеялся — я забывала обо всём. Чимин не знает, что такое «забывать обо всём». Ему шесть. Его мир — это мать, мастерская, запах смолы, банки со слезами на полках и трещины на стекле, которые похожи на карты сокровищ. Ему этого достаточно. Но иногда, глядя на мать, которая сидит у окна с пустым взглядом, он чувствует: чего-то не хватает. Какого-то кусочка пазла, который потерялся навсегда. Иногда Чимин приходит в мастерскую матери — маленькую комнату, заваленную коробками, столами и странными инструментами. Здесь пахнет пылью, клеем, спиртом и чем-то сладким — мать иногда заваривает ромашку, чтобы успокоить нервы, когда работа не идёт. На стенах висят лупы, пинцеты, маленькие кисточки с засохшей смолой. В углу — специальная лампа с увеличительным стеклом, похожая на глаз огромного насекомого. А на полках — банки. Много банок. Стеклянные, с плотными крышками, на каждой — бумажная этикетка, исписанная аккуратным маминым почерком. Чимин уже умеет читать. Он водит пальцем по этикеткам и шепчет вслух: — «Ваза с пионами, январь 1998». «Графин с позолотой, март 2000». «Бокалы для шампанского, свадьба, июнь 2001»… В банках — слёзы. Мать собирает их не все, а только те, которые пролиты над конкретной работой. Иногда она открывает банку, нюхает, капает на язык и закрывает глаза. — Солёные, — говорит она. — Хорошие. Будут крепко склеивать. — Зачем ты их хранишь? — спрашивает Чимин, морща нос. Ему кажется, что плакать в банку — это странно. Обычные люди плачят в платок или просто так, на пол. Мать улыбается — той улыбкой, которая не доходит до глаз. — Стекло помнит всё, Чимин-и. Если я залью трещину чужими слезами — стекло запомнит чужую боль. Если своими — свою. Но если слез будет недостаточно, трещина останется. Поэтому я коплю. На чёрный день. На самую страшную трещину. — А самая страшная трещина — какая? — шепчет Чимин. Мать смотрит на него. Долго, пристально, как будто видит впервые. Или как будто прощается. — Та, которую нельзя склеить, — говорит она. — Та, что разбивает сердце настолько, что осколки уже не собрать. Чимину становится страшно. Он не понимает, почему, но в груди начинает ныть — там, где под рёбрами что-то гладкое и твёрдое, как стекло. Он ещё не знает, что это такое. Мать расскажет ему через три года. Но сейчас он просто подходит к ней, обнимает за талию и утыкается носом в её мягкий свитер. Свитер пахнет ромашкой и смолой. И немного — слезами, вчерашними, потому что мать опять плакала ночью, думая, что Чимин спит. — Ты не умрёшь, — говорит Чимин в её живот. Голос приглушённый, но твёрдый. — Я не дам. — Не умру, — мать гладит его по волосам. — Ещё рано. Я не закончила главную работу. — Какую? Мать отстраняется, берёт его лицо в ладони. Её пальцы пахнут смолой, и этот запах теперь для Чимина — запах дома. — Тебя, — говорит она. — Ты — моя главная работа. И я сделаю тебя целым. Сколько бы трещин ни появилось. Чимин не понимает. Но запоминает.