Видение

Рыжие пряди спадали на плечи девушки. Завиток за завитком, закручиваясь в непредсказуемую, и невидимую для окружающих нить судьбы. Пальцы впивались ноготками в холодный камень стены, покрытый плесенью, а по лбу стекали холодные капельки пота. ‎Где-то снаружи раздавалось ликование народа. Гул толпы доносился приглушённо, как сквозь воду. Город смеялся. А она чувствовала запах сырой древесины и железа — и знала, что внутри коня не дар богов, а смерть, которая уже дышит в затылок. ‎Кассандре хотелось закричать, вновь забиться в истерике, но голос она сорвала давно. Кому будет дело до пророчеств безумной жрицы? Отвернулся от неё Аполлон, не захотела она знать его — ни телом, ни душой. А боги не прощают отвергнутых даров. Вот теперь и расплачивается наблюдая за тем как гибнет её семья, её народ. ‎В голове ворох. "Не надо! Глупцы вы, ой, глупцы, поплатитесь за то что не верили. Ой, поплатитесь..."  Причитания в голове отдавались лишь эхом, сорванный голос не позволял оттолкнуться звуку от стен. А Апполон небось довольствуется её слабостью. Тем, что она как лисица, угодивщая в капкан, пытается отгрызть себе лапу. ‎Через какое-то время, ноги сами понесли её. Она шла. Ноги не слушались – подкашивались в коленях, будто каждая кость была тяжелее камня. Кассандра брела по мраморным плитам, скользким от недавнего дождя, и всё вокруг казалось ей подделкой: ликующее небо, венки на головах прохожих, даже собственные руки, которые она вытянула перед собой, чтобы не упасть. «Я уже мертва, – пронеслось в голове. – Я мертва, но меня забыли похоронить». ‎Город дышал жертвенным дымом и миртом. Где-то впереди возвышался храм Аполлона – её храм. Тот самый, где она впервые, ещё девочкой, услышала голос, от которого стыла кровь. Ей тогда показалось, что солнечный луч коснулся языка. А теперь она поняла: это была не милость. Это была ловушка. ‎Ступени. Их было двенадцать. Кассандра считала, потому что иначе начинала задыхаться. На второй она оступилась, расцарапала ладонь об острый край камня – но боли не почувствовала. На пятой вспомнила его лицо. Аполлон. Светловолосый, прекрасный, насмешливый. Он ждал покорности, ждал, что она упадёт ниц ради дара. А она посмела отказать. Сказала: «Я хочу быть жрицей, а не игрушкой». ‎Боги не прощают. Дар остался при ней – но проклятием. Она видит всё, но никто не верит. Словно колокол, который звенит в пустой башне, когда город спит. Никто не слышит. ‎«Отец, – подумала она, переступая порог, – ты смотришь на этого деревянного урода и думаешь, что боги даруют победу. Глупец. Ты ведёшь в город смерть, обмотанную лентами». ‎Храм внутри пах ладаном и медью. ‎В полумраке колыхались язычки масляных ламп. Статуя Аполлона возвышалась в глубине – лик безжалостный, тонкий, с пустыми глазницами, в которых играли отсветы огня. Кассандра упала на колени. Под ногами хрустнула прошлогодняя миртовая ветка. ‎– О, Феб! – прошептала она разбитыми губами. Голоса не было. Лицо горело от беззвучных криков. – За что? Я была девочкой. Я испугалась. Ты ведь знаешь – я любила тебя той любовью, какую можно требовать только от жрицы. А ты... ты захотел другого. ‎ ‎Никакого ответа. Только дым стелется по полу, змеится вокруг алтаря. ‎ ‎– Так и быть, – выдохнула она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Я буду видеть. Проклинай меня дальше. Но хоть раз... хоть раз пусть кто-нибудь... ‎Она не договорила. ‎В боковом приделе – там, где жрецы оставляли подношения, – что-то зашуршало. ‎Кассандра замерла. Знакомый холод пополз по позвоночнику. Она уже знала это чувство: когда будущее не приходит во сне, не стучится в видениях, а заползает. ‎Из-под алтарной плиты показалась голова. Небольшая, чешуйчатая, с золотистыми глазами. За ней – вторая. Третья. ‎Змеи. ‎Они двигались медленно, торжественно, как жрецы на процессии. Толстые, мускулистые тела переливались в свете ламп медно-зелёным. Одна – крупнее остальных, с тёмным гребнем вдоль хребта – подняла голову к потолку, проверяя воздух раздвоенным языком. ‎Кассандра не могла пошевелиться. Она знала. Знала, что видит сейчас то, чему суждено свершиться не здесь. ‎Пространство вокруг поплыло. ‎Жертвенник. Другой храм. Не её. Там, у моря. ‎Лаокоон. Его лицо – спокойное, жреческое, с глубокими морщинами у глаз. Он подносит нож к бычьей шее. Рядом – двое юношей. Сыновья. Смеются. Не чуют беды. ‎А потом старший сын резко оборачивается. Кричит. Но звука нет – только беззвучный рот. ‎И первая змея обвивает его ноги. ‎Кассандра смотрит, как они падают. Как Лаокоон пытается разорвать скользкие кольца голыми руками, как его борода мечется из стороны в сторону. Вторая змея берёт за горло младшего. Третья – самая крупная – не спеша оплетает самого жреца, сдавливая грудную клетку, ломая рёбра с хрустом, от которого у Кассандры темнеет в глазах. ‎Она хрипит на полу храма Аполлона. Корчится, раздирая губы в кровь. Потому что чувствует каждое сломанное ребро Лаокоона, каждую судорогу его сыновей. ‎– Хватит! – беззвучно кричит она. – Хватит, я всё поняла! Я недостойна, я проклята, но зачем они?! Зачем дети?! ‎Статуя Аполлона молчит. Только губы мраморного бога кажутся чуть приподнятыми в улыбке. ‎Видение гаснет. ‎Кассандра лежит ничком на холодном полу, щекой в луже собственных слёз и растоптанного мирта. Змеи вернулись в морскую пучину и исчезли. Словно их никогда и не было. ‎– Я знала, – шепчет она одними губами. – Я всё знала. И никто... никто... ‎Снаружи по-прежнему ликовала Троя. ‎ ‎