Часть 1

      Жара уже вовсю липла ко всему вокруг, когда Сакура сползла с кровати.       Едва пробило восемь, а вентилятор в углу спальни уже работал на пределе, мерно жужжа при поворотах и гоняя по комнате теплый воздух, словно окончательно сдавшись. Сакура полежала еще минуту, закинув руку на глаза, пока за москитной сеткой окна нарастал мягкий гул цикад.       Затем снова зажужжал будильник на телефоне.       Она застонала, сбросила простыню с липких ног и опустила ступни на деревянный пол. Щелкнула лодыжка. Протестующе отозвалась спина. Двадцать семь лет, а она уже чувствует себя чьей-то уставшей теткой.       Воздух за пределами спальни оказался еще гуще и тяжелее. Никакого кондиционера — в прошлом месяце она так и не смогла выкроить денег на его ремонт. Да и вообще, на этой неделе она и не планировала быть дома.       На кухне царил полумрак, жалюзи были опущены, спасая от солнца. Сакура щелкнула выключателем и открыла холодильник, позволив прохладному воздуху обдать лицо на секунду дольше положенного, прежде чем достать наполовину пустую бутылку воды. Она пила стоя, прислонившись бедром к столешнице, пока волосы уже начинали липнуть к шее.       Она еще не собрала вещи.       Телефон снова зажужжал. На этот раз пришло сообщение от тети:       Все еще планируешь выезжать утром? Дороги сейчас сухие, но завтра побережье должен зацепить край шторма. Хорошей дороги, милая. Ждем!       Сакура уставилась на экран, занеся палец над клавиатурой. Затем отправила быстрый ответ:       Скоро выезжаю. Только закончу тут дела.       Это было ложью. Ее чемодан все еще лежал раскрытым на диване, наполовину забитый вещами, которые она даже не была уверена, что хочет брать. Сумка с туалетными принадлежностями валялась где-то под раковиной. Зарядку для навигатора она так и не нашла. А холщовая сумка для книг, стоявшая у кровати, за последние несколько недель изрядно потяжелела — ее доверху набили потрепанными покебуками и импульсивными любовными романами, купленными поздней ночью на распродаже.       Она почесала затылок, вздохнула и повернулась к гостиной.       Встреча родственников должна была занять целые выходные. Ранчо, которым семья мужа ее тети владела уже несколько поколений. Где-то в глуши, среди лесов и фермерских угодий, где на мили вокруг не ловит связь. Предположительно мирное. Идиллическое. Исцеляющее место. Сакура не могла придумать ничего менее расслабляющего.       И все же она согласилась. Потому что мама попросила. Потому что прошли годы с тех пор, как она виделась с большинством дальних родственников. Потому что какая-то часть ее — маленькая, виноватая часть — думала, что, возможно, побег из города поможет.       В чем именно поможет, она не знала.       Она натянула шорты и хлопковую майку, схватила полупустой чемодан и, прижав коленом, застегнула молнию. Книги отправились в сумку. Сакура попыталась сократить их количество, но каждый раз, откладывая очередную книгу в сторону, она колебалась, а затем запихивала ее обратно.       — Одна сумка с одеждой, одна сумка с пошлятиной, — пробормотала она, закидывая ее на плечо. — Баланс.       К тому времени как она погрузила все в машину, солнце поднялось высоко, а зной стал обжигающим. Запирая входную дверь, она чувствовала, как жар поднимается от тротуара.       Когда она села в салон и повернула ключ, машина жалобно застонала, прежде чем завестись. Кондиционер включился с хрипом. Она подключила телефон, запустила плейлист и ткнула в экран навигатора.       Четыре часа и сорок две минуты.       Без платных дорог.       По живописному маршруту.       Она выехала с подъездной дорожки и не оглянулась.       Первые два часа прошли довольно легко.       Сакура приоткрыла окна, позволяя ветру врываться в салон, путать ей волосы и выдувать застоявшийся воздух. В плейлисте крутилась дорожная классика конца двухтысячных — что-то среднее между ностальгией и полным отстоем, — и она даже не утруждала себя тем, чтобы переключать треки.       Чем дальше она уезжала от города, тем сильнее менялся пейзаж. Улицы сужались. Здания отдалялись друг от друга. Сети фастфуда сменились старыми заправками и небольшими фермерскими лавками. Она проехала мимо самодельной вывески с рекламой вареного арахиса, а затем еще одной — со свежими яйцами.       К третьему часу дорога сузилась до двухполосной полосы выцветшего асфальта с разбитыми гравийными обочинами. Деревья подступали все ближе с обеих сторон, густые и тенистые, и лишь редкие почтовые ящики намекали на то, что здесь вообще кто-то живет.       Навигатор пискнул. Продолжайте движение 28 миль.       Она проверила уровень топлива. Полбака. Еще нормально.       Солнце стояло высоко над верхушками деревьев, паля прямо через лобовое стекло. Под коленями скапливался пот. Она поерзала, пытаясь отлепиться от сиденья. Холщовая сумка лежала рядом на пассажирском сиденье, покосившись под тяжестью как минимум пятнадцати покебуков. Из нее торчал знакомый уголок — черный с золотым тиснением.       Она потянулась и вытащила книгу, не задумываясь. Один из мрачных любовных романов. Постыдное удовольствие. Она еще даже не открывала его. На следующем плавном повороте дороги она забросила книгу обратно в сумку.       — Сосредоточься, — пробормотала она, переводя взгляд на телефон, закрепленный на приборной панели. Всплыло новое уведомление.       Штормовое предупреждение продлено до воскресенья. В низинах ожидаются проливные дожди и возможные наводнения.       Она закатила глаза:       — Ну конечно.       Еще один поворот дороги. Связь пропала.       Она не встретила ни одной встречной машины за последние минут двадцать. Лес стал густым — тяжелые ветви сосен и дубов, испанский мох, свисающий в зное, словно уставший шелк. Она снова бросила взгляд на указатель уровня топлива. Все еще чуть больше половины.       Она почувствовала чихание мотора прежде, чем услышала его.       Едва заметный толчок под ногой.       Она нахмурилась.       Нажала на газ. Машина отреагировала, но едва-едва.       Еще один толчок. Сильнее.       — Только попробуй у меня, — пробормотала она.       Еще один рывок, и двигатель задрожал всем корпусом. На приборной панели замигали лампочки. Руль в руках потяжелел.       Она катилась по инерции, сколько могла, свернув к обочине у просвета между деревьями. У гравийной дорожки криво стоял почтовый ящик, наполовину заросший сорняками. Путь преграждали ржавые металлические ворота.       Сакура уставилась на них. Потом на приборную панель.       Стрелка бака все еще показывала половину.       — Да вы издеваетесь, — прошептала она.       Она повернула ключ. Ничего.       Еще раз. Только щелчок.       Затем телефон завибрировал в креплении, и на экране вспыхнуло предупреждение:       Температура слишком высокая. Охлаждение.       Экран погас.       Она уронила голову на руль.       — Идеально.       Машина сдохла.       Сакура сидела за рулем, все еще сжимая его руками, словно если она замрет и не будет двигаться, все само собой наладится. Будто она могла отмотать время на пять минут назад и проскочить мимо этого дерьма.       Но нет. Двигатель принял решение, и экран на панели мигнул ей один раз — будто пожал плечами — перед тем как окончательно погаснуть.       Защелкала аварийка.       Тик. Тик. Тик.       В тишине этот звук казался слишком громким.       Она медленно выдохнула и посмотрела через лобовое стекло.       Гравийная обочина. Низкий забор. Густой лес, простирающийся во всех направлениях. Слева — помятый почтовый ящик с облупившимися цифрами. Их было всего три, и они выгорели на солнце до полной неудобочитаемости. За ним — закрытые ворота. Ржавый металл, скованный цепью наверху. Тропинка, которую они перекрывали, скрывалась из виду, зажатая высокой травой и деревьями, что наклонялись слишком близко друг к другу, словно шептались.       Сакура потерла большим пальцем основание ладони и откинулась на спинку сиденья.       — Ладно, — сказала она в пустоту. — Ладно. Все нормально.       Машина была старой. Она досталась ей от соседа по комнате, когда тот уехал за границу, и уже тогда ее пробег перевалил за двести тысяч миль. Датчик бензина всегда барахлил — она это знала. Просто… в этот раз она поверила ему. Захотела поверить.       Потому что вера в это означала, что она сможет добраться до места без остановок.       Потому что остановка означала бы необходимость взглянуть в глаза реальности: на то, что даже после экономии, даже после отказа от всего самого необходимого в этом месяце, она едва наскребла денег на дорогу, не говоря уже о том, что могло пойти не так.       У нее не было денег на эвакуатор.       И не было душевных сил объяснять это кому-то на другом конце провода.       Особенно после того, как она получила то сообщение от мамы:       Не забудь солнцезащитный крем. Будь вежлива с дядей Даем в этот раз. Разреши детям заплести тебе косички, если попросят — для них это много значило в прошлый раз. ❤️       Как будто Сакуре снова было десять лет. Как будто все было хорошо. Как будто она не ехала прямиком на выходные, полные светских бесед, семейного надзора и вежливой, вынужденной ностальгии, которой она совершенно не чувствовала.       Она смотрела в лобовое стекло и побарабанила ногтями по рулю.       Ладно.       Телефон.       Она сняла его с крепления, зажала кнопку, чтобы включить. Ничего.       Экран был темным и слегка теплым.       Она перевернула его и прочитала сообщение:       Устройство перегрелось. Охлаждение…       — Ну конечно.       Она открыла бардачок, выудила крошечную складную шторку от солнца и неуклюже пристроила ее к стеклу. Она не совсем подходила по размеру и выгибалась посередине, но хотя бы немного приглушила свет.       Однако жара и не думала отступать. Майка взмокла. Сиденье под бедрами стало невыносимым. Она поерзала, пытаясь найти место, которое еще не превратилось в конфорку плиты.       Снаружи цикады застрекотали еще громче.       Она опустила окна еще на дюйм, но ветра не было.       Воздух застыл. Тяжелый. Словно весь мир затаил дыхание.       Она потянулась за бутылкой воды, но обнаружила, что та стала теплой. Той противной теплотой, которая оставляет пластиковый привкус. Она все равно сделала глоток, а затем вытерла рот тыльной стороной ладони.       Запах собственного пота уже поднимался от ключиц.       Она посмотрела в сторону деревьев, вглядываясь за ворота. Никакого движения. Никаких признаков жизни.       Только гравий и зелень.       Где-то за этими деревьями находилось ранчо, полное родственников, которых она не видела со времен колледжа. Людей, которые будут спрашивать о ее работе. О ее квартире. О ее личной жизни. Людей, которые желали добра, но все равно умудрялись задевать за живое.       И что хуже всего?       Они будут добры к ней.       Слишком добры.       Как тогда, когда в прошлом году она потеряла работу, и тетя прислала ей невероятно заботливую посылку с органическими супами и ароматической свечой с надписью «новые начинания». Как тогда, когда ее кузина Айми выложила в семейный чат открытое приглашение пожить у нее «в любое время, без проблем!», и все поставили сердечки.       Как тогда, когда мама позвонила через три дня после ее расставания не для того, чтобы сказать: «Я же говорила, что он мусор», а просто: «Я приготовила суп, который ты любишь, хочешь приехать?».       Любовь в их голосах делала только хуже.       Из-за нее было еще труднее признать, что она не справляется.       Что работа, на которую она устроилась в прошлом месяце, едва покрывает аренду. Что она экономит на продуктах. Что индикатор «проверьте двигатель» горел уже полгода, а она просто притворялась, что не замечает его.       Она могла бы справиться с тем, что люди в ней разочарованы. Но она не знала, как справляться с их беспокойством.       Беспокойство заставляло ее чувствовать себя неудачницей.       И правда заключалась в том, что она устала притворяться, будто это не так.       Она посмотрела на свои ноги: изгибы бедер прилипли к сиденью. На коленях блестел пот. Подол майки на спине промок насквозь и лип к позвоночнику.       Книжка все еще лежала на пассажирском сиденье, экран немного бликовал, но текст оставался читаемым.       С тихим вздохом она потянулась за ней, уперлась одним коленом в панель и погрузилась в густую, застоявшуюся жару салона.       По крайней мере, книги не задавали вопросов.       Она смахнула блокировку и открыла то, что читала сейчас, — что-то порочное и готическое, с замком, полным проклятых мужчин, и одной бесстрашной женщиной с ножом под подушкой и привычкой кусаться.       Сакура успела прочитать два абзаца, прежде чем мысли унеслись в сторону.       Она не могла сосредоточиться.       Майка липла в тех местах, где не следовало. Казалось, кожа на голове потеет даже под волосами. Бюстгальтер превратился в болото.       Она осторожно бросила книжку, открыла дверь и выбралась наружу.       Мир снаружи казался еще ярче — словно сам воздух раскалился добела. Она прикрыла глаза рукой, а затем медленно повернулась кругом. С тех пор как она сломалась, мимо не проехало ни одной машины. Ни единой.       В этом и заключался риск проселочных дорог.       Никакой платы за проезд. Но и никакого движения.       Никакой помощи.       Только она, насекомые и то, что обитало в конце этой длинной гравийной дорожки.       Она вытерла руки, затем стянула майку через голову и забросила её в открытое окно. Топик-бра был влажным, но все же не таким мокрым. Дышать стало легче.       Она прислонилась к машине, позволяя солнцу припекать кожу, но уже через секунду направилась к воротам.       Они были невысокими. Микрона четыре фута. Сетка-рабица, но старая. Из тех, что скрипят от любого прикосновения. Она обхватила пальцами верхнюю перекладину и снова посмотрела на тропинку.       По-прежнему ничего.       Ни собак. Ни ветра. Никаких признаков движения.       Ладони зачесались.       Она могла бы подождать. Могла бы просто посидеть здесь. Может, телефон остынет еще минут через десять. Может, проедет машина. Может, тетя снова напишет.       А может, она застряла здесь на весь день.       Она опустила лоб на руку и закрыла глаза.       Казалось, пот на коже закипает.       И впервые с начала этого кошмара Сакура почувствовала его — по-настоящему почувствовала.       Слабый укол паники.       Не громкой. Не драматичной.       Тихой, крадущейся паники, которая свернулась низко в животе и зашептала:       Ты одна. Связи нет. И никто не знает, где ты.       Птица вскрикнула в ветвях деревьев позади неё. Резко. Внезапно.       Сакура вздрогнула.       Затем коротко и горько усмехнулась.       — Господи, — пробормотала она и повернулась обратно к машине.       Как раз вовремя, чтобы услышать это.       Низкий рокот шин по гравию.       Размеренный.       Приближающийся.       Она замерла.       И медленно повернулась на звук.       Звук приближался не спеша.       Хруст шин по гравию. Низкий гул двигателя. Размеренный. Ровный.       Не тот звук, что заставляет спешить. Он не рычал, как дизель, и не тарахтел, как раздолбанный седан. Он рокотал — словно гром, застрявший в глотке у чего-то старого, чего-то, чему не нужно ничего доказывать.       Сакура повернулась.       Чуть дальше за воротами, прямо посреди гравийной дороги, затормозил черный пикап. Из тех квадратных, с массивным передком и угловатыми зеркалами, которые словно созданы для того, чтобы выживать в любых условиях. Мужчина за рулем лениво выставил одну руку в открытое окно, зацепившись пальцами за дверь.       Сначала она мало что могла разглядеть — просто силуэт. Солнцезащитные очки. Копна серебряных волос, растрепанных жарой и ветром. Длинные пальцы один раз постучали по металлу. Мужчина наблюдал.       Пульс подскочил.       Она моргнула, быстро развернулась и дернула рычаг капота.       Он громко заскрипел.       Она наклонилась вперед, прячась в упавшую тень, словно что-то проверяла, словно её только что не застукали полураздетой и потной посреди глухой дороги, похожей на енота с тягой к книгам.       Она услышала, как хлопнула дверь грузовика. Хруст ботинок по гравию.       Она не смотрела.       Секунда тишины. Две. Затем —       — У тебя всё в порядке?       Глубокий голос. Ленивая хрипотца. Не грубый.       Она не подняла головы.       — Да, — быстро ответила она. — Всё отлично.       Еще шаг. Скрип металла — звук сдвинувшейся защелки на воротах.       — Похоже, ты в затруднительном положении.       — Я справлюсь, — бросила она, слегка приседая, словно это делало её слова более убедительными. — Просто даю ей остыть.       Пауза.       — А-а.       Еще несколько медленных шагов. Все еще за её спиной. Все еще невидимый.       — Хочешь узнать мнение со стороны?       — Нет, спасибо, — отозвалась она чуть более жизнерадостно, чем следовало. — Не хочу утруждать.       — Я не смогу проехать через ворота, если ты застряла прямо перед ними.       Лицо обдало жаром.       Спрятавшись за капотом, она переступила с ноги на ногу и сделала вид, что изучает аккумулятор так, словно тот вот-воз должен был во всем сознаться.       — Что случилось?       Она осталась стоять согнувшись.       — Пытаюсь разобраться.       Снова тишина. Затем в его тоне промелькнуло едва заметное изменение. Юмор, почти — но низкий, словно гудящий где-то под поверхностью.       — Да-а?       — Да.       — Не стартер?       — Ну… — Она запнулась. — Может и он. Она… не заводится.       Последовавшая за этим пауза показалась слишком долгой.       Она буквально кожей чувствовала, как он улыбается.       — Клеммы проверяла?       — Да.       — Охлаждающую жидкость?       — Ага.       — Свечи зажигания?       Она поглядела на двигатель и осторожно ткнула пальцем в случайный провод.       — Абсолютно.       Еще несколько секунд тишины.       — А потоковый накопитель проверять не пробовала?       Она выпрямилась. Капот захлопнулся с громким металлическим стуком.       Сакура обошла машину, сузив глаза; майка так и осталась забытой в салоне, а кожа раскраснейся и блестела от солнца. Её топик-бра промок по центру, облепив ложбинку между грудей. Шорты слегка задрались, врезаясь в складки бедер. Волосы пушились вокруг лица, влажные кудри липли к затылку, а на ключице отчетливо виднелся след от солнцезащитного крема, который явно не справился со своей задачей — там кожа уже заметно порозовела.       Руки в боки. Плечи напряжены. Она тяжело дышала — не от ходьбы, а от чистого, изнуряющего возмущения.       Она выглядела как женщина, которая изо всех сил пыталась держать себя в руках и только что официально достигла своего предела.       А Какаши…       Какаши окинул её взглядом, тихо и затаив дыхание.       В его глазах сейчас не было и следа веселья.       Еще не похоть, нет. Но что-то более первобытное. Узнавание. Сюрприз. То едва уловимое, инстинктивное оцепенение, которое охватывает мужчину, когда он видит что-то красивое и настоящее, и не знает, что с этим делать.       Потому что она была красива. Не вылизана, не выстроена для кадра. Не та красота, что создана для камер.       А настоящая.       Распаренная солнцем, живая, с каплями пота, блестящими на ложбинке, и сумкой книг, все еще виднеющейся через окно позади нее. Она выглядела так, словно сошла со страниц какого-нибудь старого южного мифа — дикая и упрямая, с приоткрытыми в беззвучной ярости губами, со взглядом, горящим от теплового удара и гордости.       И она свирепо смотрела на него так, будто он только что спросил, не нужно ли ей помочь найти педаль газа.       — Вау, — протянула она бесцветным голосом. — Обхохочешься.       Какаши один раз моргнул. Уголок его рта дернулся.       — Если ты не против, — продолжила она, смахивая тыльной стороной запястья влажную прядь с лица, — я занята. И помощь мне не нужна.       Он медленно почесал подбородок. Его рука была загорелой, костяшки пальцев — огрубевшими. Возле большого пальца виднелся бледный шрам.       — Верю, — сказал он.       Она уставилась на него.       — Ну, то есть, очевидно, — добавил он, кивнув на капот. — Ты полностью контролируешь ситуацию.       Она скрестила руки на груди. И тут же пожалела об этом. Кожа была липкой от пота, и теперь она просто чувствовала себя грязной и раздраженной.       Он слегка наклонил голову, изучая её.       — Телефон сдох? — спросил он.       Она замялась.       — Просто остывает.       — М-м.       Снова пауза.       — Я могу вызвать тебе эвакуатор.       — Нет необходимости.       — Уверена?       — Я же сказала, со мной все в порядке.       — Ладно. — Он вскинул руки ладонями вперед. — Не навязываюсь.       Он сделал шаг назад, к воротам. Его ботинки были пыльными. Поношенными. Джинсы, которые были на нем, выглядели слишком темными и плотными для такой жары, но его это, похоже, не беспокоило.       Она отрешенно поймала себя на мысли, что не заметила у него кольца.       Не то чтобы это имело значение.       Он снова потянулся к защелке ворот, начал приподнимать её.       Замер.       Оглянулся через плечо.       — И ты собираешься сидеть здесь весь день?       Она пожала плечами, все еще обнимая себя руками, чтобы защититься от солнца.       — У меня есть вода. И книги.       Его бровь выгнулась над солнцезащитными очками.       — …Ты из этих, из выживальщиков, которые ждут конец света?       Она закатила глаза.       Он снова улыбнулся — едва заметно, но с явным азартом.       — Воля твоя.       Он открыл ворота. Они широко со скрипом распахнулись. Он шагнул за них наполовину, затем замер, держась рукой за петлю, и скользнул по ней взглядом из-под подола ресниц.       — Точно все нормально?       Сакура сдула прядь с лица.       — Точно.       Он изучал её еще секунду. Кивнул.       — Ну, хорошо, — сказал он.       Затем он запрыгнул обратно в грузовик и скрылся за поворотом гравийной дорожки, снова оставив её в тишине.       Ему следовало ехать дальше.       Какаши повторил это себе, медленно катясь по гравийной дороге, держа одну руку на руле, а другую расслабленно выставив в окно. Он мягко миновал первый поворот, исчезая из поля её зрения, и притормозил прямо перед просекой, где свет пробивался сквозь деревья густыми янтарными лучами.       Он не стал глушить двигатель.       Не посмотрел в зеркала.       Просто… сидел так. Слушая, как пощелкивает остывающий под капотом мотор, и как цикады орут в лесу, словно запертые в собственных телах.       Она все еще оставалась там, позади него, эта девчонка.       Он и не помнил, когда в последний раз что-то так сильно цепляло его внимание. Не красота — во всяком случае, не только она. Красоты он видал предостаточно. А что-то другое. Что-то в её особенном коктейле из отношения «да пошло оно все» и той самой гордости, из-за которой люди застревают в глуши дольше, чем следовало бы.       Её глаза горели яростью. Рот был упрямым. Она выглядела так, словно в первые пять секунд готова была запустить ему в лицо гаечным ключом, а на шестую — разрыдаться. Он уже встречал таких. Вырос среди подобных женщин. Его мать была одной из них.       Он подался вперед и стал наблюдать через боковое зеркало, как её размытый силуэт мечется вокруг машины — хватая что-то с сиденья, а затем снова швыряя обратно. Взволнованная. Распаренная. Меряющая шагами пятачок, слишком тесный для шагов.       Она никуда отсюда не уедет.       Он дал грузовику поработать на холостых еще немного.       Затем со вздохом толкнул дверь и выбрался наружу.       Пыль взметалась под его ботинками, пока он шел обратно к воротам. Сначала она не поднимала головы — слишком занятая борьбой со смятой солнцезащитной шторкой, пытаясь втиснуть её на место с тем упрямым изяществом, на которое способна только женщина, запертая в плавящейся машине.       Волосы она теперь присобрала. Насколько смогла. Пряди липли к скулам и шее. Лицо пылало. Всё тот же топик-бра потемнел в новых местах, пот скапливался там, где кожа соприкасалась с кожей.       Он остановился в нескольких шагах, упер руки в бока и склонил голову набок.       — А в тебе много духу, — произнес он, — для той, кто сначала постучался в мою дверь, а потом удрал, даже не дав мне поздороваться.       Она резко вскинула голову в его сторону.       Прищурилась. Моргнула.       — Оу, — протянула она сухо. — Ты все еще здесь. А я едва заметила.       Это вырвало у него из груди короткий, резкий смешок.       — Ну, — протянул он, — меньше всего на свете я хотел бы мешать твоим страданиям.       Она свирепо зыркнула на него, вытирая тыльной стороной запястья губы.       — Я вовсе не…       Он выразительно приподнял бровь.       Сакура переступила с ноги на ногу и неопределенно махнула рукой в сторону ворот:       — Мой навигатор просто… пересчитал маршрут. Я подумала, вдруг там дальше есть какой-то дом.       — Твой навигатор завел тебя к запертым на цепь воротам посреди глухого леса.       — Он очень продвинутый, — буркнула она.       Он снова улыбнулся.       Она скрестила руки на груди, явно жалея, что вообще открыла рот.       — Тебе разве не нужно заняться какими-то своими делами? — спросила она. — Ты можешь ехать. Со мной все в порядке.       — Ты это уже говорила.       — И это до сих пор правда.       Он медленно кивнул, а затем бросил взгляд на дорогу.       — Сегодня днем должен начаться шторм. Планируешь переждать его в этой духовке?       — У меня опущены окна.       — Ты запечешься до того, как набегут тучи.       — Это все равно лучше, чем разговаривать с тобой.       — Ну, а вот это уже просто грубо.       Она не ответила.       Он изучал её еще секунду, а затем потер затылок.       — Телефон-то у тебя есть?       — Он… да. Перегрелся. Остынет — заработает.       — Хочешь взять мой? Позвонить кому-нибудь?       Ее челюсть упрямо сжалась.       — Может, копам? — вяло предложила она вместо ответа.       Какаши прищурился:       — Ты думаешь, полиция приедет, чтобы помочь дотолкать твою машину до города?       — Не знаю, — огрызнулась она. — Они для этого и нужны.       Он смерил её долгим, невыразительным взглядом.       — Ты когда-нибудь вообще встречала деревенских копов?       Она тяжело выдохнула и отвернулась.       Он подошел ближе к машине и заглянул внутрь. На пассажирском сиденье сиротливо лежала её сумка. Из нее торчал угол книги — черная обложка, красные буквы, голый мужчина с рогами. Комментировать это он не стал.       Вместо этого он полез в задний карман и выудил телефон.       — Могу позвонить брату, — сказал он. — У него есть грузовик, который может потянуть твою машину. Возьмет на прицеп и докинет до города.       Она медленно повернула голову.       — А город далеко?       — Примерно час пути.       Она снова посмотрела на дорогу впереди — пустую, залитую солнцем, беспощадную.       — …Все нормально. Я просто подожду. Что-нибудь придумаю.       — Уверена?       Она кивнула.       Он все равно начал набирать номер.       — Воля твоя.       Он отошел на несколько шагов в сторону, ткнул пальцем в экран и прижал трубку к уху.       Пошли гудки.       Затем —       — Йо.       — Привет. Ты в грузовике?       — Да, возвращаюсь от лесопилки. Что стряслось?       — Тут девчонка застряла на 1847-й трассе. Машина сдохла. Телефон перегрелся.       — Черт. А эта дорога вообще открыта?       — Пока сухо.       — Я бы приехал, но только что миновал ручей у хребта. Нас тут уже заливает. Видимость паршивая. Если я сейчас попробую взять кого-то на буксир, то, скорее всего, улечу в ближайшее дерево.       Какаши поднял глаза к небу. Здесь все еще было светло и безоблачно. Но он уже кожей чувствовал перемены. За последние десять минут воздух стал тяжелее. Теперь пахло по-другому — влажной землей на горизонте.       — Ладно, — сказал он. — Доберись нормально. Я сам что-нибудь придумаю.       — Хочешь, я позвоню Асуме?       — Я спрошу у неё.       Он повесил трубку и повернулся обратно.       Она снова сидела в машине, выставив ноги наружу и упершись локтями в колени.       — Ну что? — спросила она, прищурившись.       — До него шторм уже добрался. Говорит, когда начнется ливень, дорогу может размыть.       — И что?       — И то, что если есть кто-то еще, кто может за тобой приехать, то сейчас самое время им набрать.       Она открыла было рот.       Закрыла его обратно.       На её шее дернулись мышцы.       Он не стал давить. Просто прислонился к борту машины и стал ждать.       Спустя мгновение она тихо произнесла:       — Все нормально. Они уже на ранчо. Они за мной не вернутся.       Какаши внимательно посмотрел на неё.       А затем негромко сказал:       — Ладно.       Он дважды хлопнул ладонью по капоту её машины.       — Я сниму цепь с ворот. Если хочешь попробовать откатить её с дороги, я помогу толкнуть.       Она подняла на него глаза — взмыленная, уставшая и, возможно, куда более благодарная, чем ей хотелось бы показывать.       — …Хорошо.       Он коротко кивнул.       И пошел к воротам.       Он скинул цепь в два движения, и та с ржавым грохотом звякнула о металл. Ворота со скрипом распахнулись под его рукой достаточно широко, чтобы машина могла проехать, будь у нее хоть какое-то желание двигаться. Но желания не было.       Какаши повернулся и обнаружил, что Сакура наблюдает за ним с водительского сиденья, все еще упираясь ногами в землю за открытой дверью, словно так и не решив окончательно — оставаться ей внутри или вылезать.       — Меня Какаши зовут, кстати, — сказал он, вытирая ладони о джинсы.       Она моргнула. Её губы дернулись, будто она не понимала, была ли эта информация угрозой, одолжением или просто случайным фактом, который, по его мнению, ей следовало знать.       — …Сакура, — ответила она после паузы.       Он кивнул, а затем мотнул подбородком в сторону неба:       — Шторм надвигается быстро. Можешь подождать внутри дома, пока Обито не освободится.       Она тут же мотнула головой:       — Мне и здесь хорошо.       Какаши вздохнул.       Он завел руку назад, залез в задний карман джинсов и достал небольшой нож с черной рукояткой, который носил на клипсе рядом с кошельком. Одним щелчком выкинул лезвие. Сделал несколько шагов вперед и позволил ему с глухим стуком упасть на гравий прямо к её ногам.       Она уставилась на нож.       Потом снова на него.       — …Мы что, дуэлью на смерть драться будем? — спросила она с каменным лицом.       Он не смог сдержать смех, который буквально вырвался у него из груди. Резкий, застигнутый врасплох, искренний.       — Нет, — ответил он, все еще с улыбкой в голосе. — Ты довольно ясно дала понять, что не доверяешь мне, и это справедливо. Я незнакомец. И мужчина.       Она выгнула бровь, не шевелясь.       — Так что, — продолжил он, — если почувствуешь хоть малейшую тревогу, или если тебе покажется, что я веду себя странно, или собираюсь что-то выкинуть — смело меня режь.       Она прищурилась:       — Серьезно?       — Серьезно.       Она наклонилась и подняла нож. Попробовала на вес. Легкий, но ухватистый.       — Прямо… по малейшему поводу?       — Да.       Она помедлила, медленно крутя его в пальцах.       — Ты хочешь, чтобы я сделала тебе больно?       Он встретил её взгляд, и выражение его лица стало абсолютно нечитаемым.       — Нет. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.       Цикады теперь притихли, их стрекотание сменилось далеким, низким утробным урчанием грома — тот громыхал еще в милях отсюда, но катился все ближе.       Она посмотрела на нож. Затем на него.       В уголках её губ что-то изменилось — промелькнуло подобие усмешки.       — А что, если опасность здесь — это я? — спросила она. — Что, если я зажму тебя просто потому, что я серийный убийца?       Какаши фыркнул:       — Тогда сделай одолжение, дай мне сначала допить пиво, прежде чем пустишь на фарш. И позаботься о моей собаке, ладно?       Это вызвало у неё уже настоящую улыбку.       Быструю, неохотную, но она смягчила её лицо, словно капля меда в крепком чае. В её глазах всё ещё читалась настороженность, но под ней теперь крылся юмор. И даже интерес.       Она в последний раз взглянула на нож, а затем бросила его обратно к его ногам.       Он с мягким стуком вонзился лезвием в землю, оставшись стоять идеально ровно.       — Всё нормально, — сказала она. — Я останусь здесь.       Он посмотрел на неё, на нож, на каплю пота, всё еще висящую на изгибе её челюсти.       — В своей машине.       — Да.       — В ливень.       — Да.       — Ты прям на редкость упрямая.       — Какая есть, — чопорно ответила она, — впрочем, как и ты.       Какаши почесал висок, затем наклонился и забрал нож.       Ветер усилился. Не сильно — но достаточно, чтобы всколыхнуть верхушки травы. Воздух менялся. Появилось то странное предгрозовое напряжение, будто кто-то наблюдал, или ждал, или и то, и другое сразу.       — Ты пожалеешь, — мягко сказал он, пряча нож обратно в карман. — Дай себе еще минут двадцать.       Она откинулась на спинку сиденья, вызывающе вздернув подбородок, её взгляд был острым.       — Я жалела и о вещах похуже.       Он ухмыльнулся.       Затем отступил, покачивая головой, и оставил её там — сидеть в горячем дыхании умирающей машины со скрещенными на груди руками и несломленной гордостью, в ожидании, пока шторм докажет её неправоту.       Всё началось незаметно — мягкие шлепки по крыше, будто бились ночные бабочки.       Сакура поначалу и не заметила. Она свернулась боком на водительском сиденье, приглушив экран книжки для экономии батареи; одна нога была согнута и поджата под себя, а ступня неуклюже застряла между креслом и дверью. Окна были приоткрыты ровно настолько, чтобы пропускать едва заметный вдох воздуха, который теперь стал густым, холодным и пах влагой.       Она была на четвертой книге.       Что-то про проклятый род и волка-мстителя, которого можно было успокоить, только подчинив себе пару во время гона. На самом деле она не читала — взгляд то и дело соскальзывал со строчек. Майка была принесена в жертву еще несколько часов назад. Её топик-бра остыл, высох и теперь неприятно лип к телу, что нельзя было исправить, не раздевшись полностью. В животе заурчало. Во рту пересохло.       Дождь зашумел громче.       Она моргнула и подняла глаза от страницы. Теперь лило вовсю — сплошная стена воды колотила по крыше, лобовому стеклу, деревьям. Вода скапливалась у обочины дороги, расходясь медленной рябью.       Сакура выдохнула.       Ее телефон лежал экраном вниз на панели. Она взяла его.       Экран мигнул.       Чудо.       Она сняла блокировку и проверила сообщения — ничего нового. Одно деление связи. Навигатор всё еще крутил значок загрузки. Она попыталась отправить сообщение тете, но оно не ушло.       Она откинула голову на сиденье и уставилась в потолок.       Еще десять минут. И тогда она пойдет.       Она и не поняла, что уснула, пока грохот грома не заставил её подскочить.       Она резко выпрямилась, сердце бешено колотилось. Окна в машине запотели. Колени затекли и ныли. Во рту был неприятный привкус. Дождь всё ещё шел — и теперь сильнее. Тот самый косой ливень, который хлещет стены, размывает деревья и превращает гравий в жижу.       Сакура потерла глаза.       Затем открыла дверь, шагнула прямо в шторм и направилась к воротам.       Кеды промокли в считанные секунды. Вода текла по спине, забираясь под пояс шорт. Она перелезла через ворота и трусцой припустила по короткой тропинке к крыльцу.       К тому времени как она постучала, волосы облепили череп, а шорты прилипли как вторая кожа.       Дверь открылась прежде, чем она успела передумать.       Какаши прислонился к косяку, босой, в черной футболке и низко сидящих серых спортивных штанах, с холодным пивом в одной руке. Его влажные волосы выглядели еще более дикими, словно никак не могли решить, в какую сторону им торчать.       Он приподнял бровь, а затем выдал такую ухмылку, будто только её и ждал.       — Как успехи, убийца?       Сакура убрала мокрые пряди с лица.       — От твоего брата есть новости?       — Насколько я знаю, — сказал он, делая глоток, — у них там всё заблокировано. Свет мигает. Дороги затапливает. Полное веселье.       —…Оу.       Она замялась.       Затем прочистила горло:       — Ничего, если я просто… останусь здесь?       Его улыбка стала еще шире:       — Какая чудесная мысль. И почему я сам до этого не додумался?       Она поморщилась:       — Черт… забудь. Я просто…       Она развернулась, собираясь спуститься по ступеням.       — Ты куда? — окликнул он её.       — Мои вещи. Я оставила телефон, книги и одежду в машине…       — Оставайся здесь. — Он поставил пиво на приставной столик. — Я сам всё заберу.       Прежде чем она успела возразить, он завел руку за спину, достал из-за пояса штанов тот самый давешний нож и с тихим щелчком выкинул лезвие.       Он протянул его ей рукоятью вперед.       — Выскакивает быстро. Так что зарезать меня будет несложно.       Сакура моргнула, насквозь промокшая и запыхавшаяся.       Она медленно взяла нож.       — Ладно…       Он смерил её сухим взглядом:       — Или, может, мне самому попросить у тебя пару уроков? Ты же у нас серийный убийца.       Она ухмыльнулась:       — Ты так флиртуешь?       — Нет, — бросил он, шагая назад под дождь. — Так я пытаюсь сохранить свои внутренние органы в целости.       Она проводила взглядом его бегущий по тропинке силуэт — темная футболка намертво прилипла к его спине — и прислонилась к столбу крыльца, расслабленно сжимая нож в руке. POV Какаши       Дождь больно хлестал по коже.       Не холодный, но тяжелый — он колотил по плечам и за секунды пропитал одежду насквозь. Он добрался до машины, дернул дверь и скользнул на водительское сиденье, тяжело дыша и истекая водой — чересчур сильно для человека, который изо всех сил притворялся, что ему плевать.       Первое, что он увидел, был телефон. Он схватил его.       Второе, что попалось на глаза, — сумка.       Холщовая. Тяжелая. Швы расходятся.       Он потянулся и водрузил её к себе на колени.       Внутри: книги.       Целые десятки.       Он моргнул.       — О… Господи помилуй, — пробормотал он.       Он вытащил одну наугад. Золотое тиснение на обложке. Полуголый альфа-самец со следами когтей на ребрах. Открыл в середине. «Его рык разнесся по пещере, когда он раздвинул её бедра своими коленями. Её влага звала его — липкая, умоляющая, — и он наклонился низко, проезжаясь языком по набухшему клитору, прежде чем войти в неё до упора одним медленным, мощным толчком, заставившим её закричать».       Какаши моргнул один раз. Дважды.       — Иисусе.       Он взял другую.       Эта была помрачнее. Кроваво-красная обложка. Мужчина в полумаске. Кожаные перчатки.       Он открыл страницу ближе к концу. «Она жалобно скулила в кляп, пока её запястья были привязаны к изголовью кровати. Дыхание мужчины обжигало внутреннюю сторону её бедра. Затем его язык — влажный, безжалостный — нашел её, и она разрыдалась. «Хорошая девочка, — прошептал он. — Принимай это. Принимай, пока не сломаешься».       Какаши уставился в текст.       Затем очень медленно закрыл книгу.       — …Да-а, — пробормотал он. — Нож мне все-таки понадобится.       Он собрал её телефон, дорожную сумку и мешок с порнухой.       И побежал обратно.       Когда он вернулся, она ждала под навесом крыльца — выжимала воду из косы, всё ещё сжимая нож в руке.       Он бросил дорожную сумку и телефон к её ногям.       А затем опустил мешок.       С глухим стуком.       Она посмотрела вниз.       Потом на него.       Он ухмылялся.       — Ну что, — сказал он, смахивая капли дождя с лица. — Пожалуй, нож нужен мне. С такой-то грязью, которую ты с собой таскаешь.       Её лицо мгновенно вспыхнуло:       — Это не…! Там хорошие истории.       — О, конечно. Глубокий сюжет. Очень высоколитературно.       — Так и есть!       — И ты загибаешь уголки на всех сценах с продолжением рода?       — Я тебя зарежу.       — Я так и знал, что ты это скажешь.       Она подхватила мешок и защитным жестом прижала его к себе.       — Прочитал две строчки и возомнил себя критиком?       — Я прочитал две сцены, — отозвался он, — и, кажется, узрел бога.       Она закатила глаза, ухмыляясь вопреки себе.       Он подошел ближе, скрестив руки на груди, с него всё ещё капало.       — Ну так что, резать меня будешь? — спросил он.       — Зависит от того, заткнешься ты или нет.       — Вряд ли.       Она вздохнула и повернулась к двери.       Он пошел следом.       И стоило им переступить порог, как шторм за их спинами проглотил последние остатки дневного света.       Сакура стояла прямо у порога, промокшая и слегка ошарашенная.       Дом Какаши оказался не совсем таким, как она ожидала. Не то чтобы деревенский — никаких чучел на стенах или подчеркнутой мужественности, — но и не вылизанный. Здесь было тихо. Обжито. Полумрак, теплые деревянные полы и мягкий свет, пробивающийся сквозь легкие занавески. На невысоком книжном стеллаже у дивана громоздились покебуки, полуразвалившиеся картонные коробки и несколько картин без рам, прислоненных к стене. Тот тип беспорядка, который говорил о том, что хозяин либо постоянно находится в процессе какого-то дела, либо ему просто плевать на условности.       И здесь пахло… приятно.       Намокшей под дождем сосной, кедровым мылом и кофе, который остыл еще несколько часов назад.       Какаши поставил её сумку у лестницы, провел рукой по влажным волосам и кивнул в конец коридора:       — Пошли. Покажу твою комнату.       Она пошла за ним, всё ещё сжимая в пальцах нож, который он ей дал, и перекинув мешок с пошлятиной через плечо, словно клеймо позора. Он никак это не прокомментировал.       Гостевая комната была небольшой, но чистой. Кремовые стены, темный металлический каркас кровати и мягкое хлопковое одеяло, похожее на лоскутное ручной работы. Там стоял небольшой комод, прикроватная тумбочка с керамической лампой со сколом и сетевой фильтр, лежащий у кровати как самое ценное подношение.       — Ванная через коридор, — махнул рукой Какаши. — Полотенца в шкафчике. Дверь иногда заедает, просто толкни посильнее.       Она кивнула:       — Я быстро.       — Не торопись, — сказал он, уже разворачиваясь. — Ты весь день мариновалась в машине, а потом попала под чертов муссон. Займись собой.       И он исчез в направлении кухни, бесшумно ступая в носках по полу.       Сакура на секунду задержалась в дверях, прежде чем зайти в ванную.       Свет здесь был теплым. Зеркало запотело от влажности. Полотенца едва уловимо пахли порошком и древесным дымом.       Она стянула свой топик-бра, поморщилась от запаха и включила воду.       Та отозвалась громким шипением — горячая, мощная, блаженная.       Сакура добрую минуту стояла неподвижно под струями. Просто позволяя им колотить по плечам, шее, голове. Пар окутал её, как вторая кожа. Гудящая боль в икрах отпустила. Челюсть наконец расслабилась. Она запустила пальцы в волосы и смотрела, как грязь и пот уходят в слив.       Это было похоже на кнопку «пауза».       Словно она на время оказалась в чужой жизни.       К тому времени как она вышла, её кожа порозовела от жара, а в голове приятно шумело. Она вытерлась, завернулась в полотенце и открыла сумку, чтобы выудить одежду. Выбор пал на свободные хлопковые шорты и безразмерную футболку — старую университетскую мерч-вещь, выцветшую почти до белизны.       Она медленно открыла дверь ванной, всё еще промокая волосы полотенцем.       И замерла.       Низкий, спокойный голос Какаши доносился из кухни:       — Да. Я сказал ей, что она может переждать здесь. Обито, всё плохо. Дорогу за ручьем уже затопило — сегодня никто не проедет.       Она подкралась к углу и заглянула.       Он прислонился к столешнице, прижав телефон к уху и скрестив одну руку на груди. Другой рукой он потирал затылок. Его волосы всё еще были влажными. Футболка обтягивала плечи. Мышцы на руках плавно перекатывались при каждом движении.       Сакура отпрянула назад и подождала, пока его голос снова не понизился — до чего-то совсем тихого, что было не разобрать, — прежде чем выйти в коридор.       Он поднял глаза, когда она вошла.       — Всё нормально? — спросила она.       Он завершил вызов и убрал телефон в задний карман:       — Шторм усиливается. Обито говорит, побережье уже вовсю громит. В некоторых частях города пропал свет. На дорогах поваленные деревья.       У Сакуры перехватило дыхание:       — С остальными всё в порядке?       — Насколько я знаю, да, — ответил Какаши. — Но сегодня никто не въедет и не выедет. Возможно, завтра тоже.       Она медленно кивнула.       Тишина затянулась.       Какаши склонил голову набок:       — Есть хочешь?       Она моргнула:       — Вообще-то, да.       — Я приготовил домашние булочки с мясным соусом.       — …На ужин?       Он одарил её долгим, забавным взглядом:       — Я не позволяю системе диктовать мне, что и когда есть.       Она рассмеялась — мягко, устало, застигнутая врасплох.       — Справедливо.       Он направился к плите, указывая на стол:       — Садись. Я положу тебе.       Стол был маленьким, накрытым на одного, но чистым. Свеча — наполовину оплывшая — горела в небольшой стеклянной банке рядом с солонкой. Сакура села, и стул под ней слегка скрипнул.       Какаши двигался так, словно привык быть на кухне один. Ни одного лишнего движения. Одной рукой потянулся в ящик за вилкой. Другой — с непринужденным изяществом приподнял крышку сковороды. Он щедро полил две золотистые булочки густым, сдобренным перцем соусом и пододвинул тарелку ей, после чего прислонился к столешнице со своей порцией.       Она подняла глаза, чтобы поблагодарить его.       И впервые рассмотрела его как следует.       Босой, всё еще влажный, футболка слегка обрисовывала торс. Не перекачанный, но сухой. Сухие мышцы, какие бывают от физической работы. Предплечья покрыты светлыми волосками, вены отчетливо видны там, где закатаны рукава. Черты лица резкие, но смягченные — угловатая челюсть, бледный шрам над бровью, губы изогнуты так, будто он вечно знает какой-то секрет. Нос выглядел сломанным. Может, разок. А может, и дважды.       И его глаза…       Цвета влажного пепла. Бледные, умные, терпеливые. Из тех глаз, которые не просто смотрят, а считывают тебя.       Она проглотила слишком большой кусок булочки.       Он наклонил голову:       — Ну так, — протянул он, — что привело тебя в наши края, помимо контрабанды порнухи?       Сакура поперхнулась:       — Господи… не называй это так!       Его улыбка стала еще шире:       — А как бы тебе хотелось? Кураторство пошлятины? Сопровождение эротики?       — О боже мой.       — Нелегальный провоз кинка?       Она швырнула в него салфетку.       Он поймал её одной рукой.       — Я тебя точно зарежу.       Он ухмыльнулся:       — У тебя уже был шанс.       Она смерила его взглядом, затем выдохнула, и её плечи опустились:       — Я ехала на встречу родственников, — сказала она. — По маминой линии. У моей тети тут ранчо за городом.       — И ты собиралась ехать в такую глушь вслепую?       — Я не думала, что шторм начнется так рано.       Какаши медленно кивнул.       — А ты сам что забыл в этой глухомани? — спросила она, выгнув бровь. — Прячешь здесь трупы?       — Я человек непубличный.       — О, конечно. Ничто так не говорит о непубличности, как копание в чужой библиотеке извращений.       Он в шутливом жесте вскинул руки:       — Ты сама оставила её незапертой.       — Ты сел на водительское сиденье.       — Я спасался от дождя, — благочестиво произнес он. — И пошлятина сама воззвала ко мне.       Она фыркнула.       Он наблюдал за ней краем глаза, медленно жуя.       — Ты всегда возишь с собой столько книг?       — Люблю, когда есть выбор.       Он улыбнулся.       Она макнула булочку в соус, стараясь не замечать, какими длинными кажутся его ноги под столом. Или то, как он крутит вилку между пальцами, когда задумывается. Или то, как он до сих пор смотрит на неё — будто она интереснее, чем бушующий снаружи шторм.       Дождь громко барабанил по окнам.       И впервые за весь этот бесконечный день Сакура не чувствовала себя застрявшей.       Она чувствовала себя… пойманной.       Намеренно.       Дождь и не думал утихать.       Напротив, теперь он лупил еще сильнее — косые потоки с громкими порывами ветра размазывались по стеклам. Свет моргнул один раз. Затем еще раз. На кухне на долю секунды воцарился сумрак, после чего всё восстановилось.       Ни один из них не пошевелился.       Они всё еще сидели за столом. Какаши полулежал в своем кресле, лениво закинув лодыжку одной ноги на колено другой. Сакура закончила ужинать, но вставать не спешила, обхватив пальцами пустую кружку, в которую он налил ей воды перед тем, как сесть со своей тарелкой. Атмосфера между ними изменилась. Стал свободнее. Тягучее.       — Ну так… — как бы между прочим начал он. — Эта семейная встреча. Что мы по этому поводу чувствуем?       Сакура скорчила гримасу:       — Легкий ужас и тотальный испанский стыд считаются за чувства?       — Весьма легитимные чувства.       — Честно говоря, я согласилась только потому, что мама надавила на жалость, и я решила, что смогу пережить одни выходные с дежурной улыбкой, выслушивая пассивно-агрессивные комментарии по поводу моего жизненного выбора.       Он медленно кивнул.       — Я как-то раз сказал своей тетке, что работаю охотником за головами, просто чтобы она отвязалась.       — Серьезно?       — Ну, расспросы про женитьбу она прекратила, верно?       Сакура фыркнула:       — И чем ты занимаешься на самом деле?       — Раньше работал по контракту. Плотничал. Всё в таком духе. Сейчас больше по частным заказам как мастер на все руки, то тут, то там.       — И люди находят тебя в такой глуши?       — Кому действительно нужно — находят.       Она смерила его взглядом.       Он поднялся, подошел к раковине и лениво ополоснул свою тарелку.       — Воды хочешь? — спросил он через плечо.       Она замялась:       — А у тебя есть что-нибудь покрепче?       Он оглянулся, ухмыляясь:       — Собираешься меня споить и отравить?       — Не мне ли нужно об этом переживать?       — С твоим-то списком литературы? — Он вытер руки. — Нет. Переживать определенно нужно мне. Вообще-то… — Он окинул взглядом стол. — А где мой нож?       Она разразилась смехом.       Он открыл навесной шкафчик и достал два невысоких стакана:       — Виски или вино?       Она моргнула:       — У тебя есть и то, и другое?       — Я человек вкуса и импульса. Выбирай свой яд.       — Виски. Если уж я остаюсь в лесу с незнакомцем во время шторма, хочу, чтобы это было похоже на фильм-нуар.       — Наш человек.       Он плеснул в стаканы.       Она наблюдала за тем, как он протягивает ей стекло, коснувшись своими костяшками её пальцев. Он снова сел, упершись предплечьями в стол, виски отливал золотом в его ладони.       Она задумчиво покрутила свой стакан.       — Так, — протянула она, — если ты живешь так далеко, как часто ты выбираешься за продуктами?       — Раз в месяц. Может, два, если тянет к людям.       — И это не влетает в копеечку?       — Влетает. Но у тишины и покоя своя цена.       Она склонила голову:       — То есть ты здесь совсем один?       Он приподнял бровь, делая глоток:       — Да.       — …И больше никого?       — Никого, — ответил он низким, забавным голосом. — А значит, и свидетелей не будет.       Сакура поперхнулась виски.       Он наблюдал за ней ленивым взглядом:       — Ты на удивление спокойна для человека, которого заманивают в потенциальную хижину убийцы.       — О, я как раз очень сильно пересматриваю сейчас свои жизненные решения.       — Вот и отлично. Люблю, когда всё идет с огоньком.       На мгновение повисла тишина. Затем он ухмыльнулся:       — Значит, ты у нас заядлая читательница.       Она застонала:       — Ты так это и не отпустишь, да?       — Мне просто нужно понять, в чем соль.       — Я тебе не скажу.       — Почему нет? Может, ты меня обратишь в свою веру.       — Тебя? Ты не похож на мужчину, который хочет, чтобы его куда-то обращали.       Он откинулся на спинку стула:       — А ты попробуй.       Она прищурилась.       — Всё дело в сюжете, — выдавила она наконец.       Он даже не моргнул.       — …Во всех его двадцати сантиметрах?       Её щеки мгновенно вспыхнули:       — О боже мой…       Он рассмеялся — по-настоящему. Громко, с хрипотцой, искренне.       Она уткнулась ладонью в лицо:       — Я тебя ненавижу.       — Вовсе нет.       Она простонала:       — Ты ведь прочитал самые хардкорные сцены, да?       — Я прочитал то, что мне подкинула судьба.       Она ткнула в него пальцем:       — Это совершенно не репрезентативная выборка для жанра!       — Конечно, конечно. Но давай я вкратце перескажу то, что запомнил: рычание, связывание, множественные оргазмы, мужчина в наморднике, пожирающий женщину заживо…       — Это была маска, и он был нежен!       Он уставился на неё, его брови медленно поползли вверх.       Она закатила глаза, рассмеявшись вопреки себе:       — Уф-ф.       Он отхлебнул виски, его губы изогнулись в улыбке.       — Ты забавная, когда смущаешься, — тихо пробормотал он.       Она встретилась с ним взглядом — и её улыбка дрогнула на углах. Совсем чуть-чуть.       Расстояние между ними снова изменилось.       Снаружи громыхнул гром.       Внутри — её дыхание застряло в груди и наотрез отказалось двигаться дальше.       Свет вырубился сразу после того, как она допила виски.       Одиночная вспышка. Тихий щелчок. И следом — темнота.       Сакура замерла, её рука застыла на полпути к ободку стакана.       — …Это нормально?       Какаши даже не вздрогнул.       — В наших краях? Вполне.       Она повернулась к нему.       В темноте он казался лишь силуэтом — резкая челюсть, широкие плечи, бледные волосы, ловящие тот скудный лунный свет, которому удавалось пробиться сквозь шторм.       Он поднялся без единого слова и двинулся через комнату, босой и уверенный в каждом шаге. Мгновение спустя — чирканье спички. И затем огонек свечи подсветил его лицо снизу вверх.       Выражение его лица было расслабленным. Сосредоточенным.       Он зажег вторую. Затем третью.       Мягкий золотистый свет начал разливаться по пространству, вырезая тени на деревянном полу и подчеркивая линии его шеи. На столе между ними заплясали блики.       — Ну вот, — сказал он, отступая на шаг. — Неплохо.       Сакура моргнула, всё ещё привыкая к тишине. К настоящей тишине. Ни гудения холодильника. Ни жужжания ламп над головой. Только дождь. Шторм, давящий на окна, словно ладонь. И тихое потрескивание свечного фитиля.       Она подтянула колени к груди прямо в кресле и слегка обняла их руками.       — …Почему ты живешь здесь один? — спросила она.       Какаши взглянул на неё через плечо.       — Сразу по больным местам, да?       Она наклонила голову:       — Просто… здесь мило. Ты готовишь. У тебя есть лишние полотенца. Кажется, будто с тобой здесь должен кто-то жить.       Он тихо усмехнулся и снова сел, держа стакан в руке.       — Ты говоришь точь-в-точь как моя бабушка.       Сакура закатила глаза и наклонилась к столу:       — Уф-ф. Даже не напоминай. Я только это и слышу.       Она изменила голос, сделав его высоким и гнусавым:       — «Сакура, тебе скоро тридцать — когда у меня уже будут племянники? Сакура, тебе пора найти хорошего человека с нормальной работой, перестать читать эту похабщину и остепениться…»       Вокруг глаз Какаши собрались лучики морщинок.       — Она хоть раз открывала какую-нибудь из этих книг?       — Один раз взяла полистать. У меня до сих пор ПТСР.       Он ухмыльнулся:       — Они просто не понимают. Это стиль жизни.       — Вот именно, — подмигнула она. — Как у Клуни, детка.       Он снова рассмеялся, на этот раз тише, крутя пальцем стакан.       Затем — после короткой паузы — он посмотрел на неё более открыто. Юмор в его глазах потеплел и стал мягче.       — Если отвечать на твой вопрос, — сказал он, — то нет. Здесь только я.       Сакура наблюдала за ним, выжидая.       Он медленно выдохнул.       — Служил на флоте. «Морские котики». Долгое время.       Её брови взлетели:       — Серьезно?       Он один раз кивнул.       — Это не оставляло времени ни на что другое. Постоянные разъезды. Жизнь на чемоданах. Как-то никогда особо не думал о том, чтобы остепениться.       Она разглядывала его в неверном свете свечей.       Это многое объясняло. Спокойствие под давлением. То, как он двигался — будто каждый шаг был просчитан, но давался ему без усилий. Его молчаливость — рожденная не неловкостью, а привычкой наблюдать.       — И что заставило тебя остановиться? — тихо спросила она.       Он провел рукой по волосам, затем по затылку.       — Устал смотреть, как люди умирают.       Слова не были произнесены тяжело, но они упали, словно камни.       Сакура притихла. Снаружи шторм зашипел громче.       Какаши постучал по стенке стакана. Один раз. Дважды. Затем снова посмотрел на неё.       — Не хотел портить атмосферу.       — Нет, — мягко отозвалась она. — Спасибо. Что рассказал.       Они просидели так какое-то время, оба глядя на свои напитки, на свечи, на игру теней и света. Что-то между ними истончилось. Стало хрупким. Настоящим.       Она больше не расспрашивала. А он не пытался заполнить тишину.       Они просто сидели.       Вместе.       Пока шторм сворачивался кольцами всё ближе вокруг дома.       Какаши всё так же полулежал в кресле, сцепив пальцы за головой; книга была позади забыта на столе между ними. Свет свечи подрагивал ровно настолько, чтобы очерчивать её золотистым контуром — со скрещенными руками, распустившимися влажными волосами и футболкой, слегка съехавшей с одного плеча, пока она изо всех сил старалась казаться невозмутимой.       Она притворялась.       И это было очаровательно.       — Ну так, — протянул он, смакуя слова, — продолжай. Ты объясняла…       Сакура фыркнула, вздернув подбородок так, будто защищала докторскую диссертацию.       — Нет, смотри — он брат короля волков.       — Разумеется.       — Но король волков узурпировал его трон. Годы назад. И изгнал его в северные земли.       Он приподнял бровь:       — Как-то грубовато с его стороны.       Она это проигнорировала.       — А она обычная смертная девушка — ну, нормальная. Она охотилась в лесу, чтобы прокормить семью, и подумала, что он дикий зверь, поэтому подстрелила его. Из лука. Прямо в плечо.       Какаши моргнул:       — Романтично.       — Да нет же — он её похищает. Увозит в свое королевство. Технически оно даже не его, но у него есть последователи, волки, преданные ему.       — И затем, — ухмыльнулся Какаши, — он устраивает ей самую безумную поездку в её жизни.       Сакура закатила глаза:       — Не сразу.       — О, прошу прощения. Они плавно подходят к поездкам.       — Он её ненавидит. Считает, что она ниже его. Она отвечает ему взаимной ненавистью. Но они связаны. Истинная пара. Это древняя магия. Её нельзя разрушить.       — Естественные враги, — его ухмылка стала еще шире. — Хищник. Жертва. Трагический трах по взаимной ненависти, который просто обязан случиться.       Она ткнула в него пальцем:       — Именно.       Какаши подался вперед, уперевшись локтями в стол.       — И что же дает этой бедной смертной девчонке то, что её в хлам разносит какой-то дикий зверь, а?       Сакура наклонила голову, внезапно став серьезной сквозь весь этот юмор.       — Ей всю жизнь говорили, что делать, — сказала она. — Как себя вести. Как говорить. Кому она принадлежит. Она была разменной монетой. Политическим залогом. Её воспитывали как вещь. И тут появляется это… дикое существо. Что-то первобытное. Что-то древнее. И он хочет именно её.       Какаши не шевелился.       — И она может сказать этому «да». Или «нет». Он доминантный, конечно. Но выбор за ней. И контроль тоже. Впервые в жизни её видят настоящую. Она не королевская особа. Не могущественная. Просто она сама. И этого достаточно.       Свеча треснула.       Какаши медленно выдохнул, глядя на неё через стол.       — Это сейчас бьет сразу по куче кинков, — пробормотал он.       Она ухмыльнулась:       — Это укрепляет отношения.       — О, я уверен, что укрепляет. Я просто не представляю, как вообще возвращаться к нормальной жизни после того, как тебя так… отходили. Ну, типа — ты после этого идешь доить корову? Писать письмо кузине? Или просто живешь дальше, как ни в чем не бывало?       Сакура расхохоталась, запрокинув голову и обхватив себя руками, пытаясь не сорваться на истерический визг.       Он наблюдал за ней — не в силах отвести глаз.       Всё еще ухмыляясь, она подалась вперед, уперев подбородок в ладонь.       — Ладно, — сказала она, её глаза блестели. — Твоя очередь.       Он моргнул:       — Моя очередь?       — Ты всё еще должен мне историю.       — Я думал, я уже расплатился за неё живым перформансом.       Она смерила его взглядом.       Он откинулся назад, скрестив руки на груди, и задумался.       — Как-то раз я на три дня застрял на пляже в Малайзии, — небрежно начал он. — Начался шторм, лодка сломалась, рация сдохла. У нас была банка персиков и бутылка кокосового рома. Один из моих парней развел сигнальный костер, который случайно спалил половину побережья.       Сакура уставилась на него.       — …Почему ты такой спокойный?       — Я не спокойный, — сказал он, пригубив виски. — Я просто на пенсии.       Она фыркнула:       — Ты самый странный мужчина из всех, кого я встречала.       — Это говорит мне женщина, которая читает книги, где мужики с хвостами привязывают своих подружек магическими веревками.       — Это было один раз!       — Да неужели?       Пауза.       — …Нет.       Какаши хмыкнул и потянулся к бутылке.       Какаши потянулся, один раз хрустнул шеей, а затем хлопнул в ладоши с диким восторгом человека, в которого вселился бес.       — Так, — сказал он, ухмыляясь, — переходим к следующему священному писанию.       — О боже, — простонала Сакура.       Но он уже двигался, подтаскивая её мешок по полу, словно это была добыча, и присаживаясь рядом на корточки, как енот у шведского стола в Вегасе.       Он выудил толстую книгу в розовую крапинку, с фольгированным тиснением и полуголым мужчиной на обложке, окруженным… еще четырьмя полуголыми мужчинами. У одного из них был нож. У другого — книга. Все они выглядели так, будто только что закончили заниматься очень нехорошими вещами в средневековой конюшне.       Какаши перевернул книгу и прочитал аннотацию вслух:       — «Они были братьями по крови и по оружию — и теперь им предстояло разделить единственную женщину, у которой хватило смелости бросить вызов трону, который они поклялись защищать…»       Он запнулся.       Повернулся, чтобы посмотреть на неё.       — Сакура, — сказал он глубоко оскорбленным тоном. — Это же реверс-гарем без выбора.       Она невозмутимо пожала плечами:       — И?       Он открыл книгу так, словно она нанесла личное оскорбление его роду.       Нашел страницу.       Начал читать:       — «Его рот был горячим на её шее, язык скользил по бьющемуся пульсу у горла, пока его руки сжимали её грудь, перекатывая соски между пальцами так, словно он пытался заявить на них свои права».       Сакура резко втянула воздух носом.       Какаши повысил голос, добавив драматизма:       — «Между её бедер другой член терся о неё — толстый и тяжелый, — раз за разом проезжаясь по её промокшему центру, пока её бедра не начали вздыматься в такт его ритму».       Она закрыла лицо руками:       — Пожалуйста, прекрати.       — «Третий протолкнул свои пальцы ей в рот, пока целовал её — глубоко и медленно, — в то время как одна из его рук скользнула между ног, чтобы нащупать то место, которое второй мужчина оставил истекающим влагой».       Сакуру уже трясло от беззвучного смеха.       — «А четвертый… наблюдал. Из изножья кровати. Одной рукой он лениво ласкал себя, а другой отдавал приказы, словно она полностью принадлежала ему». Какаши с хлопком закрыл книгу.       Повисла долгая пауза.       Затем сухо:       — Этому нет абсолютно никакого логического объяснения. Это просто чистая порнуха.       Сакура вздернула подбородок:       — Вообще-то…       Он запрокинул голову и расхохотался так сильно, что едва не поперхнулся.       Сакура тоже сломалась, согнувшись пополам и держась за бок, её лицо было ярко-розовым, рот расплылся в счастливой улыбке.       Какаши смахнул слезу из уголка глаза.       — О боже мой, — выдавил он, задыхаясь. — Ты ведь это не серьезно.       — Серьезно! Там есть проработка мира! Там есть политика!       — Там групповуха в военной палатке!       — Там напряжение!       Теперь он ухмылялся как волк:       — Там была хоть одна глава, где её не пользовала новая конфигурация мечников?       Она подняла палец вверх:       — Там есть эмоциональные арки!       — Ага. В перерывах между оргиями?       Она ахнула:       — Это книга про исцеление!       Какаши хлопнул ладонью по столу:       — От чего?!       Она согнулась, заходясь от смеха до хрипа.       Он наблюдал за ней, застряв где-то между изумлением и чем-то более глубоким — чем-то гораздо более теплым.       Потому что да, это была пошлятина, но это была она — открытая, дикая, не стыдящаяся себя, свет лился из неё так, будто у неё давно не было повода так смеяться.       И Какаши, который большую часть своей взрослой жизни строил стены, внезапно поймал себя на мысли, что совершенно не против того, как она эти стены вышибает.       Он откинулся назад в неверном свете свечи, перекинув одну руку через спинку стула, и ждал, пока она придет в себя.       — Ладно, — сказал он наконец, его голос потяжелел. — Убеди меня.       Сакура подняла глаза, они искрились.       — Попробуй.       Смех перерос во что-то другое.       Не в тишину — нет, только не под грохот непрекращающегося шторма и подрагивание свечей, — но во что-то более медленное. Воздух стал гуще. Между ними повис вес, знакомый, но пока еще не названный вслух.       Сакура снова подперла подбородок кулаком, всё ещё улыбаясь; её влажные волосы завивались там, где касались щек.       Какаши сидел, откинувшись назад, и разглядывал её из-под тяжелых век, вытянув одну ногу под столом и держа в руке наполовину пустой стакан.       Она раскраснелась от виски и смеха.       И, возможно, от чего-то еще.       — Знаешь, — протянула она, наклонив голову, — мужчины смотрят порно постоянно.       Какаши пожал плечами:       — Конечно. Все смотрят.       — Но?       Он замялся, ухмыльнулся:       — Я другой.       Она прищурилась:       — Только не говори мне, что ты хранишь обет целомудрия.       Он сухо закатил глаза:       — Нет.       — Тогда что? — спросила она, взбалтывая остатки напитка. — Ты читаешь исключительно классические романы про любовь, тоску и мучительную преданность?       — Мне нравятся истории с глубиной.       — Ага. Какая, например?       Он перевел дыхание.       Затем ровно произнес:       — «Ича Ича».       Сакура замерла.       А затем рванулась вперед так, словно собиралась перевернуть стол.       — Ах ты ходячая угроза обществу! Это же ровно то же самое, что и мои книги!       — Я попрошу заметить…       — Это абсолютно одно и то же!       — …что «Ича Ича» — это многотомное исследование человеческих характеров…       Она застонала:       — Вот! Вот о чем я и говорю! Всё не так просто! Всё сложно! Там есть слои! Там есть напряжение!       Он медленно моргнул:       — Вау.       — Что?       — Ты так вцепилась в свою пошлятину, будто я пытаюсь её у тебя отобрать.       — Ты сам только что падал в обморок из-за четырех мужчин и принца!       Он отхлебнул. Спокойно.       — По сравнению с теми книгами, — сказал он, — «Ича Ича» — это практически Библия.       Сакура притворно зевнула. Громко.       — Ну конечно. Дай угадаю. Ты еще и трахаешься исключительно в миссионерской позиции. С выключенным светом. Без подушки под бедрами.       Он ухмыльнулся, медленно и хищно:       — Как господь и завещал.       — О, ну надо же. Оставь свою миссионерскую себе, Джебедайя. А я останусь со своей грязью.       Он подался вперед, его глаза блеснули:       — Потому что у тебя есть четыре мужика и альфа-принц, которые помогают тебе забыть слово «ваниль»?       Сакура ухмыльнулась:       — Если под четырьмя мужиками и альфа-принцем ты подразумеваешь мою правую и левую руку, тогда да.       Какаши выдал короткий, громкий смешок — несдержанный и искренний.       Она тоже потеряла контроль, пряча лицо в ладонях и буквально воя от смеха.       Он откинулся назад, покачивая головой.       Затем, мгновение спустя — тише, почти нежно:       — Оу, бедняжка, — сказал он с наигранным сочувствием. — Должно быть, тебе приходится несладко.       Сакура замерла.       Не внешне.       Но внутри её мозга что-то закоротило.       Её рот открылся. Закрылся. Рука зависла на полпути между грудью и столом, словно она напрочь забыла, как двигаться.       Какаши считал это мгновенно.       Эту вспышку. Это изменение.       Он один раз моргнул.       Начал было что-то говорить…       Но на столешнице зажужжал его телефон, прозвучав неестественно громко в наступившей тишине.       Он бросил взгляд на экран.       Обито.       — Секунду, — бросил он, уже поднимаясь. — Это брат.       Он взял трубку, его голос упал до тихого полушепота.       И оставил её там — моргать на подрагивающее пламя свечей и изо всех сил стараться не думать о том, что первый мужчина, который за столько лет подколол её вот так, только что оставил её наполовину уничтоженной одной лишь фразой и стаканом виски.       Разговор с Обито был недолгим.       Дороги за рекой размыло. Упавшее дерево оборвало магистральную линию электропередач. Сроков устранения нет. Никто не сможет проехать.       Какаши повесил трубку, швырнул телефон обратно на столешницу и вернулся к столу как раз вовремя, чтобы застать Сакуру за попытками сделать вид, будто она не разглядывала свое отражение в тыльной стороне ложки.       Он ухмыльнулся и скользнул обратно в кресло.       — Ну? — спросила она.       — Ты застряла со мной, — сказал он, снова приподнимая свой стакан. — По меньшей мере до тех пор, пока коммунальщики не придумают, что делать с парой сотен галлонов стоячей воды и оборванным кабелем.       Сакура медленно кивнула:       — Могло быть и хуже.       Какаши выгнул бровь:       — Это почти звучит как комплимент.       Она улыбнулась поверх ободка стакана:       — Не обольщайся.       Он подался вперед и снова потянулся к сумке:       — В таком случае — еще одну. Перед сном.       — О боже мой…       — Считай это сказкой на ночь.       Она застонала, когда он вытащил темно-красный покебук с готическим шрифтом и мужчиной в бархатном камзоле на обложке, у которого едва приметно виднелись клыки. За его головой драматично разветвлялась молния.       — О-о-о, — протянул Какаши с явным восторгом. — Вампир.       — Я отказываюсь свидетельствовать против себя.       Он пролистал несколько страниц. И вдруг замер.       Один угол страницы был загнут — сложен аккуратно, почти благоговейно.       Какаши поднял взгляд, его глаза сузились.       — …Это твое любимое место?       Уши Сакуры стали пунцовыми.       — Это… хорошая сцена.       — О, даже не сомневаюсь.       Он прочистил горло, открыл книгу и прочитал:       — «Он провел костяшками пальцев по внутренней стороне её бедра, медленно, как грех, его дыхание зависло над её кожей, словно молитва».       Сакура сглотнула.       — «Ты не понимаешь, что ты со мной делаешь, — прошептал он, его пальцы дразнили край её трусиков. — Каждую ночь я думаю о твоем запахе. О том, чтобы попробовать его на вкус. О том, чтобы смотреть, как ты распадаешься на части на моем языке».       Какаши покосился на неё. Её спина натянулась как струна.       Он продолжил:       — «Его пальцы нашли её клитор, поглаживая с изнуряющим терпением. — Я ждал целый век, чтобы испортить что-то нежное, — прорычал он. — И ты мне позволишь».       Сакура заерзала на стуле.       — «Она ахнула, когда он прикусил её шею — достаточно резко, чтобы её кровь запела. Палец скользнул внутрь неё, медленно и намеренно. Она жалобно застонала».       Какаши читал теперь медленнее, его голос стал низким, размеренным:       — «Ты выглядишь так чертовски красиво в таком виде, — прошептал он, проезжаясь языком вверх по её горлу. — Слабая. Нуждающаяся. Истекающая влагой на моем члене. Я хочу трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь собственное имя, пока твое тело не будет знать ничего, кроме моего. Ты думаешь, что знала, что такое желание? Ты ведь даже еще не умоляла».       Тишина.       Дыхание Сакуры изменилось.       Она посмотрела на него — но ничего не сказала.       Не успела.       Прежде чем она открыла рот, её телефон зажужжал, а экран вспыхнул впервые с момента поломки.       Пинг. Пинг. Пинг.       Текстовые сообщения. Пропущенные звонки. Семейные чаты загорались один за другим.       Она вздрогнула, словно реальный мир только что пробил кулаком её сон.       — Я… — она резко встала, прижимая телефон к груди. — Думаю, мне пора спать.       Какаши моргнул, всё еще держа в руках книгу.       Она замешкалась в дверях, убирая влажный локон за ухо.       — Спасибо, — сказала она тише. — Это было… правда весело. И… спасибо за доброту.       Он ничего не ответил.       Просто один раз кивнул.       Она скользнула по коридору, и дверь за ней тихо закрылась. Позже — POV Какаши       Он всё еще сидел за столом.       Книга лежала открытой, мягкое сияние свечи падало на залом на странице.       Он уставился в текст. Перечитал строчки.       «Я хочу трахать тебя до тех пор, пока ты не сойдешь со ума и у тебя не потекут слюни. Пока ты не заплачешь просто от того, как глубоко я внутри».       Он провел ладонью по лицу.       «Позволь мне испортить тебя. Позволь мне сделать тебя своей так, чтобы это длилось дольше, чем общая кровь. Позволь мне показать тебе то, чего я ждал веками».       Он закрыл книгу.       Резко.       Затем посмотрел на свою собаку, которая приковыляла в кухню и теперь свернулась калачиком у основания его стула.       — Ну что, милая, — пробормотал он, потрепав её по голове. — Мы попали.       Снаружи гремел шторм.       А тепло её смеха всё еще отзывалось эхом в этих стенах.       Сон приходил вспышками.       Дождь на её голых плечах. Влажные листья, задевающие бедра.       Она бежала — ноги утопали в грязи, дыхание было прерывистым, сердце колотилось как кулак в горле.       Кто-то был позади неё.       Не гнался. Не совсем так.       Но присутствовал.       Воздух был пропитан этим. Желанием.       Тень, коснувшаяся её позвоночника.       Голос над самым ухом.       Её имя, прозвучавшее как молитва.       Сакура проснулась рывком.       Потолок был белым. Неподвижным.       Дождь мягко барабанил по крыше. Потолочный вентилятор тихо гудел.       Ее телефон вибрировал на тумбочке, выдавая серию коротких сигналов — пропущенные сообщения, обновления, куча непрочитанного.       Она медленно села, волосы спутались, футболка прилипла к спине.       Было почти десять утра.       Дверь гостевой комнаты скрипнула, когда она толкнула её, и Сакура босыми ногами тихо пошлепала по притихшему дому.       Она нашла Какаши в гостиной: он сидел на корточках на ковре, аккуратно потягивая канатную игрушку, зажатую в зубах собаки.       На нем были джоггеры и облегающая майка-алкоголичка, волосы растрепаны, предплечья напрягались каждый раз, когда собака довольно рычала.       Он поднял глаза, когда она вошла.       — Ну, доброе утро, убийца.       Она улыбнулась, слегка прячась за своими кудрями цвета кофе.       — Доброе.       — Как спалось?       — Хорошо, — бросила она. Чуть слишком быстро.       Он кивнул, затем помедлил. Выпрямился.       — …Слушай, — сказал он, потирая затылок. — Ты ночью не ходила тут?       Она моргнула:       — Что?       — Уже после того, как я лег спать — мне показалось, я слышал, что кто-то ходит. И ты… говорила, кажется. Или нет?       С лица Сакуры мгновенно сошла краска.       — Оу, — вырвалось у неё. — Черт.       Какаши наклонил голову.       — Я… мне очень жаль, — выдавла она, дергая за край футболки. — Ты не сходишь с ума. Я… я хожу во сне. И разговариваю. Иногда. Не постоянно. Это… это от стресса. В детстве часто бывало, обычно когда дела шли совсем плохо.       Он молча наблюдал за ней.       — Наверное, я в последнее время так накрутила себя, что оно просто… случилось.       Какаши медленно кивнул:       — Мне нужно запереть входную дверь, чтобы ты случайно не ушла в лес?       Она хмыкнула:       — Нет. Обычно это безобидно.       Он приподнял бровь:       — А мою дверь мне запирать?       Это вызвало у неё уже настоящую улыбку.       — Нет, — покачала она головой. — Думаю, мы в безопасности.       Он посмотрел на неё еще секунду, а затем бросил игрушку. Собака рванула за ней.       — Если подумать, — сказал он, — у тебя есть все основания для стресса.       Сакура опустила глаза:       — Да. Прошедший год выдался… тяжелым.       Он кивнул. Не давил. Просто… был рядом.       Спустя мгновение он добавил:       — Мне жаль это слышать.       Она стояла немного неуклюже, скрестив руки на груди.       Тяжесть прожитого внезапно защемила где-то под ребрами.       Она не планировала больше ничего говорить — но почему-то здесь, стоя босиком в чужом доме, пока на столе всё еще белел застывший воск от вчерашних свечей…       Слова всё равно полились сами.       Какаши снова перевел на неё спокойный взгляд.       — Хочешь поговорить об этом? — мягко спросил он.       Её смешок вышел тихим, полным недоверия:       — Ты хочешь, чтобы я вывалила на тебя свои душевные травмы прямо за утренним кофе?       — Вчерашний вечер и так был сплошным вываливанием травм.       Она моргнула, а затем покраснела:       — Ладно, да — извини за это…       — Не извиняйся, — ухмыльнулся он. — Это было чертовски весело.       Ухмылка сменилась чем-то более мягким.       — Но, — добавил он, — не говори того, чего не хочешь. Тем более незнакомцу. Я просто имел в виду — если тебе нужно облегчить душу, я весь во внимании.       Сакура наклонила голову:       — Ты со всеми своими гостями такой радушный?       Он фыркнул:       — Ты единственный гость в моей жизни, который притащил групповуху на четырех человек за мой кухонный стол.       Она закатила глаза, улыбаясь, затем переступила с ноги на ногу и посмотрела вниз.       — Просто… такой год, — выдохнула она через силу. — Работа накрылась. Сбережения растаяли. Сожитель съехал. А вот бывший… нет.       Какаши молчал.       — Мне казалось, у меня есть план, — продолжала она. — А потом всё пошло наперекосяк. И вот мне двадцать семь, я живу на кофе и овердрафте, с телефоном, который перегревается, и машиной, которая нагло врет.       Она судорожно моргнула.       — Я не собиралась плакать, — пробормотала она.       — Ты и не плачешь.       Она подняла глаза.       Какаши едва заметно улыбнулся ей:       — Ты просто немного протекаешь.       Она шмыгнула носом, рассмеявшись сквозь слезы, и вытерла глаза.       — Спасибо.       — За что?       — За то, что не делаешь из этого драму.       Он долго смотрел на неё.       Затем снова бросил собаке игрушку.       — Есть хочешь? — спросил он.       Она кивнула.       И наступившее молчание больше не было неловким.       Оно было безопасным.       Она даже не замечала, что гипнотизирует собственные руки, пока он не заговорил.       — Знаешь, — сказал Какаши, отодвигаясь от стола, — ты делаешь всё, что в твоих силах.       Сакура моргнула и подняла взгляд:       — Что?       Он уже поднимался, забирая свою тарелку, непринужденно, как обычно, — но его голос звучал твердо.       — Ты сказала, что прошлый год был паршивым. Но ты всё еще здесь. Всё еще справляешься. Это кое-что да значит.       Она горько усмехнулась прежде, чем успела себя остановить.       Какаши выгнул бровь:       — Что такое?       — Похоже, больше никто так не считает.       — Да? — спросил он. — И в каком же смысле?       Сакура закатила глаза, поднялась из-за стола и отмахнулась от него:       — Да это глупости. Прости — я просто разнылась. От Обито есть новости?       Какаши помедлил, словно собирался сказать что-то еще, но прежде чем он успел открыть рот, Сакура ахнула.       — Черт — тетя! Мне нужно ей позвонить.       Он кивнул и указал в сторону гостиной:       — Валяй. Связь пока держится.       Она схватила телефон и побрела к дивану, покусывая губу. Трубку взяли после третьего гудка.       — Ну наконец-то! — громыхнул голос тети из динамика. — Мы тебе со вчерашнего вечера обрываем телефон!       — Знаю, прости, — ответила Сакура, переминаясь с ноги на ногу. — Тут со связью полная труба.       — «Тут» — это где?       — Я же говорила — поехала по объездной. Теперь застряла, пока шторм не утихнет. Я нашла дом, мне здесь помогают.       — В чужом доме? Сакура — а если они…       — Всё нормально, он адекватный. — Она постаралась, чтобы голос звучал уверенно. — И это временно.       — Он сейчас с тобой?       — Нет, — буркнула она.       — Я просто… когда ты думаешь до нас добраться? Все только о тебе и спрашивают. Твоя мама прямо здесь, подожди, я передаю ей—       В трубке послышался шорох голосов. Приветствие матери. Жизнерадостный тон кузины на заднем плане. И сразу десяток вопросов, перебивающих друг друга.       — Ты приедешь сегодня?       — К утру прояснится?       — Почему ты не поехала по главным дорогам?       — Ты в безопасности?       Сакура сдавила переносицу пальцами.       — Я позвоню, как только буду знать больше, — сказала она. — Люблю тебя.       Она повесила трубку и с тихим стоном откинула голову на диванную подушку.       Когда она вернулась на кухню, Какаши как раз набрасывал на плечо ремень с инструментами.       — Ты куда? — спросила она.       Он затянул ремень и взял сложенную ветошь. — Подумал, стоит взглянуть на твою машину, пока не накрыло следующей волной. Посмотрим, сможем ли мы разобраться, что там стряслось под капотом.       Сакура моргнула. — Тебе не обязательно это делать.       — Я сам хочу, — легко ответил он. — К тому же, если мы собираемся и дальше читать друг другу пошлости на ночь, мне, пожалуй, стоит хотя бы притвориться джентльменом.       Она фыркнула.       Он оглянулся на неё с усмешкой. — Угощайся на кухне чем угодно. Еда, кофе, чай. Виски — если хочешь начать день правильно.       Она снова рассмеялась. — Очень ответственно с твоей стороны.       Он подмигнул: — Всегда.       Затем он свистнул, и пес потрусил за ним, виляя хвостом. Они скрылись за входной дверью, спускаясь по ступеням в разгорающийся штормовой свет.       Сакура какое-то мгновение стояла одна в тишине, прижав руку к дверному косяку.       Было в Какаши что-то странное.       Не «плохое-странное».       Просто… он не был похож ни на кого из тех, кого она встречала раньше.       Он был тихим, но не отстраненным. Умным, но не высокомерным.       Добрым какой-то безмятежной добротой, которая не была напускной — она просто была. Словно ему не нужно было ничего доказывать.       Из-за этого она чувствовала себя замеченной, и это её тревожило.       Она побрела обратно к дивану, села, поджав колени и уставившись в экран телефона, а затем опустила голову боком на подлокотник.       И из ниоткуда нахлынуло воспоминание —       Другая гостиная.       Повышенный тон.       Её бывший, мечущийся как запертый в клетке зверь, широко разведя руки.       «Тебе вообще на всё плевать!» — кричал он. «Ты холодная, Сакура. Как со стеной разговариваю. Ты, блять, никогда никак не реагируешь. Вечно ты где-то витаешь — читаешь, уходишь в себя или ведешь себя так, будто меня вообще нет в комнате!»       Она сидела на краю кровати, сложив руки на коленях. Не плакала. Не говорила. Не подливала масла в огонь.       «Ты же чувствовать ничего не умеешь», — огрызался он. «Просто плывешь по течению. В тебе нет страсти. С тобой даже не весело».       В ту ночь она чувствовала всё.       Но ничего не сказала.       Просто смотрела на свои руки. Словно они были чужими.       Теперь же, здесь, в доме незнакомца, укрытая от жары, шторма и всех тех голосов, твердивших, что с ней что-то не так —       Она позволила себе почувствовать эту ноющую боль.       Тоску от осознания того, как же давно никто не смотрел на неё как на человека, которого не «слишком много» или «недостаточно».       Просто как на человека.       Который справляется как может.       Дождь еще не зарядил в полную силу, но небо хмурилось.       Облака сгущались над холмами, точно кулаки, и на деревья опустилась тишина — то затишье перед бурей, когда даже птицы забывают, как петь. Ветер поднялся и тут же утих. Воздух замер, затаив дыхание.       Сакура допивала вторую чашку тепловатого чая, когда услышал лай собаки.       Затем скрипнула сетчатая дверь.       Она повернула голову как раз в тот момент, когда Какаши толкнул её бедром, протискиваясь внутрь, влажный от моросящего воздуха. Футболка слегка липла к его груди и ключицам, подол потемнел от дождя, а предплечья были испачканы грязью из-под капота.       Он выглядел как автомеханик со страниц любовного романа.       Или хуже того — как чья-то фантазия.       — Ты вернулся, — глупо сказала она, всё еще сидя на диване. Телефон лежал рядом, забытый.       — Вернулся, — ответил он, снимая пояс с инструментами и вешая его на крючок у двери. Его пес — уши торчком, язык набок — шел следом и счастливо шлепнулся на ковер.       — И как?       Какаши взглянул на неё с кривой усмешкой. — Хочешь сначала хорошую новость или плохую?       Сакура застонала. — Не делай так со мной.       — Начну с хорошей, — сказал он, выдвигая стул и с тихим кряхтением опускаясь на него. — Твой аккумулятор не сдох. Он жив. Дышит. Полон надежд.       Она приподняла бровь. — Значит, дело не в нем?       — Неа.       — …А в чем проблема?       Он замялся. — Стартер накрывается. Может, соленоид. Возможно, влага попала в электрику. Эту часть я не смог проверить до конца. Могло быть хуже, могло быть лучше. Так или иначе, она не заведется, пока не просохнет — или пока её не заменят.       — Значит, это плохая новость, — вздохнула она.       Он кивнул. — Шторм не помогает.       — Отлично, — пробормотала она. — Значит, я застряла. Опять.       — Ты не застряла, — возразил он. — Ты в доме. С едой. И чаем. И самым чертовски вкусным печеньем по эту сторону реки.       Она улыбнулась вопреки себе. — Ладно, хорошо. Временно стеснена в обстоятельствах.       — Вот это другое дело.       Он наклонился и почесал пса за ушами. Комнату наполнил глухой стук хвоста о пол.       — Я очень надеялась на чудо, — пробормотала она, обнимая колени.       — Ну, — протянул он, поднимая на неё глаза. — Мне удалось заставить её схватить. Один раз.       Она вскинула на него взгляд.       — Что сделать?       — Не до конца, конечно. Но близко. Я там кое-что подергал. Поругался на неё. Исполнил священный танец богов Хонды.       — Ты шутишь.       — Стал бы я шутить о чем-то столь священном?       Она рассмеялась — искренне, а не просто тихо фыркнула, как обычно, — и откинулась на диванные подушки.       — Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что посмотрел.       — В любой момент, — отозвался Какаши. Затем чуть мягче добавил: — Ты как, в порядке?       Сакура медленно кивнула. — Да. Просто… мне так хотелось снова почувствовать себя полезной сегодня.       — Ты и так полезна.       — Я же ничего не сделала.       — Ты заставила меня рассмеяться раз десять, — сказал он, приподнимая свою кружку. — Рассказала мне про секс с оборотнями. Скормила моему псу печенье, пока думала, что я не вижу.       Она улыбнулась.       — И, — добавил он, — ты очень мужественно признала свою растущую зависимость от порно романов. Это требует отваги.       — О боже мой…       — Это требует внутренней силы.       Она спрятала лицо в ладони, но её плечи сотрясались от смеха.       И в этот момент грянул гром.       Громко. Близко. Словно он потянулся и расколол небо надвое.       Сакура вздрогнула от неожиданности. Секундой позже хлынул ливень.       Потоки воды волнами хлестали по окнам. Палисадник исчез в тумане. Вода с ревом неслась по водостокам и заливала ступени крыльца. Пес тихо гавкнул и подполз ближе к ногам Какаши.       — Ну вот, — буднично заметил он, — и накрылось твое чудо.       Она выдохнула, всё еще прижимая ладони к лицу. — Ненавижу всё это.       — Хочешь выпить?       — У тебя есть абсент?       — Нет.       — Тогда нет.       — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Но у меня есть виски со вкусом карамельного печенья.       — …Что, прости?       Сакура пошла за ним на кухню, за окнами полыхала буря, а её пульс учащался — и совсем не от страха.       А от чего-то совершенно иного.       Дождь превратился в настоящий ливень, стекая по стеклу бурными струями, похожими на пальцы. Сакура свернулась калачиком на диване, подобрав под себя колени, её пальцы всё еще сжимали кружку, которую Какаши вручил ей несколько минут назад.       Виски со вкусом карамельного печенья.       Оно было абсурдно сладким. Теплым. И странно утешающим.       Она сделала еще один глоток, как раз когда телефон на подлокотнике рядом зажужжал.       Тетя Мицуэ.       Сакура смотрела на экран на секунду дольше, чем следовало.       Ей не хотелось отвечать.       Но она ответила.       — Привет.       — О, слава богу, — раздался голос тети, как всегда, слишком громкий. — Сакура, ты в порядке? Ты всё еще там, на трассе?       — Да, — ответила она, перекладывая телефон к другому уху. — Всё нормально. Просто погода испортилась.       — Ну, у нас тут тоже кошмар, но все наконец-то собрались. Кузены приехали из Галвестона утром, а мать твоя… мать с ума сходит от беспокойства.       Сакура потерла висок. — Я отправила ей сообщение.       — Милая, это совсем не то же самое. Она постоянно спрашивает меня, знаю ли я, где ты, поела ли ты, в безопасности ли.       — Со мной всё хорошо.       Тетя замялась, а затем произнесла как бы невзначай: — Ну, послушай… Я не хотела поднимать эту тему, но…       Сакура зажмурилась. — Не надо.       — Я просто думаю, ты должна знать — он здесь.       У неё внутри всё оборвалось.       — Что?       — Даичи. Он приехал сегодня утром с Кайто и твоим дядей. Оказывается, их пригласили еще несколько недель назад. Я понятия не имела, что он действительно явится, но, ну… он расспрашивал о тебе.       Молчание.       — Я не знала, что сказать, — продолжала Мицуэ. — В смысле, ты ведь нам толком ничего не рассказывала, так что я просто сказала, что у тебя, наверное, опять одна из твоих тяжелых недель и тебе нужно побыть одной.       Сакура закусила внутреннюю сторону щеки так сильно, что почувствовала вкус крови.       — Не тебе это решать.       — Я пыталась помочь…       — Нет, не пыталась.       Она сбросила звонок без лишних слов.       Нахлынувшая следом тишина была острой. Тяжелой.       Спустя мгновение из коридора донесся голос Какаши:       — Ты как?       Сакура ответила не сразу.       Он вошел в комнату в сухой одежде, держа под мышкой ноутбук. Его серебристые волосы были влажными на кончиках и слегка вились у ушей. Простая темно-синяя футболка обтягивала грудь — мягкая, застиранная. Он выглядел… заземленным. Спокойным.       Как человек, которого невозможно выбить из колеи.       — Можешь заниматься чем угодно, — сказал он, устраиваясь в кресле напротив. — По телевизору есть Нетфликс. Диван засасывает намертво, если долго сидеть, но оно того стоит. Есть Плейстейшн, если захочешь кого-нибудь прикончить. Или могу включить что-нибудь фоном для шума.       Она перевела на него взгляд. — Ты работаешь?       — Немного, — ответил он, открывая ноутбук. — Фриланс. Отчеты, гранты. Беру контракты по ветеринарным программам.       Сакура отрешенно кивнула, по-прежнему сжимая бокал. — Здорово.       Он не спросил, кто звонил. Не стал лезть в душу.       Она была ему за это благодарна.       Когда он ушел к себе в кабинет, Сакура позволила тишине снова окутать дом.       Она просидела так какое-то время, наблюдая, как дождь прокладывает дорожки по стеклу. Затем, наконец, отставила кружку, прошла по коридору в свою комнату и вернулась с одной из книг из своей сумки — той, к которой не прикасалась уже несколько месяцев.       Обложка была черной. Название — тисненое золотом. Половина страниц была загнута уголками.       Сюжет не был чем-то революционным: сломленная героиня с прошлым, о котором она отказывается говорить, и властный вампир, видящий её насквозь вопреки всем маскам. Но язык… боже, как это было написано. Каждый порочный, полный тоски абзац ощущался так, словно кто-то скреб ногтями по внутренней стороне её ребер.       Она забралась с ногами в кресло у окна и принялась читать. «Я не хочу пить твою кровь», — прошептал он, прижимаясь к её бедру. «Я хочу прорасти в тебя. Хочу носить твое сердцебиение как костюм. Хочу трахать то, как ты плачешь, когда тебя любят».       Она выдохнула.       В груди сдавило.       Каждая строчка закручивала внутри какой-то глубокий узел. «Позволь мне разрушить тебя в этой тишине. Позволь мне зацеловать призрак каждого мужчины, который заставлял тебя вздрагивать. Позволь мне любить тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как ненавидеть саму себя».       В глазах защипало.       И в промежутке между одним предложением и следующим она снова услышала это:       «Ты слишком холодная, Сакура. Тебя будто вообще здесь нет. Ты как чужая в собственном теле».       Голос Даичи, вкрадчивый и язвительный, ударил по её памяти, точно пощечина.       Она прижала книгу к груди.       Он всегда говорил это во время ссор — ссор, которые сам же и начинал. Когда она плакала не так быстро, как ему хотелось. Когда она уставала. Когда просила пространства. Когда хотела большего.       Она не была холодной.       Она просто держала себя в руках, чтобы не рассыпаться.       Но он знал, как давить на самые уязвимые места, пока они не начинали кровоточить.       Она перевернула страницу. Следующая сцена была еще более откровенной — что-то про пальцы, веревки и вампира, шепчущего, какая она на вкус, — но она не воспринимала текст.       Потому что всё, что она слышала — это его чертов голос, и всё, что чувствовала — оставленное им эхо.       Она захлопнула книгу.       И прижала колени к груди.       Было уже около сумерек, когда телефон снова зажужжал.       Она сидела, свернувшись калачиком в углу гостевой кровати, очередной любовный роман с пятнами на страницах лежал рядом обложкой вверх. Окно слегка дребезжало от ветра. Где-то дальше по коридору слышался голос Какаши — низкий, ленивый, он что-то бормотал своей собаке.       Экран загорелся.       Мама.       Внутри всё похолодело.       Сакура сползла с кровати и босиком вышла в коридор, затем юркнула в маленькую нишу прачечной и прикрыла за собой дверь почти до конца.       Телефон выдал еще один вибросигнал.       И еще один.       Она ответила на третий звонок.       — Алло.       — Ты бросила трубку, когда говорила с тетей.       Ни приветствия. Ни тепла. Сразу обвинение.       Сакура выдохнула через нос. — Да. Бросила.       — Почему?       — Она сказала то, что мне не понравилось.       Мать фыркнула.       — Ты всегда такой была. Как только кто-то говорит то, что тебе не по нраву, ты бежишь. Хлопаешь дверью. Бросаешь трубку. Это по-детски.       Сакура прислонилась спиной к сушильной машине. Уставилась в стену.       Её голос оставался тихим. Контролируемым.       — Она сказала, что там Даичи. Что он спрашивал обо мне. И заявила, что не знала, что ответить. Словно я какая-то… хрупкая ходячая катастрофа, вокруг которой вы все должны ходить на цыпочках.       — Ну, вообще-то ты именно так себя и ведешь, Сакура. В самом деле — это твое очередное исчезновение? Никто не знает, где ты, чем занимаешься…       — Я сказала, что уезжаю. Сказала, что мне нужно пространство.       — Ты не объяснила почему.       Ногти Сакуры впились в ладонь.       — Потому что знала, что ты не станешь слушать.       — Слушать что? То, что ты до сих пор дуешься из-за Даичи? Что ты не можешь просто вести себя цивилизованно и двигаться дальше, как взрослый человек?       — Цивилизованно?       Слово едва не разодрало ей горло.       — Ты имеешь в виду так же цивилизованно, как когда он орал на меня посреди ресторана? Когда выбросил мой телефон на проезжую часть? Когда говорил мне — твоей дочери, — что я холодная, фригидная и просто трачу его время?       — Вы ссорились — люди говорят глупости в ссорах. Он был в стрессе…       Голос Сакуры хлестнул, как бич:       — Какого хера ты его защищаешь?       Молчание.       Заем голос матери стал сухим и резким:       — Выбирай выражения.       Сакура прижала основание ладони ко лбу. Её челюсть дрожала.       — Почему он вообще там, мам? Зачем вы позволили ему приехать?       — Я его не приглашала, милая. Это сделал твой дядя. Это семейный ужин, а ты ведешь себя так, будто…       — Будто что? — Её голос упал еще ниже. Стал темнее. — Будто взрослая женщина, которая не хочет находиться в одном пространстве с человеком, который пытался уничтожить её морально каждый божий день на протяжении двух, блять, лет?       — Не драматизируй.       Сакура рассмеялась.       Горьким, надломленным смехом.       — О боже мой. Вот она. Вот эта магическая фраза. «Не драматизируй». Ты это же себе говорила, когда оставляла меня дома одну на три дня подряд и твердила, что это просто подростковый период?       — Что, прости?       — Ты не имеешь права изображать непонимание. И не смей сейчас строить из себя мученицу.       — Ты всегда была такой злой, Сакура.       — Интересно, почему, — прошипела она, дрожа всем телом. — Интересно, почему я выросла злой — с матерью, которая твердила мне, что меня «слишком много» каждый раз, когда я что-то чувствовала. Которая вела себя так, будто любые мои эмоции — это обуза или преувеличение. Хочешь знать, почему мне понадобилось пространство? Потому что я смертельно устала от того, что меня выставляют виноватой просто за то, как вы все со мной обходитесь.       Мать снова замолчала.       И когда она заговорила в следующий раз, её голос был ледяным.       — Что ж. Если ты не хочешь приезжать, никто тебя не неволит.       — Отлично, — отрезала Сакура. — Потому что я не приеду.       Она повесила трубку.       Руки ходили ходуном.       Она простояла так целую минуту, тяжело дыша, плечи вздрагивали, на задней стороне шеи выступил пот, несмотря на работающий неподалеку вентилятор.       Она прижала телефон ко лбу.       Заем тихо повернулась и пошла по коридору в сторону кухни.       Какаши был там, босой, склонился над плитой. Воздух заполнил аромат чеснока и сливочного масла. Его пес свернулся на краю коврика, похрапывая.       Он поднял глаза.       И даже без вопросов — он всё понял.       Он ничего не сказал. Просто подержал её взгляд секунду, а затем кивнул подбородком в сторону бутылки виски на столешнице.       — Налей себе, — сказал он. — За счет заведения.       Сакура не ответила.       Она подошла к шкафу. Достала стакан. И лила до тех пор, пока он не наполнился почти до краев.       Она сделала один глоток. Потом еще один.       И только после этого — наконец-то села.       Когда он протянул ей тарелку с дымящейся пастой, она тихо произнесла:       — Спасибо.       В ответ он лишь лениво и криво усмехнулся.       — В любой момент, киллер.       На кухне было тепло и полумрак. Пространство освещалось лишь лампой над плитой и подрагивающим огоньком свечи, которую кто-то — скорее всего, он — зажег на столешнице. Паста стояла перед ней нетронутой, а вилка безвольно замерла в пальцах.       Сакура даже не осознавала, насколько сильно стискивала челюсти, пока не заметила, как его взгляд скользнул по её лицу.       — Прости, — наконец выдавила она. Голос словно скреб по дну гортани. — Если ты всё это слышал. Знаю, меньше всего на свете тебе хочется, чтобы драма какой-то незнакомки взрывалась посреди твоего дома.       Какаши не выглядел удивленным. Он даже не вздрогнул.       Вместо этого он откинулся на спинку стула, задумчиво потирая большим пальцем край своего бокала с виски, и невозмутимо отозвался:       — Ну, со взрывами я знаком не понаслышке.       Сакура слабо фыркнула. Она вяло ковырнула вилкой запеченный томат на тарелке.       Секунда прошла в тишине.       Затем Какаши добавил: — К слову, я совершенно не против.       Она подняла глаза.       Их взгляды встретились над столом.       В её душе прежде, чем она успела это подавить, промелькнуло мимолетное недоверие. Она отвела взгляд, чувствуя, как напряжение в позвоночнике начинает понемногу отпускать, и пробормотала: — Почему ты так добр со мной?       Он наклонил голову набок.       — Что ты имеешь в виду?       Сакура приподняла свой стакан и сделала глоток.       — Большинство людей, которые забираются жить в такую глушь — в одиночество, приватность, отгородившись от мира деревьями и тишиной — они не горят желанием проявлять доброту. Они хотят, чтобы их оставили в покое. С глаз долой — из сердца вон. — Она приподняла бровь. — Да и ты не то чтобы похож на дружелюбного соседа-добряка.       Какаши хмыкнул, будто всерьез обдумывая её слова.       Затем пожал плечами. — То, что я ценю уединение и владею участком земли, еще не делает меня злым. Или черствым к тем, кому явно нужна помощь.       Она прищурилась.       — То есть ты хочешь сказать… что у твоих ворот регулярно и весьма драматично дохнут потрепанные «Форды» других эмоционально травмированных женщин?       Он улыбнулся. Криво, сонно, тепло.       — Всего штуки два или три.       Сакура рассмеялась вопреки себе. Смех вырвался из неё, точно внезапный шквал, застав врасплох. Она резко прижала ладонь ко рту, глаза заслезились, а плечи задрожали.       Когда она снова взглянула на него, её голос стал тише и мягче.       — А если серьезно. Ты ведь правда не обязан был мне помогать.       Он смотрел на неё какое-то время. Достаточно долго, чтобы она ощутила этот взгляд — не просто физически, а кожей почувствовала всё его внимание. Так его пес всматривался в грозовой фронт на горизонте.       — Я сам хотел, — произнес он. — И я рад, что помог.       В этих словах не было лести. Это не было дежурной репликой ради приличия.       Они звучали как чистая правда.       В груди разлилось какое-то тепло. Незнакомое и опасное.       Она снова взяла вилку — просто чтобы занять чем-то руки.       Они ели в той самой тишине, которая не требовала заполнять её пустой болтовней. В тишине, которой было вполне достаточно.       Позже, когда с посудой было покончено, а свеча догорела почти до основания, Какаши кивнул в сторону гостиной.       — У меня есть фильмы, если хочешь расслабиться перед сном. Или игры. Или еще виски. Выбор за тобой.       Сакура пошла за ним, ничего не ответив. Где-то в глубине груди заныло — не как от свежей раны, а как ноет старый синяк, когда к нему прикасаются слишком бережно.       Она забралась на диван, снова свернувшись в углу и натянув плед на босые колени. Какаши поставил какой-то старый фильм, кажется, в жанре нуар, и устроился на другом конце дивана с бутылкой пива в руке.       Какое-то время они смотрели на экран в молчании. Дождь едва слышно шелестел по стеклам.       Примерно на середине фильма она услышала его негромкий голос:       — Всё еще думаешь о том звонке?       Сакура не отводила глаз от экрана.       — Да, — призналась она.       Он больше ничего не спросил. Лишь слегка повернулся, словно его тело само по себе, неосознанно, потянулось к ней.       И в этом пространстве между ними — небольшом, но весомом — Сакура прошептала:       — Она всегда так делает. Моя мама. Моя тетя. Даже кузина. Они заставляют меня чувствовать себя какой-то дефектной. Будто любой мой выбор — ошибочный. Будто мне нельзя хотеть побыть одной, взять паузу или просто… захотеть чего-то другого. Словно это эгоизм.       Она помедлила.       — И самое страшное, что в какой-то момент я сама начинаю в это верить.       Голос Какаши прозвучал низко и твердо.       — Ты не дефектная.       Сакура сглотнула. Горло перехватило.       — Ты ведь совсем меня не знаешь.       — Верно, — согласился он. — Но я повидал кучу по-настоящему сломленных людей. Ты к ним не относишься.       Экран мерцал. Черно-белый поцелуй. Выстрел. Вой сирены.       И в это мгновение, окутанная теплом, тишиной и медленно подступающим чувством уюта, Сакура больше ничего не сказала.       Да в этом и не было нужды.       Потому что впервые за очень, очень долгое время —       Она чувствовала себя в безопасности.       Фильм закончился под меланхоличный аккорд струнных, и экран погас.       Какаши зашевелился первым — подался вперед с ленивым стоном, перехватил пульт и выключил телевизор. Затем поднялся, потягиваясь всем телом, отчего его позвонки глухо хрустнули, напомнив треск старого дерева в стенах дома.       — Мне нужно заглянуть в сеть и раскидать кое-какую работу перед сном, — пробормотал он. — Это не займет много времени. Ты как, нормально тут?       Сакура кивнула.       — Да. Почитаю, наверное, немного.       Какаши улыбнулся в ответ.       Как-то мягко. По-родному.       Затем он скрылся в коридоре, направляясь к себе в кабинет.       Как только его шаги затихли, Сакура шумно и протяжно выдохнула, словно до этого целый час сдерживала дыхание.       Шторм за окном перешел в мелкую изморось, но воздух всё еще казался плотным.       Весомым.       Заряженным той самой энергией, которая исходила вовсе не от погоды.       Она медленно поднялась и босиком побрела к своей холщовой сумке, копаясь в теперь уже беспорядочном ворохе покетбуков с загнутыми страницами и импульсивных копеечных находок из распродажных корзин. Она наугад вытащила одну из книг — какое-то фэнтези про оборотней, наверняка ужасное, — и прижала её к боку, направляясь к кухонному столу.       Какаши оставил над ним свет.       Одну из тех старых янтарных ламп, чей свет по цвету напоминал виски.       Когда она вошла, он уже сидел там: ноутбук открыт, у локтя едва заметно исходил паром термокружка.       На носу низко сидели очки для чтения.       Серая футболка слегка облепляла ключицы из-за дневной влажности.       Он выглядел… уютно.       И — черт возьми — чертовски привлекательно.       Не как те глянцевые, мрачные красавцы с обложек её романов.       А по-своему, неброско.       В деталях.       Легкая седая щетина на челюсти.       Едва заметный завиток волос у уха.       То, как небрежно и при этом притягательно его предплечья просто покоились на деревянной поверхности стола.       Он поднял взгляд, когда она вошла, и его губы тронула усмешка — в ней сквозило легкое ехидство, от которого у Сакуры перехватило дыхание.       — Раунд два? — спросил он, кивнув на книгу.       — Раунд два, — подтвердила она, присаживаясь на стул напротив.       Их колени под столом не соприкасались.       Но были совсем близко.       Она подогнула под себя одну ногу и открыла книгу.       Попыталась вчитаться.       Вот только она слишком остро чувствовала его присутствие.       Редкий стук клавиш.       То, как он переносил вес тела.       Как касался пальцем края своей кружки.       Как разминал плечи — привычным движением человека, который привык носить на себе вещи куда тяжелее обычного хлопка.       Он не разговаривал.       Не суетился.       Просто работал — тихо и сосредоточенно.       И время от времени — поднимал на неё глаза.       Всего на секунду.       Коротким мазком.       И никогда не задерживал взгляд достаточно долго, чтобы она могла поймать его на этом.       Она изо всех сил пыталась сосредоточиться на тексте, но строчки расплывались.       Что-то там про главного героя, который прижал свою истинную пару к дереву и угрожал укусить.       Уголки губ Сакуры дрогнули.       — Что-то смешное? — не поднимая глаз, негромко спросил Какаши.       — Ничего, — слишком поспешно отозвалась она. — Просто… забавный оборот речи.       — Вот как?       Тогда он наконец посмотрел на неё в упор.       И что-то изменилось — так неуловимо, что она едва успела засечь этот момент.       Изгиб его губ.       Блеск в глазах.       Взгляд, который отчетливо говорил: «Ты снова краснеешь, верно?»       Сакура кашлянула и слишком резко перевернула страницу.       — Ты невыносим, — буркнула она.       — Я ведь даже слова не сказал.       — Вот это и делает ситуацию хуже.       Он тихо и мягко рассмеялся.       Затем его взгляд снова опустился к экрану, и он продолжил печатать.       Но воздух между ними изменился.       Стал гуще.       Острее.       Словно то замершее мгновение, когда кто-то делает шаг навстречу —       и секундой позже касается твоей кожи.       Они просидели так довольно долго.       Только они вдвоем за столом в затихшем полумраке окутанной штормом ночи.       Он со своим ноутбуком.       Она со своей пошлятиной.       Два человека, у которых не было ни единой причины доверять друг другу, ни единого повода задерживаться —       и всё же никто из них не двигался с места.       Страницы переворачивались медленно.       А вот чувства — стремительно.       Где-то глубоко внутри неё что-то начало оттаивать.       Сакура сидела в кресле, поджав под себя ноги, с открытой, но заброшенной книгой.       Какаши сидел напротив, его ноутбук тоже был открыт, но уже забыт.       Они просто… разглядывали друг друга.       Свет лампы подчеркивал резкую линию его челюсти.       Он не брился пару дней. Сам он этого, скорее всего, даже не замечал, но эта легкая щетина лишь добавляла ему того самого необъяснимого шарма — чего-то расслабленного, опасного и не поддающегося описанию.       Она изучала изгиб его губ.       Длинные пальцы, замершие у клавиатуры.       Рельеф мышц под мягким, поношенным хлопком.       И затем — просто потому, что тишина внезапно стала слишком звенящей — она спросила:       — С тобой ведь часто флиртуют, да?       Его бровь медленно и с легким удивлением поползла вверх.       — Извини?       — Что слышал, — бросила она, делая вид, будто увлечена чтением.       Какаши фыркнул.       По-настоящему, искренне.       — Сакура, я живу у гравийной дороги в самой глуши. Единственное, что флиртует со мной в этих краях — это мое зеркало.       Она улыбнулась.       — Только не тогда, когда ты выбираешься в город.       — Я там едва успеваю задержаться, так что до флирта дело точно не доходит.       — Ни на секунду в это не поверю.       Он наклонил голову, глядя на неё так, будто у неё внезапно выросли рога.       — Ты расстроена?       — Что?       — Я чем-то обидел альфу? — Его губы тронула усмешка. Ироничная, но теплая.       Сакура с тихим щелчком захлопнула книгу.       — Наверняка где-то там какая-нибудь бедняжка сейчас плачется мамочке из-за тебя.       Он моргнул.       А затем заливисто расхохотался.       — Из тебя такой странный флиртующий субъект.       — Лучше быть странной, чем предсказуемой.       — О, а я и не флиртую, — буднично заметил он. — Я просто…       Она выжидающе приподняла бровь.       Какаши кашлянул, прочищая горло.       — …делюсь наблюдениями.       Она подалась вперед, опираясь подбородком на ладонь.       — И ты правда пытаешься убедить меня, что ты не из тех мужчин, кто любит флиртовать?       — Я не из тех, кто играет в игры с людьми, — ответил он тихо и весомо. — И уж точно не с чужими сердцами.       Атмосфера в комнате изменилась, как меняется погода во время шторма —       всё еще мягкая, но ставшая куда весомее.       Намереннее.       — А единственные слезы, которые мне нравится видеть, — добавил он мгновение спустя, — это в спальне.       Сакура моргнула.       — Оу, вау, — пробормотала она, качая базой головы. — М-да. Всё настолько плохо, значит?       Какаши выглядел абсолютно невозмутимым.       Более того, теперь он открыто улыбался —       так, словно уже выиграл этот раунд.       Она закатила глаза.       — Кто же знал, что за таким симпатичным лицом скрывается такое разочарование.       — Вот как? — протянул он, склонив голову, будто смакуя каждое её слово. — Значит, ты считаешь меня симпатичным?       Повисла пауза.       Сакура сузила глаза.       — Я считаю, что твое зеркало слишком уж сильно тебе льстит.       Он тихо рассмеялся, откидываясь на спинку стула.       — Ты ведь не стала отрицать.       — А ты не стал отрицать, что ты сердцеед.       — Я и не говорил, что это не так. — Какаши медленно улыбнулся. Как-то хищно, по-волчьи. — Я просто сказал, что не люблю играть в игры.       — Ага. Кроме тех, что в постели, судя по всему.       На это он ничего не ответил —       лишь продолжил изучать её своим фирменным, пристальным и молчаливым взглядом.       Словно заучивал её мимику.       Коллекционировал мелкие приметы.       Наблюдал за тем, как розовеют её щеки, как подрагивают губы,       как она сдерживает улыбку, которую отчаянно пытается от него скрыть.       Дождь на улице снова припустил.       Он захлопнул ноутбук.       — Ну так что, — произнес он, неторопливо поднимаясь со своего места, — каков твой вердикт, альфа?       Сакура моргнула.       — Что?       — Еще одну книгу? — спросил он, направляясь к кухонной зоне. — Что-нибудь помягче? Или мне продолжить читать вслух про то, как волки берут смертных дев в лесной глуши?       — Не искушай меня, — пробормотала она.       Он открыл шкафчик.       — Будешь чай?       — Чай?       — Это то, что я предлагаю эмоционально травмированным гостьям, когда изо всех сил пытаюсь их не соблазнить.       Она рассмеялась вопреки себе.       — Тогда ладно. Чай.       — Ромашка или мята?       — Удиви меня.       Он оглянулся через плечо и улыбнулся.       И в этот миг —       всего на долю секунды —       всё это перестало казаться шуткой.       Перестало быть подколкой.       Стало мягким.       Простым.       Настоящим.       — Я рад, что ты осталась, — негромко произнес он.       Она сглотнула.       Отвела взгляд.       И на какое-то мгновение       буря внутри дома       зазвучала куда громче той, что бушевала снаружи.       Чайник зашипел.       Дождь за окном сменился тихим шелестом.       Какаши молча поставил её кружку на стол и снова сел напротив, опустив руки на потемневшее дерево и откинувшись назад.       Вот только его взгляд…       Был прикован к ней.       Сакура обхватила пальцами теплую керамику.       Ей не было холодно, совсем нет,       но по коже всё равно пробежали мурашки.       Довольно долго ни один из них не проронил ни звука.       Затем —       он принялся лениво постукивать пальцами по столу.       Раз.       Два.       Три.       Она подняла глаза.       Он слегка наклонил голову.       — И что бы произошло дальше?       Сакура моргнула.       — Что?       — В одной из твоих пошлых книжек, — пояснил Какаши. Его голос звучал лениво, где-то на стыке веселья и подступающего жара. — Вот в этот самый момент. Эта буря. Это… — он неопределенно повел рукой между ними, — …напряжение. Что случилось бы дальше?       Её губы приоткрылись.       Она отвела взгляд, изо всех сил стараясь не улыбнуться.       — Я серьезно спрашиваю, — добавил он, будто это был совершенно обычный литературный диспут. — Ты у нас эксперт.       — Где там тот нож, который ты мне дал? — пробормотала она.       Он усмехнулся.       — В целости и сохранности. Как и ты сама.       Сакура шумно выдохнула через нос.       — Ну… в тех книгах, что я читаю… герои никогда не сдаются сразу.       — Да неужели?       Она качнула головой.       — Там всегда есть это перетягивание каната.       Упрямое противостояние.       Словесные дуэли.       Напряжение такое плотное, что им можно задохнуться. И вот это… — она указала на пространство между ними двумя пальцами, — …это было бы лишь самым началом как минимум недели едва сдерживаемой физической и эмоциональной прелюдии.       Какаши посмотрел на свои воображаемые часы на запястье.       — Не уверен, что у нас есть неделя.       Её улыбка на мгновение дрогнула.       — Да, — произнесла она после паузы. — Это… правда.       Тишина затянулась.       А затем она добавила тише — уже без прежней иронии:       — Странно, что от этой мысли мне становится немного грустно.       Взгляд Какаши смягчился.       — Нет, — мягко ответил он. Его голос звучал так тихо, словно эти слова предназначались исключительно ей одной. — Это не странно.       Он едва заметно подался вперед.       Ровно настолько, чтобы сократить ту крошечную, хрупкую дистанцию между ними.       — Я знаю, что мы вроде как незнакомцы, — сказал он. — Но мне чертовски нравится видеть тебя такой. Открытой. Доверяющей. Мне.       У Сакуры перехватило дыхание.       В комнате воцарился абсолютный покой.       Снаружи шептался ветер.       Внутри неё невидимая пружина сжалась еще сильнее —       будто кто-то проник под кожу       и осторожно потянул за нее.       И тут —       Уррр.       Её желудок издал отчетливое, громкое урчание.       Какаши моргнул.       А затем запрокинул голову и рассмеялся.       Искренне.       Громко.       Совершенно беззлобно.       Сакура застонала, закрывая лицо руками.       Он ухмыльнулся.       — Значит, ты всё-таки человек.       — Едва ли, — пробормотала она сквозь пальцы.       — Я мог бы соорудить тебе сэндвич, — предложил он с усмешкой. — Я тут практически филиал Сабвэя.       — У тебя есть тунец? — с каменным лицом спросила она.       — Исключено. Это было бы законным поводом для немедленного выселения из дома.       Она опустила руки и взглянула на него.       — Тогда мне с индейкой и привкусом сожаления.       — Сию минуту, — отозвался он, уже поднимаясь со стула.       После сэндвичей       — и того непринужденного смеха, что сопровождал их поздний перекус, —       Сакура откинулась на спинку стула и бросила взгляд на окно.       Дождь превратился в едва заметную морось,       небо снаружи посветлело, отливая серебром над мокрыми кронами деревьев.       — Думаю, я устрою пробежку, — как бы между прочим заметила она.       Какаши приподнял бровь.       — Пробежку?       — Ага. — Она поднялась, потягиваясь и вытягивая руки над head, отчего её суставы негромко хрустнули. — Наконец-то не льет как из ведра, а у меня полно энергии, которую нужно куда-то деть.       — И где именно ты собираешься бегать? — спросил он, прослеживая взглядом за её движениями. — По болоту?       — По твоей территории. Вдоль дороги. Да где угодно, лишь бы не сидеть на стуле.       Она подхватила пустую тарелку и отнесла её к раковине.       Какаши медленно отодвинул свой стул, скрестив руки на груди.       — Я ведь показывал тебе зал, верно?       Сакура замерла, так и не включив воду.       — Какой еще зал?       — Домашний спортзал. Я был уверен, что… — Он нахмурился, вспоминая. — А, нет, в первый день мы дошли только до гостевой комнаты.       Она повернулась к нему.       — У тебя есть домашний спортзал?       Он пожал плечами.       — Ничего особенного. Так, пара тренажеров, чтобы окончательно не одичать.       Он поднялся и жестом пригласил её идти за ним.       Они миновали кухню и двинулись по коридору, вглубь той части дома, которую она еще не успела исследовать. Их шаги глухо отзывались на деревянном полу.       Он коротко указал на одну из дверей:       — Это моя комната, —       после чего проследовал к самой последней двери в конце коридора.       Он толкнул её с тихим скрипом.       Внутри открылось чистое, отлично освещенное помещение:       простая стойка с весами, регулируемая скамья, ряды гантелей,       силовая рама для приседаний в углу       и беговая дорожка у дальней стены, к которой сбоку был прикреплен небольшой вентилятор.       Рядом с небольшим книжным стеллажом, наполовину забитым старыми журналами, банками из-под протеина и скакалками, лежал аккуратно свернутый коврик для йоги.       — Тут немногого, — раздался его непринужденный голос у неё за спиной, — но со своей задачей справляется.       Сакура сделала медленный шаг внутрь, моргая.       — У тебя есть рабочая беговая дорожка?       Какаши посмотрел на неё, приподняв одну бровь, и кивнул.       — Еще бы.       Она повернулась к нему, и в её глазах вспыхнула искра.       — Ладно, это впечатляет.       Он прислонился к дверному косяку.       — Не торопись. Всё в твоем распоряжении.       Её губы тронула улыбка.       — Спасибо.       С этими словами она направилась к своей сумке, переоделась в старый спортивный топ и выцветшие гимнастические шорты, собрала волосы, а затем босиком побрела обратно по коридору, минуя его дверь.       Она не стала заглядывать внутрь.       В этом не было нужды.       В зале было прохладно, вентилятор уже работал, и стоило ей ступить на дорожку, как её плечи опустились.       Одна миля, затем вторая.       Сначала медленный темп — её ноги вспоминали ритм движения, ритм, позволяющий выбивать из себя тревогу, бежать до тех пор, пока давление в груди не ослабеет и всё остальное не затихнет.       Слышны были только гул полотна и её собственное дыхание.       Чего она не видела — и о чем не могла знать — так это того, что Какаши молча стоял чуть дальше по коридору.       Не подглядывал. Не совсем так.       Просто слушал с легкой усмешкой мерный стук её ног.       Он улыбнулся про себя и вернулся в кабинет.       Гул беговой дорожки к этому моменту уже превратился в привычный фоновый шум дома — ровный ритм, похожий на стук дождя по жестяной крыше, постоянный и странно успокаивающий.       Какаши прислонился к краю кухонной столешницы, держа в ладонях остывающий кофе, а его взгляд полуфокусировался на пустоте.       Но когда он проходил по коридору к своему кабинету, чтобы взять документы, что-то на периферии зрения заставило его замерить.       Он замедлил шаг.       И там — через приоткрытую дверь спортзала — была она.       Сакура.       Бегущая.       Не бесцельно, не налегке, а так, словно вкладывала в это всю себя. Её шаги были уверенными и мощными, пятки чисто отрывались от полотна, а тело блестело от пота. Резинка шорт сидела низко на бедрах, майка была завязана узлом на спине, приоткрывая изгибы талии и глубокую линию позвоночника.       Мышцы едва заметно перекатывались под кожей — прорисованные, но не перекачанные, — словно она была высечена из тепла и силы воли.       Волосы были собраны в небрежный хвост, растрепанные пряди прилипли к виску. С каждым вдохом её губы приоткрывались, а брови были сдвинуты в тихой сосредоточенности.       Она выглядела целеустремленной. Изнуренной. Прекрасной.       Какаши выдохнул и отступил на шаг назад, чтобы его не поймали за разглядыванием.       «Ты, должно быть, блять, шутишь», — подумал он, проводя ладонью по лицу.       Она была чертовски великолепна. И она застряла здесь. Одна. Уязвимая. Ей больно. И при всём этом она умудряется улыбаться ему, шептала его совесть.       Он вздохнул, прижимая основание ладони к глазнице.       — Нет.       Она была пламенем, поэзией и полудиким инстинктом — и каждая клеточка его существа хотела потянуться к этому теплу. Но он слишком хорошо знал, что не стоит раздувать огонь, который ты не сможешь контролировать. Он провел слишком много времени во тьме, чтобы принять отблеск костра за надежное убежище.       К тому же — если бы парни увидели это, они бы с ума сошли.       Он прямо-таки слышал их голоса.       «То есть ты хочешь сказать, что она горячая, застряла у тебя и фанатеет по пошлым книжкам про монстров — а ты даже не попытался?» Обито бы уже швырнул полотенце и достал шампанское. «Скажи ей, что ты читаешь. Скажи, что готовишь. Сделай хоть что-нибудь». Генма бы хохотал, выпуская дым от сигары и называя его трусом. «Каши, ты сдаешь позиции, приятель. Ты стареешь».       Он слабо улыбнулся.       Стареет, возможно.       Но больше не совершает безрассудств. Больше нет.       Их уже не было рядом — кого-то забрала война, кого-то поглотило молчание, — а те немногие, кто остался, рассеялись, как звезды, которые видишь только тогда, когда небо становится абсолютно черным.       Где-то в коробке лежали фотографии — памятные вещи, которые он открывал нечасто.       Когда-то они были молодыми. Громкими. Опасными. Непобедимыми.       Он помнил, как они прыгали со скал в чужие воды, как истекали кровью на чужой земле, как смеялись до изнеможения. И ночи в одиночестве после всего этого — когда они уже сами толком не понимали, за что, собственно, сражаются.       Он отряхнулся от этих воспоминаний, как от дождя.       Какаши пошел по коридору к своей комнате, половицы под его шагами тихо поскрипывали. Ему нужна была чистая футболка, да и кое-какие бумаги он оставил прямо возле кровати. Ничего срочного.       Но тут —       Дверь напротив открылась.       Он поднял глаза.       Сакура вышла из спортзала — раскрасневшаяся и изнуренная.       Её грудь вздымалась и опускалась глубокими, удовлетворенными вдохами. Лицо горело, кожа блестела от пота, а глаза слегка затуманились от усталости.       Её ключицы поблескивали, а влажная тонкая ткань майки облепила тело, обрисовывая каждый изгиб словно вторая кожа.       Она выглядела как чертова богиня, вышедшая из эпицентра бури.       Она поймала его взгляд и улыбнулась — простой, усталой, искренней улыбкой. Без ухмылок и подколов. Просто… она. В это самое мгновение.       Какаши почувствовал, как у него перехватило дыхание.       «Жизнь слишком коротка, чтобы упускать возможности», — внезапно прозвучал в его голове голос Ямато.       Это были последние слова, которые тот произнес перед тем, как они его потеряли.       Какаши смотрел на неё в ответ.       И улыбался.       Но внутри?       Внутри он просто кричал.       Мне конец. Тотальный конец.       Когда она проснулась, в доме было тихо.       Дождь всё еще шелестел по стеклам, будто зацикленная колыбельная, но шторм утих. Тяжелая ярость непогоды сменилась мерным, убаюкивающим шумом.       Сакура моргнула, уставившись в потолок гостевой комнаты. Прохладный воздух приятно охлаждал её влажную шею. На мгновение она даже забыла, где находится — комната всё еще казалась немного чужой, слишком аккуратной, а кровать — слишком удобной.       И тут она услышала это:       Музыка.       Тихая, но отчетливая. Какая-то фанковая, соул-инструменталка негромко доносилась из гостиной.       А еще запах.       Боже, ну и запах.       Пицца. Попкорн с маслом. Чеснок. Томаты. Расплавленный сыр.       Такой аромат врезается в память с самого детства — уют и чистый кайф, завернутые в облако тепла из духовки.       Сакура зевнула и потерла лицо, спуская ноги с кровати. Рыться в сумке ей не хотелось — её прошлая футболка пропиталась потом после тренировки, поэтому она натянула первое, что подвернулось под руку на крючке в ванной.       Мягкая, слегка мешковатая меланжево-серая футболка.       Футболка Какаши.       Ворот был немного растянут, рукава подвернуты как надо, и от нее пахло им — кедровым мылом, летней грозой и едва уловимым шлейфом чего-то дымного, мужественного и теплого.       Она босиком пошлепала по коридору, шорты тихо шуршали при ходьбе, влажные волосы были собраны наверх.       Она свернула за угол как раз в тот момент, когда на экране телевизора замигали начальные титры какого-то фильма.       Какаши стоял на кухне. Наклонившись над стойкой, он небрежным и точным движением ножа резал пиццу, а на краю стола уже возвышалась миска с попкорном. Теперь он был в спортивных штанах, босой, его плечи были расслаблены. Теплый свет из духовки мягко очерчивал профиль его лица.       Он поднял глаза.       Замер.       Его взгляд на секунду скользнул вниз, оценивая то, как его футболка сидит на её фигуре.       — Ограбила мой гардероб? — спросил он, и уголки его губ дернулись.       — Ты сам оставил её в ванной, — она повела плечом. — Я решила, это намек на то, что её нужно украсть.       — Пожалуй, так и есть, — задумчиво произнес он, беря две тарелки.       Сакура наклонила голову, разглядывая это гастрономическое изобилие. — И что всё это значит?       — Киновечер. — Он переложил по куску пиццы на каждую тарелку и протянул одну ей. — Тут на HBO пару недель назад вышел новый фильм, я всё ждал момента, чтобы посмотреть.       — И что за жанр?       — Криминально-комедийный триллер из семидесятых.       Она моргнула. — Ты только что уместил четыре жанра в одно предложение.       — Амбициозное кино, — ответил он так, будто это всё объясняло. — Будешь смотреть со мной? Двери открыты. Я даже приготовил для тебя свежий нож.       Сакура фыркнула. — Не знаю. Мне кажется, ты слишком искушаешь судьбу.       — Да брось. — Он кивнул в сторону дивана и двинулся туда — так непринужденно, что не пойти за ним было невозможно. — Попкорн горячий. Диван удобный. И я обещаю даже не шутить над твоим гаремом альфа-оборотней.       Сакура мягко улыбнулась и опустилась на подушки рядом с ним.       — Мне снова звонил Обито, — добавил Какаши, устраиваясь поудобнее со своим пивом. — Он всё еще заблокирован. Провода оборваны, к западу отсюда небольшое наводнение. Так что пройдет еще день или два, прежде чем он сможет выдвинуться в нашу сторону.       Она кивнула. — Я так и думала. Дождь просто адский.       — Мне жаль, — сказал Какаши, не отрывая глаз от экрана, — что ты пропускаешь семейный сбор.       Она удивленно посмотрела на него.       — И что тебе пришлось застрять здесь с каким-то нелюдимым отшельником в глуши, — добавил он, ухмыляясь в банку с пивом.       Сакура на мгновение замолчала, а затем честно призналась:       — Если уж на то пошло? Я бы в любой день предпочла остаться здесь с тобой, чем там с ними.       Тишина между ними натянулась, словно замершее дыхание.       Её глаза округлились. — Прости. Это… это прозвучало странно?       Какаши спокойно пожал плечами и сделал еще глоток.       — Нет.       Секундная пауза.       — Ничуть.       Фильм был… нелепым.       Не то чтобы совсем плохим. Но костюмы персонажей были настолько в духе 1975 года, что буквально резали глаза. Яркие пиджаки. Широкие воротники. И усы, которые заслуживали отдельной строчки в титрах.       Комментарии Какаши тоже подливали масла в огонь.       Он не болтал без умолку, но когда открывал рот, то бормотал себе под нос, как полупьяный детектив с кучей обид и перочинным ножом в кармане.       Сакура чуть не подавилась газировкой, когда главный герой бросился бежать по крыше на туфлях с огромной платформой.       — Это сейчас триллер был или комедия? — прошептала она, из последних сил сдерживая смех.       Какаши ничего не ответил — он просто наглядно изобразил, как человек соскальзывает с крыши и ломает себе бедро, завершив пантомиму драматичным жестом «шмяк».       Она снова прыснула, сильнее зарываясь в плед, накрывающий её ноги. В груди разлилось тепло — и дело было не в газировке, не в попкорне и не в мерцании экрана. А в самом этом моменте. В том, что она сидела рядом с ним. Была здесь. Была собой.       Смех постепенно утих.       Гром ушел далеко в холмы, и худшая часть шторма осталась позади. Мир вокруг погрузился в сонную, умиротворенную тишину.       Снаружи дождь тихо постукивал по стеклам. Внутри дом казался изолированным от всего мира коконом. Фильм всё еще шел, но реплики героев уже едва долетали до сознания.       Предплечье Какаши покоилось на спинке дивана. Она чувствовала каждое движение его мышц, когда он слегка менял позу. От футболки, которая была на ней, исходил его запах, а в тишине комнаты отчетливо слышался его вздох или тихий смешок.       Она немного повернулась к нему, подобрав под себя колени.       — Можно спросить тебя кое о чем?       Он глянул на неё, слегка приподняв брови, но его голос прозвучал тихо и расслабленно:       — Конечно. Я, как открытая книга.       — А мне казалось, ты любишь скрытность, — подмигнула она, прищурившись.       — Ты меня растопила.       Она слабо улыбнулась и долго смотрела на него. Сине-белые блики от телевизора плясали на его лице. Волосы были взъерошены после того, как он в очередной раз запустил в них пальцы. Он выглядел довольным, спокойным — но при этом собранным. Внимательным.       — Тебе бывает одиноко? — тихо спросила она. — Ну… здесь? Совсем одному? Когда не с кем пофлиртовать, некому надоедать или просто поговорить? Какаши слегка наклонил голову. Он смотрел на неё так, как грозовой фронт смотрит на береговую линию — спокойно, сдержанно, возможно, даже с легкой нежностью.       — Я мог бы спросить тебя о том же, — ровно ответил он.       Сакура улыбнулась и пожала плечами. — Да. Наверное.       Он позволил тишине повиснуть между ними, прежде чем наконец кивнул и снова перевел взгляд на экран.       — Бывает. Иногда. Но это не… не то одиночество, от которого плохо. Оно привычное. Я знаю, чего от него ждать.       Эти слова зацепили её за живое. То, как он это сказал — без горечи, без оправданий. Просто… как факт.       Она медленно кивнула, подтягивая ноги еще ближе к себе.       Прошло еще несколько минут в тишине, а затем он тоже изменил позу, отчасти копируя её. Когда он заговорил снова, его голос стал еще тише.       — А теперь можно мне задать личный вопрос?       Сакура издала короткий смешок. — Учитывая, что вся моя драма бесцеремонно рухнула в твой дом, я съела твою еду и украла твою футболку? Да, думаю, это справедливо.       Он не улыбнулся сразу, но в его глазах появилось что-то более мягкое. А затем он спросил:       — Кто такой Даичи?       Имя упало внутрь неё со странным, глухим стуком. В горле мгновенно пересохло, плечи напряглись.       — И почему твоя мама вспомнила о нем? — мягко добавил Какаши.       Сакура сглотнула.       — Он… мой бывший, — произнесла она после долгой паузы. — Тот самый, которого вся моя семья упорно отказывается считать ходячей фабрикой красных флагов.       Какаши промолчал.       Сакура опустила взгляд на свои руки. — Мы были вместе долго. Слишком долго. Думаю, я оставалась с ним, потому что верила: если я буду сильнее стараться, если буду сильнее его любить, если достаточно исправлю себя… он перестанет пытаться меня сломать.       Желваки на челюсти Какаши дернулись.       — Но он не перестал. Изменял. Манипулировал. Выставлял меня виноватой во всем. И всё равно — до сих пор — моя мама… моя тетя… Они говорят о нем так, будто я потеряла какое-то сокровище.       — Ты ничего не теряла, — тихо сказал Какаши. Без колебаний. Без лишних прикрас.       Сакура подняла голову, слегка вздрогнув от того, сколько уверенности было в его голосе.       Он встретился с ней взглядом.       — Ты не теряла ничего хорошего, Сакура. Ты просто ушла от того, что было плохо.       Её губы приоткрылись. Никто и никогда не формулировал это для неё именно так.       Она кивнула один раз, затем еще раз, чувствуя, как перехватывает горло.       — Спасибо, — прошептала она.       Взгляд Какаши смягчился. — В любой момент.       Комнату освещали лишь вспышки фильма, который уже давно шел фоном, пока их разговор уходил всё глубже.       Сакура теперь полностью развернулась к Какаши на диване. Одну ногу она поджала под себя, другая слегка свисала, а пальцы ног едва заметно подергивались в такт какому-то невидимому ритму. Её плечо почти касалось его руки.       Воздух стал плотнее — но не давил. Это было похоже на тяжелое теплое одеяло. На что-то надежное и заземляющее.       Какаши шевельнулся, чтобы сделать глоток, и лед в его стакане тихо звякнул о стекло. Его голос прозвучал низко и с хрипотцой.       — Только неуверенные в себе мужчины испытывают потребность унижать других.       Губы Сакуры тронула улыбка — не то чтобы радостная, скорее похожая на слабое облегчение.       — Да уж. И не говори.       Она запустила пальцы в кончики влажных волос, не отрывая взгляда от собственных рук.       — Он ненавидел всё, что я делала. Чтение, писательство, задержки на работе, даже мои тренировки. Вечно твердил, что я впустую трачу время.       Какаши приподнял бровь, с тихим стуком опуская стакан на столик.       — Тогда зачем он вообще был с тобой?       Сакура посмотрела на него, блики от телевизора скользили по её скулам. Она слабо пожала плечами.       — Не знаю. Наверное… а зачем я была с ним?       Её голос стал еще тише.       — Почему я не ушла раньше?       Этот вопрос не требовал ответа. Она снова уставилась на свои ладони, закусив изнутри щеку, пальцы нервно переплелись на коленях.       — Я имею в виду, — добавила она, — Нельзя винить только его. Я тоже виновата.       Какаши сел чуть прямее, но перебивать не стал. Он ждал.       Кадык Сакуры дернулся, когда она сглотнула.       — Даичи всегда говорил, что я холодная. Бесчувственная, — тихо произнесла она, покачивая головой. — Что я провожу больше времени в вымышленных мирах, чем в реальном. Твердил, что, несмотря на всю эту эмоциональную чушь, которую я читаю… я просто скала. Но не в смысле опоры, а в смысле бесполезного булыжника.       Какаши моргнул.       Стакан замер у самых его губ.       Он опустил его обратно на столик, и на мгновение его лицо стало абсолютно нечитаемым. А затем:       — Ты здесь всего два дня с небольшим, — медленно произнес он, — и я могу сказать со всей определенностью: ты самый теплый и живой человек из всех, кого я знаю. До холода тебе как до луны.       Сакура уставилась на него.       А потом… она улыбнулась. Тихо. Мягко.       Настоящей, искренней улыбкой — непривычной, робкой и очень теплой.       — Спасибо.       Она смотрела прямо на него, не отводя глаз.       — Я не скучаю по нему. Правда, ни капли. И терпеть не могу говорить о нем. Я давно двигаюсь дальше. Просто… понимаешь, это эхо. — Она постучала двумя пальцами по виску. — То, что он говорил, всё еще иногда звенит внутри. Занимает место.       Какаши кивнул, встречаясь с ней взглядом.       — Да. Я понимаю.       Повисла долгая пауза. Спокойная, безопасная тишина.       Затем Сакура слегка наклонила голову и мягко спросила:       — А почему ты, собственно, спросил?       Он пожал плечами с привычной непринужденностью:       — Начинаю понимать, почему тебе так не хочется ехать на эту семейную встречу.       Сакура шумно выдохнула.       — Да уж, — пробормотала она. — Это как… зайти в комнату, полную людей, которые уверены, будто знают тебя лучше, чем ты сама. Будто ты обязана отыгрывать ту версию себя, за которую они цепляются уже добрый десяток лет.       Какаши хмыкнул, запустив пятерню в волосы.       — Звучит паршиво.       — Так и есть.       Еще одно тихое мгновение. В фильме сменился кадр — где-то за экраном кто-то закричал, но ни один из них не ответил на это взглядом, продолжая смотреть друг на друга.       — Можно я кое-что тебе скажу? — вдруг произнесла Сакура.       — Всегда.       Она замялась, но всё же озвучила мысль:       — Мне кажется… я никогда не чувствовала себя настолько собой, как прямо сейчас. — Она снова улыбнулась, нерешительно, но светло. — Сидя на твоем диване. В твоей футболке. Поедая попкорн и обсуждая порнуху про вампиров и свои душевные травмы.       Губы Какаши дрогнули в усмешке.       — Ну, мы определенно прошлись по всем ключевым жанрам.       Сакура рассмеялась.       — О да. По-настоящему разносторонний вечер.       Они оба раскраснелись от смеха, слегка захмелели от вина и уютно развалились на диване, словно ночь и не думала перетекать в утро.       Телевизор продолжал работать, но на него уже никто не обращал внимания — вполне хватало уюта от мерцающего света и фонового шума.       Сакура подогнула ноги, удерживая бокал с вином между пальцами. В её глазах заплясали озорные огоньки.       — Так, — сказала она, склонив голову набок. — Расскажи мне о своем самом ужасном свидании.       Какаши тут же со стоном откинул голову на спинку дивана.       — Пожалуйста, не заставляй меня вспоминать об этом.       Она покатилась со смеху, подалась вперед и хлопнула ладонью ему по груди.       — Ты обязан! Ты мой должник после того стихотворения про фонарик.       Но стоило её ладони коснуться его —       Плотное, осязаемое тепло.       Крепкая грудь, которую едва скрывал тонкий, поношенный хлопок кофты с длинными рукавами.       Мозг Сакуры на секунду закоротило, как заглохший мотор.       Господи Иисусе. Он был словно высечен из камня. И горячий. Буквально излучал жар.       Она чуть было не отдернула руку, но не хотела, чтобы это выглядело странно. Его грудная клетка мерно вздымалась под её ладонью.       Какаши скользнул взглядом вниз, на её руку, затем снова посмотрел ей в лицо. В его глазах мелькнуло что-то нечитаемое — но исчезло в мгновение ока.       — Ладно, сдаюсь, — выдохнул он с обреченным вздохом. — Худшее свидание.       Он сделал еще глоток вина.       — Годы назад. Приятель свел меня с девушкой, которая — о чем я, конечно же, не подозревал — оказалась стажером в PETA, обществе защиты животных.       Сакура едва не поперхнулась напитком.       — Да ладно.       — Серьезно.       — Скажи мне, что таких людей не существует.       — Еще как существуют, — сухо отозвался он. — И они осуждают тебя. За всё. За кожаные сиденья в твоем пикапе. За то, что ты заказываешь яичницу. За сам факт твоего существования.       Сакура уже согнулась пополам от смеха.       — Не-е-ет.       — Она всё свидание доказывала мне, что поедание мяса — это форма духовного насилия, и что коровы проливают слезы скорби на бойнях.       — Боже мой.       — Ну, я вел себя вежливо, понимаешь? Сказал, что уважаю её убеждения. Но также добавил, что вырос неподалеку от скотоводческих ранчо, и томленая грудинка — это чертовски сильный наркотик.       Сакура фыркнула, и вино едва не потекло у неё носом.       Какаши ухмыльнулся.       — В общем, мне показалось, мы пришли к миру. Я повез её домой. Конец истории, да? — Он покачал head. — Но не успел я заглушить мотор и открыть ей дверь, как она запрыгивает ко мне на колени. И достает из сумочки заячьи ушки.       Сакура моргнула.       — В смысле…       — Розовые. Пушистые. Такие откровенно шлюховатые заячьи ушки.       — О боже мой!       — И шепчет мне — цитирую: «Я хочу, чтобы ты вжарил в меня, как плохой, грязный хищник».       Сакура просто взвыла.       Она хохотала всем телом, из глаз покатились слезы, а бокал ходил ходуном в пальцах, рискуя выскользнуть.       — НЕТ.       — Клянусь своими собаками, — Какаши прижал руку к сердцу. — Ты же знаешь, я не осуждаю чужие кинки. Но тут у меня просто всё упало.       — То есть ты хочешь сказать, она пыталась разыграть роль травмированной жертвы-добычи?!       — Сакура, у неё там целая предыстория персонажа была прописана.       Сакура вытирала глаза, задыхаясь от смеха.       — Я дышать не могу.       — Я был в одном шаге от того, чтобы стать веганом, лишь бы сбежать оттуда.       Она в изнеможении откинулась на диванные подушки, продолжая тихо хлыстать со смеху.       — Это самый дикий трэш, что я слышала в жизни. Думаю, мне это не переплюнуть.       Какаши откинулся назад, явно довольный произведенным эффектом.       — Я искренне горжусь своими страданиями.       — И ты после этого еще с кем-то встречался?       — Я… взял паузу. — Он усмехнулся. — Очень долгую паузу.       Сакура улыбалась во весь рот, открыто и тепло, а её рука всё еще оставалась на его груди.       Они заметили это одновременно — но никто не поспешил отстраниться.       — Мне действительно это было нужно, — тихо пробормотала она.       Какаши посмотрел на неё.       — Да?       — Да. — Её глаза всё еще искрились, но взгляд стал мягче. — Посмеяться. Почувствовать себя… нормальной. В безопасности.       Он коротко кивнул.       — Хорошо.       Воздух вокруг словно замер — теплый, со сладким ароматом вина, густой от подступившего предчувствия чего-то большего.       Сакура опустила взгляд на свою ладонь и медленно убрала её, едва ощутимо проведя пальцами по его груди.       У Какаши перехватило дыхание — но лишь на секунду.       Какаши поднялся со стоном и усмешкой, собирая их бокалы.       — Ладно, алкоголик, — поддразнил он. — А как насчет тебя? Твое худшее свидание?       Сакура издала долгий театральный вздох, глубже зарываясь в диван.       — О боже мой. С чего бы начать.       Из кухни донесся его смешок:       — Всё настолько многообещающе?       Она крикнула ему вслед:       — Хуже. Ты пожалеешь, что это не выдумка.       Когда Какаши вернулся и протянул ей наполненный бокал, он снова плюхнулся рядом, выжидающе приподняв бровь.       — Ну давай. Просвети меня.       Сакура сделала приличный глоток, прежде чем начать.       — В общем так. Когда я училась в колледже, у нас был один предмет, где профессора намертво разбили нас на группы — ну, то есть одни и те же партнеры по проекту на весь семестр. К слову, это сущий ад на земле. Так вот. Одним из парней в моей группе был такой тощий парень, похожий на недокормленного солиста Backstreet Boys. Прямой пробор, серьги, блеск для губ — полный фарш.       Какаши скривился.       — Трагично.       Сакура авторитетно кивнула.       — Он постоянно заливал мне, что пишет музыку. И что я — его муза. Я не придавала этому значения. До тех пор, пока…       Она подняла указательный палец.       — Пока не начала находить у себя в рюкзаке диски.       — Да ладно.       — Серьезно, — округлила она глаза. — Настоящие "болванки" CD-R. И на каждом маркером было написано что-то вроде «Багровая роза (для С.)» или «Муза в лунном свете». Я подумала: ну ладно, у парня специфическое чувство юмора. — Она сделала еще один хороший глоток. — Но, Какаши, в некоторых песнях звучали имена других девушек!       — Погоди, что?       — Я знала эти имена! Девчонки из других групп. И тут до меня доходит: оу. Похоже, я у него не единственная муза.       Какаши уже тихо хрипел от смеха.       — Ладно, но, Сакура, это пока еще не свидание.       — Я не закончила.       Он откинулся назад, прижав руку к сердцу.       — После шестого диска он наконец-то позвал меня на свидание. И мне стало как-то неловко, понимаешь? Он не был плохим, просто… слишком интенсивным. И я согласилась, думая, что мы выпьем кофе или сходим в кино. Короче, проведем время без напряга.       Какаши моргнул.       — Сакура. Парень записал тебе шесть именных дисков. Это не «без напряга». Это уже ритуальная одержимость.       — Я знаю! — хохотала она. — В общем, он притащил меня в бывший склад в центре города — там внутри был такой маленький потрепанный бар, где выступали местные группы. Ну, чисто лоу-фай инди-тусовка.       Лицо Какаши вытянулось.       — О нет. Только не говори мне, что…       — О да. — Она ткнула в него пальцем, из-за чего вино в бокале выплеснулось на край. — Он и еще трое парней — подозреваю, его группа по совместительству с его сектой — выходят на сцену. Он достает микрофон из куртки. И я тебе блять клянусь — он начал петь. Мне.       Какаши покатывался со смеху, округлив глаза:       — У них там хореография была?!       — Полный фарш. С джазовыми движениями руками. Они синхронно складывали сердечки над головой. А в середине песни был проигрыш, где он перешел на речитатив. На грёбаный белый стих, Какаши!       Он согнулся пополам.       — Нет, нет, нет. Ты меня троллишь.       — Ни капли! Я ушла на середине сета. Даже второй песни дожидаться не стала.       — Хладнокровно, — выдавил Какаши сквозь смех. — Бедный ублюдок. И что же ты такого сделала, что он так поплыл?       Сакура моргнула, а потом просто пожала плечами:       — Я как-то раз случайно чихнула на его булочку.       Тут Какаши просто порвало.       Он запрокинул голову и зашёлся в громогласном хохоте, содрогаясь всем телом, так что дыхание перехватило в горле.       — Ты чихнула на его булочку?!       — Ага.       — И этого хватило?!       — Он сказал, это судьба.       Какаши смахнул слезу из уголка глаза.       — Прости. На его месте я бы женился на тебе прямо там. Чих от тебя? Да это же… как благословение Папы Римского.       Сакура фыркнула:       — Перестань.       — Я серьезно. Это не биологическая жидкость. Это святая вода.       Она уже смеялась взахлеб, сползая по подушкам дивана и напрочь забыв про вино. Его улыбка стала шире — более открытой, растерявшей всю привычную настороженность.       Живот Сакуры всё еще покалывало от смеха, бокал почти опустел, а щеки горели — и далеко не только от алкоголя. Уютное тепло проникало под кожу, расслабляя те натянутые струны в груди, о защите которых она даже не подозревала.       Правда, ей становилось слишком жарко. Из-за легкого хмеля и волн накатывающего смеха она потянулась, выпрямляясь, и потянула за край огромной футболки — его футболки.       Какаши наблюдал за её движениями. Его ленивый, полуприкрытый взгляд ловил каждый её сдвиг, словно это было самым естественным делом в мире. Одним плавным движением она стянула футболку через голову, оставшись в черной трикотажной майке в рубчик, которая плотно облегала изгиб её груди и линию ребер.       — Жарко? — спросил он низким, слегка осипшим голосом.       Сакура бросила футболку на спинку дивана и неопределенно повела плечом, решив не отвечать словами. Вино бурлило в её венах чистым озорством.       POV Какаши       Он смотрел, как она снова устраивается на диване, поджимая под себя длинные обнаженные ноги. Лицо раскраснелось, губы были слегка приоткрыты после вина и смеха. Его футболка осталась лежать позади нее, точно сброшенное знамя.       Ему следовало отвернуться. Он не стал.       Вместо этого он сделал медленный глоток пива, не отрывая взгляда от её шеи, и проследил за тем, как сжимается её горло, когда она допивала свое вино.       — Еще вопросы будут, киллер? — пробормотал он, и его голос прозвучал тихо, тягуче — так делятся секретами под раскаты далекого грома.       Сакура шутливо прищурилась, принимая вызов.       — Хм-м. — Она склонила голову, её глаза блеснули. — Хорошо. Какой у тебя был самый худший секс в жизни?       Какаши издал издевательски-театральный возглас возмущения и с грохотом поставил бутылку на столик.       — О боги, Сакура, — ахнул он, картинно прижимая руку к груди. — Я вообще-то богобоязненный человек.       Она покатилась со смеху, вытянув ногу и шутливо пихнув его голой ступней в голень.       — Ну конечно. Богобоязненные мужчины ведь именно так и поступают — зачитывают женщине вслух всю её коллекцию пошлой литературы. А потом еще и докапываются, почему её это заводит.       Он поднял палец, ухмыляясь:       — Прошу прощения, я никогда не спрашивал, почему тебя это заводит. Тут-то как раз всё очевидно. Я интересовался, есть ли во всем этом «да, альфа, жестче, альфа, укуси меня, альфа» хоть какой-то вменяемый сюжет.       Сакура закатила глаза.       — Мы уже прошли этап условностей, Хатаке. Так что колись давай.       Какаши с вздохом откинулся назад, потирая шею сзади.       — Ладно. Худший секс?       — Худший, — подтвердила она, направляя на него свой бокал.       Он усмехнулся, сделал еще глоток и отставил бутылку в сторону, прежде чем начать.       — Была как-то одна официантка, — заговорил он, и его взгляд стал задумчивым, но веселым. — Мне тогда было двадцать четыре. Молодой, глупый, самомнения выше крыши. Она зажала меня в подворотне за баром в Норфолке, где мы с парнями иногда зависали после работы.       Сакура так и подалась вперед:       — Секс в переулке?       Он поднял руку.       — В коридоре у черного хода. Я не настолько дикарь.       Она фыркнула.       — Короче, мы зажимаемся. Всё так сумбурно, хаотично, но неплохо. От неё пахнет вишневой водкой и крылышками. Она задирает юбку, и я думаю: ладно, может, выйдет весело. Но прямо посередине процесса — в самый разгар — повар открывает заднюю дверь.       Сакура уже закрыла лицо руками, умирая от смеха.       — Официантка визжит так, будто её режут, я вздрагиваю, сбиваюсь с ритма, а этот чувак просто стоит с тазом замороженных креветок в руках и смотрит.       Сакура задыхалась:       — Да ладно!       — О да, — загробным голосом произнес Какаши. — И ты думаешь, на этом всё? Как бы не так. Она машет ему рукой. Знаешь, так небрежно, двумя пальцами: «привет». И продолжает двигаться.       Сакура была уже практически в слезах, давясь вином.       — НЕ-Е-ЕТ!       — ДА! — ухмыльнулся Какаши. — И вот я стою и смотрю на этого парня, который смотрит на меня, пока я нахожусь внутри женщины, которая явно проворачивает это в данном коридоре далеко не в первый раз. А она начинает стонать еще громче, будто это, блять, какой-то перформанс. Я кончил исключительно на нервной почве.       Он сделал еще один приличный глоток.       — Месяца три потом не мог в тот бар зайти.       — Святое дерьмо, — выдавила Сакура, вытирая слезы. — Бедный ты травмированный человек.       — Чувак с креветками кивнул мне на выходе. По-моему, он мной гордился.       — Это еще хуже! — ахнула она.       Какаши лишь широко ухмыльнулся. Он поднялся и потянулся, рассеянно проведя рукой по прессу, а затем перевел на неё взгляд, в котором заплясали лукавые огоньки.       — Теперь я понимаю, почему ты сняла верхнюю футболку, — заметил он.       Сакура закатила глаза, хотя её щеки уже слегка порозовели от вина.       — От вина становится жарко.       — Тебе не нужно вино, чтобы быть горячей, Сакура.       Это заставило её осечься.       Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова. Лишь шумно выдохнула.       А Какаши — чисто из вредности — ухватился за край своей кофты и одним плавным движением стянул её через голову, оставшись в обтягивающей черной майке, которая подчеркивала четкий рельеф его груди и этих чертовых плеч.       Сакура уставилась на него. Нагло и в открытую.       Он сел обратно, едва сдерживая победную усмешку.       — Ну давай, киллер. Худший секс. Выкладывай.       Она моргнула. Раз, другой. Затем схватила бокал и сделала долгий глоток, явно выигрывая время.       — Вау, — произнесла она наконец. — Вариантов так много. Дай подумать.       Какаши поперхнулся пивом, одновременно закашлявшись и рассмеявшись.       — Нет, только не говори мне… — выдохнул он. — Ты? У тебя было настолько много плохих партнеров?       Она раздраженно и слегка самодовольно пожала плечами:       — Многие мужчины умеют только трепать языком. И, честно говоря, это просто жестоко — так тебя распалить, а потом облажаться.       — Пример? — сорвалось у него с языка одновременно с её фразой:       — Например…       Они осеклись и рассмеялись.       Сакура подалась вперед, упершись локтями в колени, бокал слегка покачивался в её пальцах.       — В общем, занимаюсь я в зале, — начала она, — и один парень, на которого я посматривала, начинает со мной флиртовать. В итоге берет номер. И где-то неделю идет жесткий флирт по переписке. В основном секстинг. Что, в принципе, ок — мне тогда не хотелось ничего серьезного.       Улыбка Какаши уже стала многообещающе-опасной.       — Но этот кадр, — продолжила она, подняв палец, будто рассказывала страшилку у костра, — просто не мог заткнуться насчет моей задницы. Расписывал абзацами. Поэмы сочинял! О том, как он возьмет меня сзади, какой у него огромный член, который не выскочит, даже если я буду дико двигаться, и как я забуду собственное имя. Весь набор.       Какаши прикрыл рот ладонью, его плечи мелко затряслись от смеха.       — И вот он приходит ко мне, — вела повествование Сакура. — Ну, парень милый, симпатичный. Поцелуи, прелюдия — нормально. Не шедевр, но сойдет, мы на одной волне. И вот доходит до дела.       Она выразительно приподняла брови.       — Мало того, что его размеры оказались далеки от заявленной рекламы — вообще мимо, — так он еще и постоянно выскакивал. А минуты через пять он вздыхает и просит меня просто сесть сверху. Ну я думаю: ладно, хрен с тобой, давай уже закончим это.       Она отпила вина и выдала финал:       — Я сажусь сверху. Делаю одно фрикционное движение. Он кончает. Моментально. После чего жутко смущается, собирает вещи и уходит.       У Какаши отвисла челюсть.       — Бедный, бедный парень, — прошептал он.       — Бедный он?! Бедная я! — Сакура указала пальцем на себя. — Ладно, размер — бог с ним, это не всегда приговор. Но вот этот пафосный треп, а потом побег с поля боя? Ты меня хотя бы доведи до оргазма, прежде чем поджать хвост и свинтить. Это же элементарная вежливость.       Какаши посмотрел на неё, и его веселость как-то улетучилась, уступив место сосредоточенному выражению. Словно он что-то лихорадочно подсчитывал в уме за этими своими сонными серыми глазами.       — Справедливости ради, — произнес он спустя секунду, — любой мужчина поймет, почему он кончил так быстро.       Сакура выгнула бровь.       — Да неужели? И почему же?       Какаши аккуратно поставил свой стакан. И посмотрел ей прямо в глаза.       — Потому что ты… невероятно сексуальна, — сказал он. — До безумия горячая. Сногсшибательная. И нет, не в этом отфотошопленном, вылизанном смысле. А как-то дико, по-настоящему. Ты подавляешь людей. Уверен, половина мужчин, прикасавшихся к тебе, едва помнили свои имена. Поцеловать тебя, не говоря уже о том, чтобы оказаться внутри… Да. Неудивительно, что он не сдержался.       Глаза Сакуры округлились. Краска мгновенно залила её щеки.       — Вау, — тихо выдохнула она. — Сколько ты вообще выпил?       Какаши подался чуть ближе и ухмыльнулся:       — Милая, даже не переводи стрелки.       Сакура рассмеялась, но было очевидно, что она смущена. Она попыталась спрятаться за своим бокалом.       — Я заставил знатока порно покраснеть, — объявил Какаши с видом победителя.       — Ничего ты меня не заставил, — буркнула она, улыбаясь в бокал.       — Да ты пунцовая.       — Ты мелешь чушь.       — Ты ведь сейчас думаешь об этом, верно? О том, какой горячей я тебя назвал.       Она запустила в него диванной подушкой.       Он поймал её. Легко и непринужденно.       И буквально на секунду пикировка оборвалась — они просто сидели в полумраке, освещаемые лишь мерцанием телевизора и мягким светом лампы, и смотрели друг на друга.       Смотрели чуть дольше, чем следовало.       Смотрели так, словно оба понимали: что-то неизбежно грядет.       Сакура встретила его взгляд — этот полуприкрытый, самодовольный прищур — и с силой захлопала ладонями по собственным щекам.       — Я не краснею, — отрезала она. — Это всё вино.       Какаши вздернул бровь.       — О как? Значит, виновато вино?       — Именно, — решительно закивала она. — У меня иммунитет. Меня невозможно смутить. Я же извращенка, забыл?       Это заставило его замолчать. Что-то едва уловимое, но вполне осязаемое изменилось в атмосфере комнаты.       Он слегка выпрямился. Несильно. Ровно настолько, чтобы по-настоящему вглядеться в неё. Голова его чуть наклонилась, брови едва заметно сошлись на переносице, словно он изучал невероятно притягательную картину.       — Да неужели? — промурлыкал он.       Этот низкий тон, казалось, прошил её кожу насквозь.       Улыбка Сакуры слегка дрогнула.       — Ну… я вообще-то тут пошлой литературой торгую, если ты подзабыл.       Какаши подался вперед — так неуловимо, что она почти не заметила движения. Его голос упал еще ниже, став бархатным, темным и тихим, а каждое слово плавно тянулось, как теплый дым.       — Это, должно быть, так сокрушительно…       — Что? — спросила она, искренне не расслышав его с первого раза, слишком дезориентированная тяжестью его взгляда, который скользнул к её губам и снова вернулся к глазам.       Он медленно протянул руку. Его пальцы легли под её подбородок, мягко приподнимая его вверх.       Сакура замерла.       Его рука была горячей. Мозолистой, но удивительно бережной. То, как его большой палец лег прямо под её нижнюю губу, казалось одновременно случайным и запредельно интимным.       — Ты читаешь все эти книги, — заговорил он низким, мягким, но обжигающим голосом, — у тебя в голове все эти грандиозные картины того, как всё могло бы быть…       Его глаза снова опустились к её рту. И задержались там на секунду дольше положенного.       — …а вместо удовлетворения, — продолжил он, и его голос струился как шелк над открытым огнем, — ты остаешься лишь пускающим слюни, плачущим созданием. Жаждущим. Разочарованным. Нуждающимся.       Эти слова буквально впивались в неё. Сказанные с абсолютной нежностью, но сочащиеся чистым вожделением.       А затем он издал негромкий звук. Короткий, вкрадчивый горловой звук, мягкий и одновременно первобытный.       Едва слышный вздох. Легкое цоканье языком.       — Так трагично, — прошептал он, — бедная ты моя, бедная малышка.       У Сакуры перехватило дыхание.       Вино в её жилах мгновенно превратилось в расплавленный металл.       Каждый нерв натянулся до предела.       Каждый сантиметр её тела пылал.       POV Какаши       Вот оно.       Момент, когда густой румянец жаркой волной разлился по её щекам, доходя до самых кончиков ушей и спускаясь к основанию шеи.       Её зрачки расширились — огромные, темные, они практически затопили собой всю зелень глаз. Ресницы дрогнули, словно она вообще забыла, как дышать, а губы приоткрылись, обнажая края зубов.       Она не просто покраснела.       Она вся светилась.       Пульс бешено колотился на шее, грудь под майкой вздымалась слишком часто, а руки застыли на коленях, будто она внезапно забыла, как ими управлять.       А её глаза.       Боги, эти глаза.       В них всё еще читался вызов, конечно. Это же Сакура, в конце концов. Но под этой маской? Там был чистый жар. Изумление. И капля отчаянного желания.       Он медленно и порочно ухмыльнулся, позволяя одному из своих клыков едва заметно блеснуть между губ. Уголки его глаз собрались в хитрые морщинки.       — Видишь? — сказал он, и его голос стал чуть легче, в него вернулись дразнящие нотки. — Значит, кто-то всё-таки может заставить тебя покраснеть.       Она не шевелилась.       Не моргала.       И даже не дышала — по крайней мере, в первую секунду.       Густой румянец так и остался гореть на её щеках, но теперь это была лихорадочная краска от чего-то гораздо более глубокого, чем обычное смущение.       Какаши позволил своей ухмылке слегка угаснуть — ровно настолько, чтобы этот момент не перерос во что-то чрезмерное. Ему не хотелось разрушать чары. Не тогда, когда они висели между ними, такие хрупкие и мерцающие, сотканные из тепла, дыхания и несказанных слов.       Поэтому он смягчился.       Позволил колкой насмешке перерасти в нечто медленное и интимное.       Он продолжал удерживать руку под её подбородком, и его большой палец один раз провел по линии её челюсти — едва ощутимо, словно прикосновение призрака.       — Вот оно, — промурлыкал он бархатным голосом. — Именно этот взгляд.       Сакура моргнула.       Всего один раз.       Но это было слишком красноречиво.       — Такой взгляд, будто ты хочешь укусить меня и сбежать в ту же секунду.       Его голос был низким. Размеренным.       Словно каждое слово отрывалось от какой-то тайной части его существа и ложилось, обнаженное и теплое, прямо ей на колени.       — Ты твердишь, что тебя ничего не проймет, — сказал он, и его палец скользнул — самую малость — вниз по её шее, прежде чем он убрал руку, заставляя её остро ощутить это внезапное отсутствие тепла. — Но ты краснеешь, когда я вижу тебя. По-настоящему вижу.       Её губы снова приоткрылись.       На шее судорожно дернулся кадык.       Она по-прежнему не проронила ни звука.       — И ты называешь себя извращенкой, — продолжил он, наклоняясь еще ближе, так что его колено почти касалось её колена под столом, — но дело ведь не только в пошлости, верно? Не только в грязных текстах, доминировании или трахе.       Он склонил голову, снова ловя её взгляд и опуская голос до едва различимого шепота, словно втирал грех прямо в её кожу.       — Дело в поклонении. В медленном развале на части. В самой мысли о том, что кто-то может поставить тебя на колени, даже не повысив голоса.       Пауза.       Тишина после его слов оглушила, как раскат грома.       Её дыхание изменилось. Стало едва заметным, но куда более глубоким.       — Тебе нравится предвкушение, — прошептал он. — Эта тягучая тоска. Сдерживание.       Он снова выдержал секунду, а затем добавил самым мягким, почти невесомым тоном:       — Тебе нравится быть настолько желанной… чтобы тебя смаковали.       POV Сакура       Она отчетливо чувствовала, как пульс отдается в губах.       Пальцы на коленях сжались в кулаки. Она даже сама не заметила, как это сделала.       Всё её тело превратилось в сплошное противоречие: изнутри обдавало жаром, но по коже то и дело пробегали мурашки. Вино дарило обманчивую устойчивость, но от его голоса и этих слов голова кружилась до тошноты.       Боги. Его голос.       Дело было даже не в том, что он говорил, а в том, как он это делал. Словно произносил заклинание. Выдавал тайну. Касался её кожи одним лишь выдохом.       Она не могла выдавить из себя даже жалкое подобие колкости. Во рту пересохло.       Ей был виден и этот блеск в его глазах, и напряжение в плечах — то, как он сдерживался, ничуть не меньше неё самой.       Ошибиться было невозможно.       Они стояли на самом краю. На грани этого безумного притяжения, оба делая вид, будто пламя еще не жжет их заживо.       Сакура сглотнула и очень тихо произнесла:       — Не надо… не говори со мной так.       Какаши приподнял бровь.       — Как «так»?       Она сильнее сжала бедра. С силой прикусила внутреннюю сторону щеки.       — Как будто ты знаешь.       Он улыбнулся. Медленно. Бережно. Точно такая же зубодробительная мягкость, в которую была завернута чистая опасность.       — Я знаю.       А затем он поднялся.       Не резко. Не драматично. Но у неё в груди всё равно всё сжалось от этого движения.       Он наклонился, чтобы забрать пустые бокалы, и произнес — так легко, так буднично, что у Сакуры перехватило дыхание:       — Если я не знал этого раньше… то теперь знаю наверняка.       Он повернулся и направился в сторону кухни.       А Сакура так и осталась сидеть, пылая, чувствуя, как вибрирует каждая клеточка её кожи, и крепко сжав бедра, словно в молитве. Она отчаянно пыталась вспомнить, какой сейчас вообще год.       Какаши не стал сразу нарушать воцарившуюся тишину. Ни после своих слов, ни после того, как лицо Сакуры сделалось мягким и совершенно нечитаемым.       Но затем… он снова улыбнулся.       Не самоуверенно. Не хитро.       Нежно.       Этой сокрушительной мягкостью, от которой у неё внутри всё равно всё переворачивалось от сладкого жара.       Его голос прозвучал низко и тепло, когда он отошел от раковины, опустив бокалы на столешницу с негромким стеклянным стуком.       — Ну что ж, — произнес он, запуская руку в свои подернутые сединой волосы, — если ты меня извинишь…       Он снова посмотрел на неё — и от этого взгляда у неё перехватило горло.       — …уже поздно. И если я останусь здесь и продолжу на тебя пялиться…       Еще одна короткая заминка. Его глаза буквально на долю секунды опустились к её губам и задержались там.       — …боюсь, я могу наделать глупостей.       Сакура замерла, зависнув где-то между судорожным вздохом и желанием закричать. Она отчаянно попыталась нащупать хоть какую-то почву под ногами, чтобы разрядить эту плотную, как свинец, атмосферу.       — Это каких еще глупостей? — спросила она, откидываясь на спинку дивана с напускным подозрением. — Зарежешь меня, что ли?       Какаши рассмеялся.       Боги, как же он рассмеялся — открыто, в полную силу, и всё его лицо мгновенно осветилось этой улыбкой.       Но почти сразу же этот прилив веселья сменился чем-то более тихим. Тяжелым. Серьезным.       Он поскреб пальцами затылок, отведя взгляд куда-то в сторону.       — Меньше всего на свете, — заговорил он, и его голос заметно упал, — мне хотелось бы, чтобы ты решила, будто я прикидываюсь милым и обходительным только ради того, чтобы оказаться между твоих ног.       Воздух в комнате словно сгустился. В горле у Сакуры встал ком.       — Я ни разу об этом не подумала, — честно ответила она.       Какаши повернул голову, снова намертво привязывая её к месту своим взглядом. В груди у неё всё ощутимее вибрировал мелкий ток.       — В смысле… — добавила она, лукаво изогнув бровь, — …не то чтобы я была против.       Повисла тишина. Всё та же тягучая, уничтожающая тишина.       А затем губы Какаши медленно растянулись в улыбке. Широкой. Дерзкой.       И чертовски опасной.       Но всё, что он сказал, было:       — Доброй ночи, киллер.       А затем повернулся, медленно и спокойно, и пошел по направлению к коридору.       POV Сакура       Она добрую минуту после его ухода неподвижно смотрела на дверь.       Всё её тело ломило.       Но не от боли.       От напряжения.       Она залезла в кровать с таким чувством, словно плыла по воздуху.       Конечности казались невесомыми.       Мозг был напрочь взорван.       А внутри…       Внутри всё горело.       Она легла, уставившись в темный потолок гостевой комнаты и крепко сжав пальцами край одеяла.       И это не прекращалось.       Мысли путались и наплывали одна на другую:       То, какими теплыми были его глаза.       То, как от его голоса кожа покрывалась мурашками, словно её обдало самым краем открытого пламени.       То, как он выглядел, когда стоял там — широкая грудь, крепкие руки, эта майка, облегающая его тело словно вторая кожа.       И то, что он наговорил.       «Тебе нравится быть настолько желанной… чтобы тебя смаковали».       «Ты читаешь все эти книги, а вместо удовлетворения ты остаешься лишь пускающим слюни, плачущим созданием».       «Бедная ты моя, бедная малышка».       Боже.       Сакура сильнее сжала бедра под одеялом, в тщетной надежде, что это хоть как-то поможет. Не помогло.       Она всё еще чувствовала его запах от хлопковой футболки, которую аккуратно сложила возле кровати.       Она всё еще видела этот жар в его глазах, когда поддразнивала его.       И что хуже всего —       Она отчетливо ощущала, как откликнулось её тело.       Не просто на его слова.       На него самого.       Какаши.       Мужчина, который жил в полном одиночестве на самом отшибе гравийной дороги.       Мужчина, который починил её машину, налил ей виски и смеялся над её историями.       Мужчина, который умел слушать.       Который не давил.       И который видел её насквозь.       Она всматривалась в темноту и едва слышно прошептала самой себе:       — …Мне конец.       Она так и не смогла уснуть.       Как бы она ни ворочалась.       Как бы ни взбивала подушку и ни куталась в одеяло.       Какой бы темной и тихой ни была комната — если не считать глухого завывания ветра за окнами и редкого поскрипывания старого, оседающего в ночи дома, —       Тело Сакуры наотрез отказывалось расслабляться.       Стоило ей закрыть глаза, как она снова слышала его голос. Низкий. Бархатистый. Вползающий в её сознание податливым дымом.       «Ты читаешь все эти книги… а вместо удовлетворения ты остаешься лишь пускающим слюни, плачущим созданием».       «Бедная ты моя, бедная малышка».       Боги.       Она резко и шумно выдохнула, перевернувшись на спину. Майка неприятно липла к груди от пота и этой удушающей утренней духоты.       Это был сущий ад.       Она тихо застонала и села на постели, потянувшись к сумке у прикроватной тумбочки. Пошарив в полумраке, её рука наткнулась на один из покетбуков, который она еще не успела прочесть, — третью часть в какой-то серии. Что-то там про альф, клятвы на крови и истинные связи по запаху.       Она раскрыла книгу.       Может, капля пошлости поможет ей наконец отключиться.       Она читала добрый час.       И разумеется — ведь вселенная её просто «обожает» — книга вышла ровно на ту самую сцену. Сцену заявления прав. Альфа просыпается и обнаруживает, что женщина сидит на его бедрах с ножом в руке. Он рычит, перехватывает её за запястье и одним рывком подминает под себя. Нож с грохотом отлетает в сторону. Он намертво прижимает её руки к полу. Впивается зубами в шею. Трахает её со всей яростью. Выговаривает ей, сколько ночей подряд он чувствовал запах её течки и сходил с ума от вожделения. Как сильно он хотел её присвоить. Что в следующий раз он будет растягивать удовольствие. Но сейчас? Сейчас это наказание.       Сакура тяжело сглотнула. Бедра судорожно сжались.       «Вместо удовлетворения…»       Слова Какаши снова ворвались в её голову. Низкие. Понимающие. Этот голос. Это лицо. То, как он смотрел на неё, когда сжимал пальцами её подбородок — словно видел её до самого донышка. Словно он всё знал.       Она швырнула книгу обратно в сумку так, будто та её укусила.       Сердце бешено колотилось. Соски затвердели под тонкой тканью майки. Внизу живота невыносимо тянуло, трусики стали влажными от возбуждения, а всё тело сковало таким сильным напряжением, что она невольно заерзала на простынях.       Я что, серьезно собираюсь мастурбировать в доме этого мужчины?       Она закрыла глаза. И снова услышала Какаши:       «Бедная ты моя, бедная малышка…»       Из её горла вырвался тихий стон.       Одна рука поднялась к груди, сжимая её, дразня и потирая сосок через тонкий трикотаж. Вторая рука — абсолютно без её разрешения — скользнула вниз по животу, забираясь под резинку пижамных шорт.       Пальцы тут же встретили обжигающее тепло и тягучую влагу.       Она принялась медленно, едва касаясь, ласкать клитор. Легко. Ровно настолько, чтобы внутри всё натянулось. Её бедра непроизвольно подались вверх.       А затем она отчетливо представила это — его руку на своем подбородке, его губы так близко, его полуопущенные ресницы и этот взгляд, полный голодного желания.       Сакура прикусила губу и задвигала пальцами быстрее. Свободной рукой она сжала сосок, выгибаясь на матрасе. Оргазм был уже совсем близко, на расстоянии одного вдоха.       Но тут —       Она замерла.       Резко отдернула руку.       Позволяя этому напряжению выжигать её изнутри. Позволяя этой тянущей тоске разрастаться еще шире.       Дыхание стало прерывистым. Она мертвой хваткой вцепилась пальцами в простыни.       А затем сделала это снова.       Опустила руку вниз.       Нашла пальцами клитор.       Стала ласкать себя с нарастающей, отчаянной потребностью —       И снова остановилась.       Каждый раз, когда она подходила к самому краю, она насильно срывала себя с него.       Отказывая себе.       Отказывая.       Отказывая.       Эта томления была настолько острой, что ей казалось, она вот-вот закричит.       Вместо этого она перевернулась на бок, намертво зажав ладони между бедер.       Всё её тело гудело, как оголенный провод под током. Кожа горела от дикой, запредельной чувствительности. А в ушах с издевательской, кристальной четкостью продолжало звенеть:       «Бедная ты моя, бедная малышка».       Она всматривалась в темноту широко открытыми глазами. Пальцы судорожно сжались под подушкой.       И впервые за очень долгое время она не понимала, в чем нуждается сильнее —       в разрядке…       или в спасении.       Именно это давление и заставило его очнуться.       Не буря за окном. Не скрип старого дома.       А вес — мягкий, соблазнительный, обжигающе тяжелый — на его бедрах.       Его сознание моргнуло раз. Другой.       А затем кристальная ясность вошла в него, подобно медленному лезвию.       Что-то теплое коснулось его шеи.       И тут он почувствовал это.       Холод. Сталь.       Нож.       Тот самый, что он сам ей отдал.       Он открыл глаза.       В комнате царил полумрак, сквозь жалюзи пробивался лунный свет.       Этот вес на нем — Сакура — сидела верхом на его бедрах, обхватив его ногами. Майка, которая была на ней, намертво облепила тело, словно вторая копия кожи, насквозь промокшая от жара, пота или чего-то среднего между ними.       Лезвие тускло блеснуло там, где оно упиралось ему прямо под челюсть.       Но в его груди шевельнулся вовсе не страх.       Это был голод. И тягучая тоска.       Лицо Сакуры казалось диким.       Волосы растрепаны, ресницы отяжелели, кожа пылала румянцем.       Её зрачки были расширены на весь глаз, став почти черными.       Губы приоткрылись, словно она никак не могла перевести дыхание.       Он не шевелился.       Ждал.       Затем она открыла рот. Её голос был тихим шепотом. Дрожью. Молитвой.       — Ты можешь это сделать?       У него перехватило дыхание.       Он сглотнул, чувствуя, как кадык упирается в сталь у горла.       — Сделать что, бедная моя малышка?       Нож дрогнул.       Всё её тело ходило ходуном — как натянутая до предела струна, словно этот безумный момент был последним, что у неё осталось.       — Сделай мне хорошо, — прошептала она.       Ох, блять.       He выдохнул, медленно и глубоко, и издал низкий горловой звук. Тёплый, нежный. Словно она была чем-то таким, что следовало одновременно беречь и уничтожать в равной степени.       Он поднял руки. Не для того, чтобы остановить её. Не для того, чтобы отобрать нож.       Просто чтобы коснуться.       Он провел ладонями вверх по мягким внешним линиям её бедер.       Медленно. Благоговейно.       Ощущая эту дрожь под её кожей.       Поднялся выше, к талии, к округлым изгибам её ягодиц.       Затем он сел.       Лезвие последовало за его движением, едва заметно скользнув вверх вместе с ним.       Она не вздрогнула. Не отстранилась.       Просто продолжала смотреть на него — сломленная и отчаянно нуждающаяся.       Он подался ближе, едва касаясь её губ своими.       — Ты сама знаешь, что могу, — промурлыкал он.       И после этого поцеловал её.       Не спеша.       Не жадно.       Медленно.       Глубокое, ленивое скольжение губ по губам.       Бархатный жар, общее дыхание и бесконечное терпение.       Она издала хрупкий, ломающийся стон и качнулась навстречу ему. Нож в её руке задрожал, и Какаши почувствовал, как лезвие немного отошло от его горла.       Он тут же воспользовался этой возможностью.       Одна его рука переместилась с её талии на её запястье. Он мягко перехватил его. Она всё еще сжимала нож, но он не стал вырывать оружие. Он просто удерживал её руку на месте.       И прошептал прямо ей в губы:       — Держи его здесь, милая.       У неё перехватило дыхание.       То, как она сейчас выглядела…       Пунцовые щеки.       Капельки пота на лбу.       Влажные, искусанные поцелуями губы.       Стеклянные, невидящие глаза, словно он уже наполовину утянул её сознание куда-то за пределы реальности.       Пульс Какаши бешено колотился.       Он знал этот взгляд. Боги, как же он его знал.       Ожившая фантазия, которая содрогалась прямо у него на коленях. Сон, от которого ни один мужчина не посмел бы добровольно проснуться.       И по этому жару на её лице,       по этой тягучей влаге, которая ощущалась даже сквозь её трусики, прижимаясь к нему,       он знал всё.       Он уже был внутри её головы.       Уже полностью разрушал её.       И при этом он её еще даже не трахнул.       Он поцеловал её снова.       И еще раз.       Горячее, неторопливое давление, его язык сплетался с её.       Руки на её теле.       Лезвие у его горла.       Её тихие стоны, подпитывающие что-то первобытное и хищное внутри него.       Под ней он был твердым как камень. Но он по-прежнему не торопился.       Потому что она сама попросила. Она сама пришла к нему.       И теперь он собирался показать ей, что это значит —       быть единственным мужчиной,       которому позволено видеть её такой.       Она всё еще сидела на нем верхом, нож подрагивал у его шеи, но она больше не держала его как угрозу.       Она цеплялась за него как за спасательный круг. Словно если она отпустит хоть что-то, то окончательно разлетится на куски.       И, возможно, так бы оно и было.       Он спустился поцелуями к её челюсти, к изгибу шеи — поначалу медленно и благоговейно, пока его зубы не прикусили кожу. Пока её бедра резко не подались вниз, а из горла не вырвался прерывистый, задыхающийся стон.       Он укусил. Не настолько сильно, чтобы оставить след — пока что, — но достаточно, чтобы заявить свои права. Чтобы сказать: «Я здесь. Я держу тебя. Отпусти себя». Еще один поцелуй в уголок её рта, мимолетное касание языком её губы, а затем…       — Иди сюда, — прошептал он, и его голос стал совсем низким, темным и полным жара.       Одна его рука скользнула под край её майки, медленно подталкивая ткань вверх, дюйм за дюймом. Сакура послушно подняла руки.       Он стянул её через голову.       И когда её обнаженная грудь оказалась залита лунным светом, он тихо выругался сквозь зубы:       — Блять.       Он не стал спрашивать разрешения. Не колебался ни секунды.       Просто подался вперед и провел языком по одному соску.       Она издала такой звук, словно внутри неё что-то окончательно надломилось.       Он начал сосать — медленно, голодно, обхватив губами затвердевшу вершину, и её пальцы со сдавленным криком запутались в его волосах.       Его член пульсировал так сильно, что это причиняло почти физическую боль.       Он отстранился с влажным звуком; его грудь тяжело вздымалась и опускалась в такт тому, как её бедра терлись о его пах.       Затем он перешел ко второй груди. Язык. Губы. Зубы.       Снова поцелуй. И еще раз.       И снова.       Он просто не мог остановиться.       Она уже задыхалась, дрожа так сильно, что ему пришлось крепко перехватить её за бедра, чтобы удержать на месте. Её трусики были насквозь мокрыми — он отчетливо чувствовал этот лихорадочный, скользкий жар каждый раз, когда она опускалась всем весом на его натянутые боксеры.       Он поцеловал её, втягивая её нижнюю губу, и отстранился ровно настолько, чтобы прошептать прямо ей в рот:       — Видела бы ты сейчас свои трусики.       Еще один поцелуй.       — Они просто полностью разрушены.       Его ладонь скользнула вниз, очерчивая внешнюю сторону её бедра, а затем переходя на внутреннюю.       Её ноги судорожно сжались вокруг него.       — Хочешь, чтобы я сделал тебе хорошо? — промурлыкал он.       И одновременно с этими словами       его ладонь скользнула под её трусики.       Он нашел обжигающую, промокшую насквозь влагу её плоти,       очерчивая её складки с мучительной медлительностью.       Вверх. Вниз.       Долгое, тягучее скольжение пальцев по клитору и обратно.       У него самого перехватило дыхание.       — Боги.       Он застонал это, уткнувшись ртом в её шею.       — Ты просто подарок.       Она тихо всхлипнула. Выгнулась.       Он поцеловал её снова — долго, глубоко, заставляя тонуть в этом поцелуе, —       и принялся мягко тереть пальцами её клитор по плотному кругу.       — Ты хоть знаешь, каким счастливчиком я себя сейчас чувствую? — выдохнул он. — Знаешь, что я думал о тебе весь день?       Её стон завибрировал у него во рту,       когда она сильнее навалилась бедрами на его руку.       Мокрая.       Истекающая влагой.       Он снова опустился губами к её груди,       втягивая её в рот, глухо стоня прямо в её кожу.       Его рука заработала быстрее.       Её бедра качались.       Лезвие всё еще парило у его шеи — её хватка слабела, —       но ему было плевать.       Абсолютно плевать.       Он бы с радостью истек кровью ради этого.       Он оторвал рот от её соска, мазнул поцелуем по челюсти и произнес.       Низко.       Грязно.       — Хочешь знать, что я хотел сделать с тобой на диване раньше?       Она замерла.       Вся сжалась вокруг пустоты.       — Я хотел перевернуть тебя, — прошептал он, — уткнуть это красивое личико в подушки, оттянуть твои бедра назад и трахать тебя ртом до тех пор, пока ты не умоляла бы меня остановиться.       Сакура застонала так громко, что он почувствовал этот звук собственным позвоночником.       — Я хотел стащить эти трусики зубами, — продолжал он, пока пальцы вращались на одном месте, — и раздвинуть твои бедра так широко, чтобы твои колени не переставали дрожать.       Его пальцы опустились ниже, дразня самый вход,       а затем снова вернулись к клитору, опять медленно и нежно — просто чтобы посмотреть, как она вздрагивает.       — Я хотел слышать каждый звук, который ты издашь, когда мои пальцы будут в твоей киске, а мой рот — на твоем клиторе. Я хотел, чтобы ты скакала на моем лице, пока не закричишь.       Она уже задыхалась.       Тёрлась о него.       Была так близко.       Он целовал её так, словно голодал долгие годы.       И, возможно, так оно и было.       Её кожа горела и блестела от пота, грудь тяжело вздымалась, бедра дрожали вокруг его талии —       и боги, она была такой мягкой в его руках.       Такой дикой, горячей и полностью его в эту секунду.       Какаши промычал ей в губы и отстранился всего на дюйм, едва задевая их своими.       — Ближе, — прошептал он.       Она пододвинулась вперед у него на коленях, раскрасневшаяся и потерявшая дыхание,       и его палец скользнул ниже —       подушечка потянулась сквозь скользкий жар между её ног.       — Ближе, — повторил он, и его голос звучат низко, завлекающе.       Она снова подалась вперед —       и его палец погрузился внутрь.       Он застонал прямо там — утробно, хрипло, —       прижимаясь своим лбом к её лбу, пока его рука оставалась твердой и медленной, продвигая палец глубже.       — Вот так, — выдохнул он. — Прямо туда. Идеально.       Её губы коснулись его в дрожащем поцелуе, когда он продвинулся еще глубже,       слегка сгибая палец — медленно и намеренно, — нащупывая эту сладкую, нежную точку внутри неё.       Их лбы оставались прижатыми друг к другу.       Её пальцы запутались в его волосах.       Он целовал её — открыто и неторопливо —       и двигал рукой внутри неё.       Основание его ладони с каждым движением нажимало и терлось о её клитор —       давления было ровно столько, чтобы заставить её содрогаться.       Её бедра начали двигаться — ритмично и отчаянно, —       а дыхание срывалось на крошечные, жалобные всхлипы прямо у его губ.       — Ты так чертовски приятно ощущаешься, — прошептал он, опускаясь поцелуями к её челюсти. — Такая, блять, хорошая.       Ее стоны надломили что-то в нем —       что-то первобытное и одновременно трепетное.       Он целовал её шею,       прикусил кожу чуть ниже уха,       а затем снова перешел к её груди — водя языком, задевая зубами, втягивая соски губами.       Она выгибалась навстречу его рту и плакала, называя его по имени.       Когда движения её бедер стали быстрее, обретая отчаянный ритм,       он прошептал: «Держись, милая»,       и добавил второй палец.       Она судорожно вздохнула —       этот звук был чем-то средним между удушьем и криком, —       и её бедра намертво сжали его бока.       Какаши слегка изменил положение руки,       двигаясь глубже, регулируя давление,       используя ладонь, чтобы сильнее прижиматься к её клитору.       Этот угол выжигал каждый нерв внутри неё, заставляя изнывать от тоски с каждым новым толчком.       Она дрожала.       Была вся в поту.       Тёрлась о него по плотным, отчаянным кругам.       И он просто не мог оторвать от неё взгляда.       Её глаза были широко открыты.       Стеклянные.       Зрачки затопили всё вокруг.       Нижняя губа была зажата между зубами,       а румянец спустился до самой груди — сияющая, великолепная.       — Нетерпеливое маленькое создание, — промурлыкал он,       и его голос лился шелком, пока пальцы работали внутри неё.       — Так сильно нуждаешься во мне, верно, бедная моя малышка?       Она тихо застонала, а затем быстро закивала,       волосы упали ей на лицо, рот был приоткрыт,       и Какаши тихо, обожающе выругался.       — Тебе хорошо? — спросил он,       хотя прекрасно знал ответ —       он чувствовал, как сжимаются её стенки,       как она уже пульсирует вокруг его пальцев,       балансируя на самом краю, словно волна, готовая вот-вот обрушиться вниз.       — М-хмм, — простонала она,       и её бедра заработали еще яростнее.       — Покажи мне.       Он продвинул пальцы еще глубже.       — Покажи мне, насколько тебе хорошо, милая.       Это было всё.       Её тело резко подалось вперед —       бедра задрожали, рот приоткрылся в сдавленном крике, —       и оргазм накрыл её подобно цунами,       выбивая весь воздух из лёгких.       Она снова и снова с силой тёрлась о него, пока волны разрядки перекатывались через неё;       грудь тяжело вздымалась, тело то каменело, то содрогалось в судорогах,       прежде чем окончательно растаять в его руках.       Её лоно пульсировало вокруг его пальцев,       заливая его руку влагой.       Она стонала его имя так, словно это была молитва,       исповедь,       грех.       Какаши крепко держал её всё это время.       Целовал её рот, её щеку, её шею.       Шептал:       — Вот так… позволь этому случиться, милая… именно так.       И когда она наконец обессиленно рухнула на него,       задыхающаяся и затуманенная,       пока его пальцы всё еще оставались внутри неё, а член мучительно пульсировал под её весом —       он посмотрел на неё так, словно она была божеством.       Словно она только что разрушила до основания каждую стену, которую он когда-либо возводил.