Часть 2

      Он все еще не убрал руку из промежутка между ее бедер.       Влажная, горячая и пульсирующая вокруг его пальцев, Сакура дрожала на его коленях — дыхание было прерывистым, тело раз за разом обдавало жаром.       Но то, что заставило его замереть — что полностью его обездвижило, — это ее взгляд.       Широко распахнутый, затуманенный и прикованный к его глазам, словно она не могла отвернуться, даже если бы захотела.       Ее бедра покачивались короткими, деликатными движениями, инстинктивно и медленно, ровно настолько, чтобы его пальцы продолжали поддразнивать призрак ее угасающего оргазма. И ее глаза — боги, ее глаза — опустились от его взгляда к его губам, задержавшись там на мгновение дольше, чем нужно.       А потом она его поцеловала.       Мягко. Протяжно. Едва уловимо, как вздох.       Шепот нежности, нужды и чего-то более опасного, зарождающегося внутри.       Она отстранилась, совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы сделать судорожный вдох, — и ее пальцы вплелись в его волосы, а тело задрожало. И сорвавшимся стоном она прошептала:       — Пожалуйста… пожалуйста, трахни м…       Он не дал ей закончить.       Он рванулся вперед, его губы врезались в ее губы в поцелуе, который, казалось, расколол воздух, выбивая дыхание из ее груди. Она едва не повалилась навзничь, ловя ртом воздух, — но он перехватил ее, рьяно обхватив рукой за талию, чтобы подмять под себя.       Атмосфера изменилась.       Комната теперь пульсировала чем-то более темным, тягучим, глубоким.       Какаши навис над ней, его член так сильно напрягся сквозь боксеры, что это причиняло боль. Он снова поцеловал ее — буквально поглощая, — прежде чем переместиться к ее уху и прикусить мочку зубами.       А затем, низко и хрипло, прямо в ухо:       — Что ты хочешь, чтобы я сделал, милая?       Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на нее, — волосы растрепаны, дыхание хриплое, голос — чистый грех.       Затем он улыбнулся.       Этой самой улыбкой. Медленной, порочной и понимающей, словно он только что решил полностью уничтожить ее и собирался наслаждаться каждой секундой.       Он опустил руку вниз, обхватил себя — свой толстый, тяжелый член — и лениво провел по нему один раз; головка уже поблескивала от смазки.       — Когда в последний раз, — медленно произнес он, — тебя так выкручивали, прижимали и подчиняли?       Сакура содрогнулась — трепет был настолько сильным, что ее пальцы судорожно вцепились в его грудь.       Какаши поднял ее колени вверх и развел их в стороны, раскрывая ее полностью — так широко, что ее соки блестели в приглушенном свете, ее лоно было мокрым и томящимся, капли стекали по изгибу ягодиц.       И она почти сжалась, почти попыталась прикрыться —       Но он остановил ее.       Одной рукой придерживая свой член, а другой сжимая ее бедро, он посмотрел прямо ей в глаза, опуская головку вниз… и медленно провел ею по ее клитору.       Она ахнула.       Он отстранился, слегка постучал по ее набухшему узлу нервов, затем провел ниже — по самой щелке, собирая ее влагу — и снова поднялся выше, очерчивая круги вокруг клитора.       Влажные звуки заполнили пространство между ними, заглушая их дыхание.       — Из-за тебя здесь такой беспорядок, — пробормотал он голосом, похожим на бархат, протянутый по углям.       Затем он едва заметно подтолкнул головку внутрь.       Сакура жалобно застонала.       И он снова вытащил его, дразня клитор, пока его большой палец поднялся выше, чтобы потянуть за сосок, сжимая его ровно настолько, чтобы ее спина выгнулась дугой.       Его ухмылка стала шире.       — Мне проявить к тебе милосердие? — спросил он, дразня головкой члена, а в его голосе сквозила шелковая угроза.       — Как думаешь, ты должна заслужить право быть моей… — он провел кончиком вниз и снова вверх, нажимая уверенно и медленно, — или мне просто взять это?       Она практически вибрировала, ее бедра дрожали, дыхание перехватило.       — Боги, — простонала она, — пожалуйста — возьми, возьми, возьми…       И как только последнее слово сорвалось с ее губ, Какаши толкнулся вперед.       Одним мощным, плотным движением.       Он погрузился в нее — глубоко, медленно и полностью, — и они застонали вместе, их голоса слились в один единый звук расплавленного облегчения и благословенного сокрушения.       Ее стенки обхватили его, тесно, идеально и мокро, и Какаши едва не лишился рассудка.       Его голова опустилась.       Руки сильнее сжали ее бедра.       И в низком, опасном хрипе мужчины, который ждал слишком долго, он прорычал:       — Моя.       В тот момент, когда он погрузился в нее —       В тот самый момент — когда его член вошел внутрь, толстый и тяжелый, а этот рык — «моя» — вырвался из его груди, как что-то древнее, первобытное —       Перемена произошла мгновенно.       Какаши больше не был тем умным, поддразнивающим одиночкой с мягкими руками и нечитаемой улыбкой.       Он превратился в того самого властного, дикого альфу, о котором она когда-либо читала в своих самых пошлых, лихорадочных книгах.       В каждую грязную страницу, которая когда-либо сводила ее с ума.       Он был всеми ими вместе взятыми и даже больше — живым, грубым и настоящим, — его член пульсировал внутри нее, растягивая ее широко, глубоко, доводя до предела чего-то первобытного.       Она чувствовала, как ее тело уступает ему, как ее лоно сжимается вокруг него, словно способное удерживать его там вечно. Каждый чувствительный нерв внутри нее пел от его невероятных размеров и давления.       А потом его рука потянулась к ее лицу.       Его ладонь бережно обхватила ее челюсть, но его глаза — боги, его глаза —       Темные. Повелевающие. Вопрошающие без слов.       Как далеко?       Как сильно?       Как глубоко он может зайти?       У нее перехватило дыхание.       Она кивнула — едва заметно, отчаянно, — и его взгляд потемнел, став совсем диким.       Его ладонь сильнее сжала ее лицо, пальцы жестче обхватили челюсть, и его средний палец скользнул ей в рот. Ее губы раскрылись инстинктивно, приветствуя, нуждаясь — и подушечка его пальца надавила на ее язык, влажная, твердая, удерживающая ее на месте.       Затем он отвел бедра назад —       И резко вогнал их обратно.       Без предупреждения.       Без нежности.       Только толстая, карающая головка его члена, бьющая по каждому чувствительному месту внутри нее. И снова. И снова. Звук сталкивающихся тел разносился по комнате, резкий и неумолимый. Ее стоны обрывались между толчками — высокие, голодные, сорванные.       Его рука удерживала ее лицо — заставляя держать глаза открытыми, пока с ее губ, обхвативших его палец, капала слюна, стекая по подбородку и собираясь у горла. Он прогнул ее еще сильнее, трахая еще жестче.       Звук был непристойным — влажным, отчаянным и настолько порочно хорошим, что она не могла дышать. Крик вырвался из ее горла, наполовину от боли, наполовину от восторга, и она извивалась под ним, превратившись в один сплошной оголенный нерв.       Ее глаза закатывались.       Резкий толчок — его член снова вошел внутрь, глубже, сильнее.       Еще один палец протиснулся ей в рот.       Он схватил ее за подбородок влажными, требовательными пальцами и слегка встряхнул ее голову.       — Смотри на меня, — прорычал он, вбиваясь в нее резкими, грубыми толчками. — Смотри на меня, пока я беру это.       Она смотрела.       Она просто не могла иначе.       Его глаза были черными от голода, а мелькнувший оскал, когда он улыбнулся, заставил все ее тело затрепетать.       — Запомни то, что принадлежит мне, — пророкотал он и снова толкнулся до самых яиц.       Он наклонился ближе — его лицо находилось всего в паре дюймов от ее лица, так близко, что он видел слезы, скопившиеся на ее ресницах, ее расширенные зрачки, раскрасневшиеся щеки и искусанный рот.       Он крепче сжал ее бедра, фиксируя ее раскрытой перед собой, и произнес:       — Каждый дюйм твоего тела принадлежит мне, чтобы прогибать, ломать и боготворить. Чтобы раскалывать надвое и собирать заново. Ты понимаешь?       Он втерся в нее, пока говорил это, его член выгнулся вверх и надавил — сильно надавил — прямо в то самое сокрушительное, идеальное место внутри нее.       В глазах у нее помутилось.       Еще один толчок.       И еще один.       — Ты понимаешь, бедная моя малышка? — спросил он снова, дыхание было горячим, а голос представлял собой смесь бархата и рычания.       Его бедра покачивались короткими движениями, удерживая ее на самом краю.       Сакура застонала, упираясь в его пальцы, попыталась что-то сказать, но его рука протиснулась глубже в ее рот — трахая ее и там тоже, — отчего она тихонько поперхнулась, слюна потекла сильнее, а глаза затуманились.       — Я не расслышал, — сказал Какаши с издевательской мягкостью —       А затем он просто перестал сдерживаться.       Больше никаких поддразниваний.       Больше никакого растягивания времени.       Он вбивался в нее — грубо, заявляя свои права, собственнически, каждым толчком втискивая ее все выше по кровати. Изголовье скрипело. Ее бедра ходили ходуном. Ее стоны перерастали в жалобные всхлипы и крики, похожие на молитву.       И когда она кончила — когда оргазм наконец взорвался внутри нее —       Все ее тело выгнулось дугой.       Голова откинулась назад, позвоночник напрягся, рот освободился от его пальцев ровно на столько, чтобы закричать:       — Да! Да, да — я понимаю — да — о Боже…       Она кончала бурно, дико, словно стихийное бедствие, и все же — все же — Какаши не останавливался.       Он удерживал ее.       Продолжал трахать прямо сквозь оргазм.       Заставляя ее чувствовать это снова, снова и снова, пока ее голос не охрип, а тело не забилось в судорогах.       А затем, с рыком, он подался назад, обхватил свой член — влажный, набухший и подергивающийся —       И кончил, оскалив зубы.       Густые, горячие струи пролились на ее живот, грудь, горло — маркируя ее. Клеймя ее.       А Сакура…       Сакура не могла пошевелиться.       Не могла думать.       Все ее тело гудело от этого. Дрожало от этого.       И Какаши наклонился, поцеловал ее так мягко, что у нее снова все заныло внутри, и прошептал:       — Вот и умница.       Она все еще дрожала, когда он наклонился и поцеловал ее.       Медленное, благоговейное прикосновение губ к ее раскрасневшейся щеке, виску, пульсирующей жилке.       Его член, тяжелый и влажный, покоился на нижней части ее живота, слегка подергиваясь даже после извержения.       Его дыхание было немного неровным.       Пальцы все еще сжимали ее бедра.       Но ее разум больше не был затуманен.       Он был ясным.       Пропитанным голодом.       Расплавленная боль между ног все еще пульсировала, и хотя она все еще переводила дыхание, вид его семени — густо разлитого по ее груди, пачкающего соски и стекающего на живот — пробудил в ней что-то темное и безрассудное.       Что-то первобытное.       Собственническое.       Смелое.       Прежде чем Какаши успел отстраниться, она потянулась рукой между ними и провела кончиками пальцев по тем следам, что он оставил на ее коже.       Густое и теплое.       Клеймящее ее.       Она поднесла пальцы к своему рту — медленно, намеренно.       Какаши замер.       А Сакура?       Сакура облизала их дочиста.       Ни на секунду не разрывая зрительного контакта.       Ее губы обхватили собственные пальцы, язык чувственно прошелся по ним, пока она тихонько стонала от этого вкуса, и самообладание Какаши рухнуло.       Его член мгновенно дернулся против нее.       Его глаза расширились и потемнели, челюсть сжалась, пока она слизывала остатки с одного пальца и тянулась за добавкой.       Она размазала его по своей груди, по ключицам, вниз, между грудей.       — Из-за тебя здесь такой беспорядок, — пробормотала она голосом, хриплым и сорванным от секса, от ощущения власти, от нужды. — Ты сам это сказал…       Она слизнула густую полосу от грудины вверх до самого большого пальца.       — Иди и прибери за собой.       И боги — Какаши сорвался с места.       Его рот врезался в ее грудь, руки крепко сжали ее бедра, когда он снова прижал ее к постели, слизывая и впитывая семя с ее кожи. Его язык следовал по дорожке, которую она оставила, — горячо и жадно, — и Сакура ахнула, выгибаясь под ним, ее пальцы запутались в его волосах, удерживая его там.       Она снова была мокрой.       Насквозь.       Пульсирующей и ненасытной.       — Хочешь еще? — прорычал он приглушенным голосом, слегка прикусывая ее грудь, пока его язык очерчивал круг вокруг соска.       — Мне нужно еще, — выдохнула она.       Он поднял голову — губы припухшие, лицо раскрасневшееся, взгляд затуманен страстью.       Его член уже снова затвердевал, дергаясь у ее влажных бедер.       — Жадная девочка, — пробормотал он, придвигаясь ближе, чтобы поцеловать ее в губы — поцелуй был размашистым, глубоким, со вкусом соли, жара и того хаоса, который он только что устроил. — Тебя только что затрахали до беспамятства, а ты все еще умоляешь?       Сакура жалобно застонала и обхватила ногами его бедра, прижимаясь к нему снизу вверх.       — Ты сказал, что я грязная, — прошептала она, целуя его челюсть, щеку и снова рот. — Так приберись. Уничтожь меня снова. На этот раз жестче.       Какаши застонал и прикусил ее нижнюю губу.       Затем он опустил руку вниз, направляя себя —       И одним порочным, скользящим движением снова вошел в нее.       Они оба застонали.       И на этот раз?       На этот раз контроль перехватила Сакура.       Она вонзила ногти в его плечи и подалась бедрами вверх навстречу его толчкам.       Она прижалась своей грудью к его груди, их пот и его семя смешивались между ними.       Ее зубы нашли его шею.       Ее стоны были громкими, повелевающими, горячо балансирующими на грани удовольствия и власти.       — Да… трахай меня так… глубже… да… да, Какаши…       Он застонал так, словно она вырывала душу из его груди.       — Забирай его, — прохрипел он у ее кожи. — Забирай весь, до конца… не останавливайся…       — Тогда отдай это мне! — огрызнулась она в ответ, сильнее сжимая ноги вокруг него, подстраиваясь под это давление, растяжение и непристойное трение. Какаши зарычал.       Одна его рука запуталась в ее волосах.       Другая скользнула между их телами — его пальцы принялись потирать ее клитор быстрыми, грязными круговыми движениями.       Она закричала.       Звук разнесся по всему дому, отдаваясь в балках потолка, и Какаши стал вбиваться еще сильнее.       — Черт… черт… ты такая узкая так… посмотри на себя…       Сакура выгнулась, ее голова откинулась назад, одна рука вцепилась в его ягодицу, чтобы притянуть его глубже, другая комкала простыни.       А затем — очередная волна —       Ее тело натянулось как струна, и оргазм обрушился снова — ослепительный, — на этот раз вырвав судорожный всхлип из ее горла, когда ее лоно сжалось вокруг него так сильно, что он зарычал ей в шею и снова кончил.       Горячо.       Глубоко.       Бесконечно.       Они дрожали вместе.       Дышали вместе.       Рухнули на постель вместе.       И когда дрожь утихла, Какаши отстранился ровно настолько, чтобы увидеть ее раскрасневшееся, затуманенное, сияющее лицо под собой.       — Ты сумасшедшая, — тяжело дыша, выдохнул он, все еще оставаясь внутри нее, все еще пульсируя. — Ты просто, блять, абсолютно сумасшедшая.       Сакура хрипло и хмельно рассмеялась.       — Ты первый начал.       Он ухмыльнулся.       И снова поцеловал ее.       Она проснулась с ощущением, будто способна пробежать марафон.       Каждый нерв все еще искрился. Бедра приятно поднывали. Губы были припухшими и чувствительными. Кожа хранила память о его хватке, его дыхании, его рту — повсюду.       И каким-то образом она чувствовала себя невероятно живой.       Нет — зажженной изнутри.       Она пошевелилась под простынями и бросила взгляд направо.       Какаши спал без задних ног. Одна рука закинута над головой, другая лениво припрятана под подушку, рот слегка приоткрыт, волосы растрепаны так, словно во сне он сразился с богами и победил. Взмахи его обнаженной груди были медленными, тяжелыми, размеренными.       Он выглядел как грех во плоти. Как удовлетворение в его самом первозданном виде.       И он полностью уничтожил ее.       Прижал, выкрутил, подчинил… затрахал так, будто она безраздельно принадлежала ему.       Сакура прикусила губу, тело снова обдало приятным покалыванием от одних только мыслей об этом.       Боги, он был просто чем-то невероятным.       Но даже несмотря на то, что ноги ныли, а внутренняя сторона бедер все еще пульсировала, ее разум бурлил. У нее было слишком много энергии, чтобы лежать смирно. Поэтому она слегка поцеловала его в плечо, выскользнула из-под одеяла, натянула майку с шортами и босиком направилась по коридору в домашний спортзал.       Беговая дорожка запустилась с мерным жужжанием.       И она побежала.       Жестко. Быстро. Сосредоточившись на ритме своего дыхания, взмахах рук и стуке собственного безумного восторга.       Но примерно через час атмосфера в воздухе изменилась.       И когда она подняла глаза — сердце и без того бешено колотилось — в дверном проеме стоял Какаши.       Без футболки.       В одних боксерах.       Волосы растрепаны, на челюсти легкая щетина.       Выглядел как воплощение секса.       Ее палец автоматически потянулся к кнопке «СТОП».       Он переступил порог.       Она спрыгнула с дорожки.       — Привет, — выдохнула она, улыбаясь как идиотка, раскрасневшаяся от нагрузки — и от кое-чего совсем другого.       Он подошел к ней, медленно, расслабленной походкой. Его глаза скользнули по ее телу, жадно и безмятежно. Он остановился перед ней, помолчал секунду, а затем наклонился и поцеловал ее.       Мягко.       Так медленно и протяжно, что это выбило из нее почву сильнее, чем все, что было прошлой ночью.       Когда он отстранился, у нее кружилась голова.       — Привет, — пробормотал он, голос все еще был хриплым ото сна и плотным.       Они постояли так какое-то время, их дыхание смешивалось.       А затем —       Он пошевелился.       Одним быстрым движением он подхватил ее за талию, ее ноги оторвались от мата с коротким удивленным писком, и прижал ее к стене. Его рот снова накрыл ее губы, теперь более горячо, грубее. Язык, зубы и нужда. Одна из его рук уже скользила к ее заднице, сжимая — заявляя права — на нее снова.       Она простонала ему в рот:       — Какаши…       Он не дал ей закончить.       Его свободная рука уже пробиралась под пояс ее шорт, преодолевая резинку, жадно и нетерпеливо.       — Подожди… дай мне сначала принять душ, — тяжело дыша, произнесла она ему в губы, пытаясь оттолкнуть его запястье. — Я только что бегала… я вспотела…       Он слегка шлепнул ее по руке, убирая ее.       — Думаешь, мне не плевать? — пробормотал он.       А затем он развернулся — сделал несколько шагов через комнату — и усадил ее на скамью для жима лежа. Ни капли колебания.       У Сакуры перехватило дыхание.       Он опустился на колени между ее ног.       Руки уперлись в ее бедра. Рот оставлял дорожку поцелуев вверх по внутренней стороне ее ноги — медленно, впитывая вкус ее пота, кожи, жара от ее усилий.       — Ты такая горячая, — пробормотал он.       — Я грязная, — настаивала она, наполовину смеясь, наполовину смущаясь.       Он прикусил ее за бедро и зарычал.       — Порочная, — поправил он. — И мне это нравится.       Она открыла рот, чтобы поспорить — и в этот момент он зацепил пальцами края ее шорт и стянул их вниз.       Воздух с шумом покинул ее легкие.       Какаши локтями раздвинул ее ноги, устроился так, словно владел этой землей, на которой стоял на коленях, и посмотрел на нее снизу вверх. Его взгляд переместился с ее раскрасневшегося лица вниз, на ее поблескивающую киску.       Затем снова обратно.       Он ухмыльнулся.       Провел одним пальцем — мягко — по ее клитору.       — Как там твоя киска, милая? — пробормотал он.       Она содрогнулась, щеки порозовели.       — Немного побаливает, — призналась она.       Его улыбка извилась медленно и темно.       — Позволь мне принести свои извинения.       И затем он поцеловал ее клитор. Всего один раз.       Мягко.       Затем лизнул — длинным, теплым, прожорливым движением, от которого ее бедра дернулись.       Сакура ахнула:       — Какаши… Он не остановился.       Его рот двигался против нее, медленно и намеренно, язык очерчивал круги, подталкивал, пил. Затем присосался так сильно, что она вскрикнула, прижав одну руку ко рту, а другой вцепившись в скамью.       Он скользнул пальцем внутрь.       Она застонала.       — Ты такая, черт, узкая, — прорычал он, голос был приглушен ее телом.       — Ты грязный извращенец, — прошептала она, приподнимаясь, чтобы посмотреть на него сверху вниз.       Он взглянул на нее из-под ресниц — мокрый подбородок, раскрасневшиеся щеки, припухшие губы, ухмылка.       — Грязный, — согласился он. — Скажи это еще раз.       Затем он раздвинул ее еще шире большими пальцами и буквально затрахал ее своим языком.       Глубоко.       Быстро.       Влажно.       Сакура вскрикнула. Ее руки судорожно искали хоть какую-то опору — хоть что-нибудь — и нашли его волосы. Она двигалась прямо на его лицо, ее бедра качались в отчаянном ритме, преследуя пик.       И когда она кончила?       Это был поток.       Дрожащая, ловящая воздух и лепечущая что-то бессвязное, ее бедра сжались вокруг его головы, тело содрогалось так, словно ее выжимали досуха.       Какаши не останавливался.       Он застонал прямо в ее киску, словно ее вкус был самим блаженством.       Когда он наконец отстранился — облизывая губы, рот влажный, лицо раскрасневшееся, — он поднялся по ее телу и поцеловал ее, нежно и протяжно.       — После пробежки ты на вкус еще слаще, — промурлыкал он, демонстрируя свою дьявольскую ухмылку.       У Сакуры перехватило дыхание.       — Ты сумасшедший, — прошептала она.       — Тебе это нравится, — ответил он низким и самодовольным голосом.       И ей действительно нравилось.       Боже упаси — ей это безумно нравилось.       Солнце было уже высоко, когда они наконец добрались до душа — хотя никто из них не удосужился проверить время. Сакура, все еще тяжело дыша после инцидента на скамье для жима, прислонилась к Какаши, когда они вошли в его ванную. Пар уже начинал заполнять выложенное плиткой пространство, затуманивая зеркало и закручивая края ее влажных волос.       Его душ был огромным — открытая, теплая серая плитка повсюду, встроенная скамья вдоль одной стены, тропический душ сверху и дополнительные форсунки за стеклом. Никакой шторки. Только простор и тепло.       Он повернул ручки, и вода с шипением ожила, окутывая их паром. Сакура первой шагнула под струи, тихонько постанывая от тепла и откидывая шею назад. Когда Какаши присоединился к ней, она не стала ждать. Она повернулась и поцеловала его — горячо, открыто, медленно, — ее пальцы запутались на его затылке. Затем она отстранилась и мягко подтолкнула его к скамье.       — Садись.       Он подчинился. Вода стекала по его shoulders. Его темные глаза следили за каждым ее движением, пока она садилась к нему на колени, снова облизывая губы, прежде чем обхватить его подбородок пальцами.       — Могу я спросить тебя кое о чем? — промурлыкала она, голос был плотным от жара.       Его глаза слегка сузились, вглядываясь в ее лицо.       — Конечно.       Она позволила этому моменту повиснуть в воздухе. Затем мягко, опасно произнесла:       — Как ты относишься к… альтернативным ласкам сзади?       Какаши моргнул. Его губы расплылись в медленной, понимающей ухмылке.       — Если ты спрашиваешь, лижу ли я задницу, Сакура… я буду более чем счастлив продемонстрировать это на деле.       Она рассмеялась — сочным, чувственным смехом, — но блеск в ее глазах стал темнее. Она наклонилась ближе, ее губы оказались возле его уха, а рука все еще сжимала его подбородок.       — А трахаешь ли ты туда тоже?       Что-то внутри него замерло.       Его дыхание перехватило. Едва заметный румянец поднялся по шее. Его голос, когда он заговорил, был хриплым, честным.       — …Да.       — Ты хочешь трахнуть меня туда?       Этот чертов глоток. Заметное движение его кадыка.       Он кивнул:       — Да.       Сакура поцеловала его нежно — так нежно, словно это было благословением. Затем, без колебаний, она отстранилась, развернулась и аккуратно устроилась на его коленях спиной к нему. Она потерлась ягодицами о толстую длину, которая упиралась в нее, твердая и горячая.       — Я просто знаю, — прошептала она, откидывая голову ему на плечо, — как хорошо ты будешь ощущаться внутри меня в таком положении.       Его руки сжались на ее талии, большие пальцы вдавились в кожу. Она слегка приподнялась, развела ягодицы одной рукой, а другой направила головку его члена к этому узкому, запретному кольцу мышц.       Пальцы Какаши дернулись.       А затем она опустилась вниз.       Так медленно.       Так, блять, медленно.       У него перехватило дыхание, глаза закрылись, а голова откинулась назад, упираясь в плитку, когда кончик его члена преодолел сопротивление, растягивая ее и плавно входя внутрь. Она не останавливалась, пока он полностью не погрузился в нее. Дрожащий, жалобный выдох сорвался с губ обоих.       Сакура качнула бедрами всего один раз, проверяя ощущения.       — Ты все еще со мной?       Его голос был сдавленным:       — Ты просто… блять, невероятная.       Она начала двигаться. Вверх. Вниз. Влажные от пара и ее собственного желания, ее мышцы то сжимались, то подавались навстречу. Она насаживалась на его член так, словно ждала этого всю жизнь, шепча пошлые, благоговейные вещи:       — Тебе хорошо в моей попке? Ты заполняешь меня так глубоко, что мне тяжело дышать.       Руки Какаши поднялись к ее груди, сминая и лаская ее, большие пальцы задевали соски. Его рот нашел ее шею. Прикусил. Прильнул.       А затем она развела ноги еще шире поверх его бедер, пока вода продолжала стекать по их сцепленным телам. Его рука скользнула между ними — влажная и уверенная, — пальцы без малейшего сопротивления погрузились в ее киску.       Сакура ахнула.       Какаши застонал:       — Ты сжимаешь меня в тиски, милая.       Она снова застонала.       Трахая себя сама.       Трахая его пальцы.       Трахая его член.       Пар клубился. Вода хлестала сверху.       И когда она прошептала дрожащим голосом:       — Сделай это… заполни мою попку. Пожалуйста. Я хочу, чтобы из меня все вытекало…       Он окончательно потерял контроль.       Мощно толкнувшись вверх и прижав ее спиной к своей груди, он вонзил зубы в ее шею, и его бедра резко задвигались. Она вскрикнула, он зарычал, и они кончили одновременно — она сжимала его пальцы внутри себя, он пульсировал глубоко в ее попке, хрипло выкрикивая ее имя, пока его семя изливалось внутрь.       Они дрожали вместе.       Все еще продолжая двигаться короткими покачивающимися толчками.       Пар ничего не скрывал.       Дыхание было прерывистым.       Стук их сердец был настолько громким, что заполнял все пространство.       Какаши отстранился ровно настолько, чтобы прошептать ей в плечо с искренним благоговением:       — …Просто, черт, невероятно, милая.       Они оба все еще были влажными, когда одевались, но смех по-прежнему сопровождал каждое их движение.       Сакура натягивала шорты, переступая с ноги на ногу и слегка покачиваясь, и Какаши придержал ее, опустив руку ей на талию. Она дерзко улыбнулась ему, и он наклонился, чтобы украсть поцелуй — сначала быстрый, затем медленный, а потом настолько глубокий, что ей пришлось снова опереться о его грудь, чтобы удержать равновесие.       — Слушай, — промурлыкала она ему в губы, — а что, кстати, стало с ножом?       Какаши замер с наполовину надетой футболкой. Его брови слегка сдвинулись, словно он искренне пытался вспомнить.       — Хм.       Он натянул футболку через голову и оглядел комнату.       — Где-то здесь лежит.       Сакура многозначительно посмотрела на него.       — Ого. Как примитивно и опасно.       Какаши ухмыльнулся, наклоняясь, чтобы завязать ботинки.       — Мэм, вообще-то это ты держала нож у моего горла.       — Ты сам дал мне его, чтобы я тебя зарезала.       — Единственное, во что в итоге вонзилось, милая, это я в тебя.       Она закатила глаза.       — Боже, ты невыносим.       Он ухмыльнулся, не выпуская шнурок из пальцев.       Она подошла к окну, продолжая собирать волосы в пучок, и замерла.       — Слушай… дождя нет.       Какаши поднял глаза.       — Да?       — Да, — она повернулась к нему. — Ты собираешься позвонить Обито?       — Да, — ответил он, завязывая шнурок. — Свяжусь с ним, узнаю, как дела. Если дорогу расчистили, он, может, прорвется сюда сегодня или завтра.       Улыбка Сакуры слегка угасла, на ее лице появилось какое-то притихшее выражение.       — И еще, — добавил Какаши, поднимаясь на ноги, — мне нужно покосить траву, пока не льет как из ведра, на случай, если снова начнется ливень. Что за взгляд?       Она прикусила щеку изнутри.       — Не знаю. Это странно, что мне как-то… паршиво? От мысли, что я скоро уеду?       Какаши сначала ничего не ответил. Он просто долго и неподвижно смотрел на нее. Затем тихими шагами пересек комнату в ее направлении.       Когда он оказался достаточно близко, чтобы прикоснуться к ней, он сделал это — просто положил руку ей на талию.       — Нет, — мягко сказал он. — Это не странно. Честно говоря, я чувствую то же самое.       Ее глаза поднялись к его глазам.       Он наклонился и поцеловал ее. Нежно. Тепло. Что-то затаилось между их губами, когда он отстранился — просто дыхание и слова, которые остались почти сказанными.       — Может, мне просто нужно придумать способ оставить тебя здесь навсегда, — пробормотал он.       Сакура тихо хмыкнула, ее сердце забилось слишком быстро.       — Мы всегда можем скинуть мою машину в реку.       Он рассмеялся.       — Можем. Но подозреваю, что твои друзья дома будут по тебе скучать.       Ее лицо изменилось. Не то чтобы она поморщилась, но близко к этому.       — У меня там никого нет, — просто сказала она. — Не особо.       Он удивленно вскинул брови.       — Это так странно, — добавила она тише. — Жить в городе, полном людей, и все равно чувствовать себя такой одинокой.       Затем она посмотрела на него и нервно вздохнула.       — Можно я побуду с тобой честной?       Он мгновенно кивнул.       — Конечно.       Сакура на мгновение отвернулась, пытаясь подобрать правильные слова. Когда она снова посмотрела на него, ее голос слегка дрогнул.       — Находясь здесь с тобой, пусть даже такое короткое время… — она выдохнула. — Я чувствую себя менее одинокой, чем за всю свою жизнь.       Какаши не шевелился.       — Я серьезно, — прошептала она. — Я не чувствую ни капли одиночества. Только не тогда, когда я с тобой.       Тишина снова затянулась. Он смотрел на нее с каким-то тяжелым и глубоким выражением лица — чем-то нечитаемым, нежным и обжигающим.       Наконец он заговорил.       — Можно я тоже буду честен?       Сакура кивнула, сердце подступило к самому горлу.       — Конечно.       Уголки губ Какаши приподнялись, но его глаза не отрывались от ее глаз.       — Ты веришь в любовь с первого взгляда?       Она замерла.       — Слышала, что такое бывает, — осторожно произнесла она.       Он кивнул один раз, едва заметно наклонив голову.       — Я был бы не против, если бы ты никогда не уезжала, бедная моя малышка.       То, как он это сказал, не было шуткой или поддразниванием. Это прозвучало мягко, глубоко и искренне, отчего у нее перехватило дыхание.       Он поднял руку и обхватил ее щеку ладонью.       И на секунду она не поняла, то ли она сейчас расплачется, то ли поцелует его.       Вместо этого она слабо и тепло рассмеялась:       — Но это ведь безумие, правда? Я имею в виду… может, мы чувствуем себя так только из-за всего того, что мы только что сделали.       Взгляд Какаши смягчился.       — Может быть, — сказал он, коснувшись ее плеча. Он наклонился, поцеловал ее в щеку и добавил: — Я пойду наберу Обито.       Она проводила его взглядом до двери. Что-то дикое и еще не до конца оформившееся затрепетало в ее груди.       — Какаши, — тихо позвала она.       Он остановился и обернулся к ней.       — Да, хулиганка?       — Можно мне воспользоваться твоим ноутбуком? — спросила она. — Просто проверить рабочую почту. Может, написать им, как у меня дела.       Он улыбнулся и кивнул.       — Располагайся, сладкая.       Она смотрела ему вслед, а эхо его слов отзывалось в ее сердце.       «Я был бы не против, если бы ты никогда не уезжала, бедная моя малышка».       И почему-то это прозвучало очень похоже на обещание.       Особенность деревенских утренников — во всяком случае, когда нет дождя — заключалась в том, что они заставляли тебя оставаться наедине с самим собой.       Какаши стоял в коридоре, обув один ботинок, и смотрел сквозь приоткрытую дверь туда, где Сакура все еще ходила по его спальне. Ее смех шлейфом тянулся за ней, как пар в душе, оседая у него на ребрах. Его рука зависла над вторым ботинком, но так и не шевельнулась. Это чувство в груди — тесное, теплое и странное — никак не хотело уходить.       Это было то самое чертово чувство, о котором его отец всегда говорил, когда смотрел на мать. Он обычно повторял: «Ты поймешь, сын. В один прекрасный день ты встретишь кого-то, и это не будет похоже на падение — это будет похоже на воспоминание. Как будто ты знал ее всю жизнь».       Какаши покачал головой и набрал в легкие воздуха. Это было слишком быстро. Слишком интенсивно. Слишком хорошо.       Она сказала, что с ним чувствует себя менее одинокой, чем когда-либо в жизни.       Он чувствовал то же самое.       Черт, он будто прожил уже сотню жизней — ну или, по крайней мере, так казалось: за океанами, в пустынях, сквозь всю эту кровь и дорожную грязь, — и все же не было ничего лучше, чем просыпаться от запаха ее кожи и эха ее смеха.       Он пробормотал под нос: «Господи», и достал телефон с тумбочки.       Обито ответил после второго гудка, уже ворча:       — Ты же знаешь, что некоторые из нас тут по колено в ликвидации последствий, да?       Какаши прислонился к дверному косяку.       — Да, да. Просто проверяю, когда ты направишься в эту сторону. Погода наконец-то прояснилась.       Обито хмыкнул.       — Завтра вечером, может, послезавтра. Тут еще нужно разгрести кое-какое дерьмо, — затем, после паузы: — Как там у тебя дела?       Какаши почесал затылок.       — Тебе правду или версию с цензурой?       Обито рассмеялся.       — Не притворяйся, будто мы не обсуждаем боевые травмы и истории про перепихон на одном дыхании. Выкладывай как есть.       И Какаши рассказал ему — про аварию, про крыльцо, про пиво, про ножи, про секс, про стену, про, блять, вообще все. Про ее одиночество. О том, насколько не одиноким он чувствует себя, когда она смотрит на него так, словно он — то самое, чего она ждала всю жизнь.       Когда он закончил, Обито присвистнул.       — Ну ни хера себе. Учитывая, что ты ни о ком никогда такого дерьма не говорил, это звучит серьезно.       Какаши неопределенно хмыкнул.       — Может, это просто говорит во мне хороший секс.       Обито фыркнул.       — Ну конечно. Хороший секс — это сила. Но у тебя и раньше был хороший секс, чувак. Ты мне из-за него никогда не звонил.       Между ними повисло долгое молчание. Какаши не прерывал его.       Затем Обито предложил:       — Почему бы тебе не позвонить сестренке?       Какаши коротко рассмеялся.       — Рин? Да она эту историю с потрохами сожрет.       — Ну да, зато она умная. Умная, как мама. Если тебе нужен дельный совет, у нее он точно есть.       Еще одна пауза. Какаши представил Рин, держащую одного младенца на руках, с другим тоддлером на бедре, которая смотрит на него через экран телефона этим своим взглядом старшей сестры, не терпящим чуши. В груди разлилось тепло, которого там не было уже много лет. С тех пор как умерла их мать.       — Я могу выбить тебе еще неделю, если нужно, — сказал Обито уже тише. — Скажу, что кое-что всплыло.       Какаши улыбнулся.       — Не надо. Она через многое прошла. Она заслуживает настоящего покоя.       Они обменялись еще парой слов — по-братски — и повесили трубку.       Но тяжесть в груди никуда не делась.       И поэтому он нажал на имя Рин.       Она ответила не успел закончить второй гудок.       — Привет! Это мой любимый дуралей!       Он рассмеялся.       — Не притворяйся, будто мы не созваниваемся каждую неделю.       На заднем плане он услышал писк младенцев и крики тоддлеров. Хлопанье двери. Хаос.       — Как там гремлины? — спросил он.       — О, ну ты же знаешь. Живой хаос. Дикие. Громкие. Липкие.       — Звучит, как мечта.       Смех Рин стал немного истеричным.       — Хочешь одного? Я пришлю тебе посылкой.       Какаши хмыкнул. Затем тише:       — Слушай, я вообще-то хотел поговорить с тобой. О чем-то серьезном.       Ее тон мгновенно изменился.       — Выкладывай.       Он рассказал ей все. Не только про секс — хотя пару пикантных моментов он все же опустил, — но и про чувства. Про легкость. Про то, как Сакура смотрит на мир. Про одиночество. Про надежду.       К тому времени как он закончил, Рин молчала.       Так долго, что он даже отнял телефон от уха, чтобы проверить, идет ли еще вызов.       — …Рин?       — Я здесь, — быстро сказала она, переводя дыхание. — Извини. Мне пришлось выйти на улицу. Оставила детей с папочкой.       Снова тишина. Какаши потер грудь.       — Я с ума сошел, да? Это безумие. Обито сказал, что хороший секс может затуманить…       — Я никогда, — перебила она, — вообще никогда не слышала, чтобы ты так говорил. Ни об одном человеке.       Он прикусил щеку.       Она выдохнула.       — Помнишь, что мама всегда говорила?       Он с трудом сглотнул.       — Какую именно часть?       — Про лодку.       Он поморщился, уже понимая, к чему все идет.       — О Боже.       — Она говорила: «Человек тонет во время наводнения. Он молится о помощи. Плывет лодка, он говорит: «Нет, спасибо, Бог меня спасет». Прилетает вертолет — тот же ответ. Проплывает бревно. Все то же самое. Потом он умирает, попадает на небо и спрашивает Бога, почему Тот его не спас. И Бог отвечает: «Я посылал тебе лодку, вертолет и бревно».       Какаши выдохнул через нос.       — Сильно.       — Она бы сказала: «Не будь дураком, который ждет чуда, когда ты уже по шею в нем стоишь».       Он улыбнулся одними губами.       — Ты звучишь точь-в-точь как она.       — Мне часто это говорят, — прошептала Рин. — Я скучаю по ней.       — Я тоже.       — Ты заслуживаешь счастья, Каши. Не беги от него только потому, что все происходит быстро. Если есть желание…       — То найдутся и возможности, — закончил он.       — Ты, черт возьми, морской котик, в конце концов. Ты проворачивал вещи и посерьезнее, чем сохранение отношений на расстоянии пяти часов езды.       Он рассмеялся.       Но его сердце бешено колотилось.       Потому что она была права.       И он знал то, что знал.       А знал он то… что это была Сакура.       Сакура зажала телефон между плечом и ухом, опираясь на кухонную стойку, и рассеянно постукивала пальцами по краю ноутбука Какаши.       — Да, я здесь. Нет, я не умерла. Извините, — пробормотала она с виноватой улыбкой на лице.       Голос ее начальницы прозвучал бодро и немного слишком весело для такого раннего утра.       — Я уже начинала волноваться. Но ты работала удаленно, закрыла все задачи, а в этом месяце у нас нет активных запусков кампаний — так что я просто рада, что ты в порядке. Правда. Отдохни немного.       Сакура моргнула.       — Погодите… серьезно?       — Серьезно-серьезно, — рассмеялась начальница. — Мы свяжемся, если появится что-то срочное. А пока наслаждайся покоем.       — Спасибо, Мира, — сказала Сакура, и ее сердце пропустило удар от чувства, которого она давно не испытывала — облегчения. — Я ценю это. Я буду на связи. Когда разговор закончился, она вздохнула и выпрямилась, разминая затылок. Раннее солнце заливало кухню через окно, согревая деревянный пол под ее босыми ногами. Она сделала глоток кофе, лениво скользя взглядом по открытому экрану ноутбука перед ней. Это был ноутбук Какаши. Он оставил его открытым.       Она не собиралась шпионить. Правда, не собиралась. Но там, в верхнем углу рабочего стола, висел вордовский документ, датированный 17 августа 2009 года, с простым названием:       «Если я умру».       Ее рука замерла. Она уставилась на экран. Любопытство — постыдная штука.       Она кликнула.       Если я умру       Автор: Хатаке Какаши       Для Рин, Обито, мамы, папы… и всех остальных, кому не посчастливилось столкнуться с этим.       Если я мертв к тому времени, как вы это читаете, надеюсь, я умер так, что показал себя храбрецом.       Надеюсь, я совершил что-то благородное. Что-то правильное. Надеюсь, это имело значение.       Надеюсь, я умер такой смертью, которой дедушка мог бы гордиться — громкой, верной и стоящей того вдоха, что она забрала.       Я всегда говорил: таким людям, как мы — солдатам, теням, братьям по крови — не суждено жить вечно. Так что не оплакивайте меня долго. Просто помните меня       честным.       Мама, если я редко звонил — прости. Ты всегда знала, как сильно я люблю тебя, даже когда я не говорил этого вслух. Ты была моим первым компасом. То, как ты молилась, как ты сражалась, как ты прощала.       Папа… ты был молчаливым, жестким и настоящим. Если во мне и есть какой-то стержень, то он от тебя. Передай этой земле мое спасибо.       Обито, брат по крови — ты и сам все знаешь. Никаких сожалений. Позаботься о Сестренке. И об остальных. Живи на полную. Гоняй жестко. Гори ярко. Но не умри глупо.       Рин — Сестренка — эта земля теперь твоя. Дедушка хотел бы, чтобы она досталась тебе. Делай с ней все, что захочешь. Но ради всего святого… если ты превратишь ее в ту танцевальную студию с замороженным йогуртом, я буду преследовать тебя с того света, клянусь твоей задницей.       (Да, я знаю, что это твоя мечта. Я просто предупреждаю: готовься к привидениям).       Но если серьезно, я доверяю тебе. Всегда доверял.       Если это конец… если это был последний фейерверк, который во мне оставался, знайте, что я сжег его со всем, что у меня было.       Такие люди, как мы, знают, как быстро гаснет свет. Так что, если меня не стало — пусть скажут, что я не потратил ни одного вздоха впустую. Пусть скажут, что я был готов.       — К.       Руки Сакуры дрожали. Дыхание перехватило, а в глазах закипели слезы, бесшумными, неудержимыми волнами покатившись по щекам. Что-то в этом тексте — в мальчишке, который это написал, в мужчине, которого она узнала, в нежности его грубой души — полностью уничтожило ее защиту.       — Господи… — прошептала она.       И тут сзади раздался низкий, теплый и такой знакомый голос:       — За это ты можешь сказать спасибо урокам творческого письма и фильму «Храброе сердце».       Она резко обернулась, вытирая глаза, сердце бешено колотилось. Какаши прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, его выражение лица было мягким, но с оттенком чего-то более старого. Чего-то побитого жизнью.       — Мне не следовало… — начала она, но он махнул рукой.       — Все в порядке, — мягко сказал он, заходя в комнату. — Я и сам забыл, что этот файл существует.       Он подошел и встал рядом с ней, бросив один взгляд на экран, после чего перевел его на ее лицо.       — Тебе было сколько… девятнадцать? — спросила она сорвавшимся голосом.       Он кивнул.       — Первая командировка. Я написал это в палатке после своей первой настоящей операции. Думал, что не вернусь.       Сакура посмотрела на него, ее сердце было настолько переполненным и хрупким, что, казалось, оно вот-вот расколется.       — Ты хороший человек, Какаши.       Он криво и тихо улыбнулся:       — Ты хорошая женщина, Сакура.       Они стояли так какое-то время, просто дыша в унисон. Пока Какаши не протянул руку, смахивая большим пальцем слезу под ее глазом.       — Ты плачешь из-за меня, — пробормотал он.       — Я плачу из-за всего этого, — сказала она.       И без лишних слов он притянул ее в свои объятия. И она не колебалась. Ни единой секунды.       Сакура не знала точно, кто сделал первый шаг — то ли ее пальцы крепче сжались на вороте его футболки, то ли его ладонь обхватила затылок, удерживая ее голову, — но поцелуй расцвел между ними так, словно он мучительно рвался наружу целые жизни.       Он не был поспешным.       Он не был голодным.       Он был мягким. Сокрушительным. Словно милосердие.       Ее губы дрожали против его губ, все еще влажные от слез, и Какаши целовал ее так, будто ее грусть была чем-то священным — тем, что заслуживает благоговения, а не просто починки.       Она сильнее подалась лицом к нему, ловя ртом воздух в тишине, и Какаши углубил поцелуй — не из спешки, а придавая ему вес. Словно он вливал все невысказанное в пространство между их губами. Его руки были невероятно нежными там, где они держали ее щеки, большие пальцы поглаживали ее раскрасневшуюся кожу, как во время молитвы.       Ее всхлип превратился в звук, балансирующий где-то между вздохом и стоном.       Он наклонился еще ближе, пока ее позвоночник не прогнулся под его грудью, пока все ее тело не растворилось в его спокойной силе. И затем — так и не разрывая поцелуя — он подхватил ее на руки.       Она вцепилась в него, ее бедра инстинктивно обхватили его талию, руки сомкнулись на плечах, нос уткнулся в его висок.       Он пошел.       И весь мир двинулся вместе с ними.       Она даже не поняла, что они дошли до его комнаты, пока ее спина не коснулась мягких хлопковых простыней, а запах кедра и чего-то безошибочно его собственного не заполнил ее легкие. Следующий поцелуй был медленнее. Возможно, более голодным, но все еще окутанным той нежной болью, от которой ей снова захотелось плакать.       Их одежда снималась по частям — тихие мгновения, вплетенные между горячим дыханием и осторожными руками. Она стянула с него футболку. Он помог ей выбраться из шорт. Она целовала линию его ключиц. Он прижимался губами к изгибу под ее грудью.       Речь шла не о скорости. Речь шла о том, чтобы быть здесь — о том, как их руки переплетались с телами друг друга, словно они всегда принадлежали этому месту.       И когда Какаши усадил ее к себе на колени, вытянув свои длинные ноги перед собой и опершись спиной о изголовье кровати, Сакура растаяла в его объятиях, будто это было единственное место, где ей суждено было находиться.       Она медленно оседлала его, колени обрамляли его бедра, ноги поджаты сзади, пока она возвышалась над ним.       Ее руки обхватили его лицо.       Их лбы соприкоснулись.       — Я с тобой, — пробормотал он, его голос был глубоким и тихим.       У нее перехватило дыхание. Она закрыла глаза. А затем опустилась ниже.       Головка его члена раздвинула ее плоть, медленно, горячо и глубоко — и поцелуй, который они сдерживали, рассыпался на созвучные, рваные стоны.       Это было ошеломляюще.       То, насколько полной она себя чувствовала.       То, насколько правильным это казалось.       Его руки лежали на ее талии, слегка подрагивая, и она запустила пальцы в его волосы, ее бедра ходили ходуном, пока она привыкала к его размерам внутри себя. Они сидели так долгое, священное мгновение — все еще соприкасаясь лбами, их тела слились воедино и дрожали в такт, оба балансируя на грани чего-то слишком огромного, чтобы назвать это по имени.       А затем они начали двигаться.       Мягко. Покачиваясь.       Вперед и назад.       Как прилив, омывающий край чего-то обнаженного.       Сакура жалобно застонала и качнула бедрами, подстраиваясь под ритм его дыхания, под пульсацию его члена, задевающего каждое чувствительное место внутри нее.       Она целовала его челюсть. Он целовал ее шею. Ее пальцы сжимались на его затылке. Его рот поймал стон у ее горла.       Это было медленно. Разрушительно.       Напряжение нарастало, как предгрозовой свет в самом сердце неба.       И на протяжении всего этого времени ее слезы так и не остановились.       Не громкие, не удушающие — просто безмолвно текущие. Словно они наконец дождались того, кто станет их свидетелем.       Какаши держал ее как святыню. Целовал как вопрос, на который он готов отвечать всю свою жизнь.       И когда это напряжение наконец достигло пика, когда ее мышцы напряглись, дыхание прервалось, и она почувствовала, что он тоже уже близко, она прижалась губами к его шее и прошептала:       — Я рада, что ты все еще здесь.       Его тело замерло буквально на мгновение. Дыхание перехватило.       И затем он прошептал в ответ сорвавшимся голосом:       — Я тоже.       Их оргазмы захлестнули их, как что-то стихийное — как огонь и прилив, как звезды, рушащиеся в безмолвном поклонении. Она заплакала сильнее, ловя ртом воздух, стоня ему в плечо, пока он прятал лицо в ее шее и крепко держал ее, помогая им обоим удержаться на земле, пока их трясло.       Они долго не разделялись.       Они просто оставались так, вдыхая священные отголоски удовольствия, сплетенные друг с другом, как что-то древнее и редкое — словно они нашли то, что ни один из них никогда не осмеливался назвать вслух.       В доме пахло чесноком, куриным бульоном и чем-то томящимся на плите, отчего у Сакуры каждые несколько минут против воли урчало в животе.       Какаши двигался по кухне с привычной легкостью — босиком, волосы все еще влажные после их недавнего душа, рукава закатаны; он помешивал суп так, словно занимался этим с самого рождения. На дальней конфорке булькала небольшая кастрюля, на передней что-то карамелизовалось в сковороде, а перед Сакурой лежала чистая разделочная доска, на которой она нарезала морковь тонкими кружочками.       — Тебе не впервой это делать, — промурлыкала Сакура, не поднимая глаз от ритмичного стука ножа: тук-тук-тук.       — Суп? — спросил он, взглянув на нее. — Это один из моих немногих коронных номеров. Погоди, я еще как-нибудь приготовлю гамбо.       — Ловлю тебя на слове.       — И правильно.       В воздухе разливалось тепло. Уютное, домашнее, неторопливое. Словно сам дом наконец-то сделал облегченный выдох.       Сакура сделала паузу посреди нарезки и подняла глаза, наблюдая за тем, как он помешивает еду. Его спина слегка напрягалась при каждом движении — широкие плечи перекатывались под тонким, мягким хлопком футболки. Спортивные штаны сидели низко на бедрах, подчеркивая все то, от чего у нее шла кругом голова. И то, каким довольным и приземленным он выглядел здесь, на этой скромной кухне с деревянной ложкой в руке, — это делало с ее сердцем что-то такое, чему она не находила названия.       В этот момент он повернулся.       Поймал ее взгляд.       Одна его бровь шутливо поползла вверх в игровом предупреждении, а губы тронула ухмылка.       — Если ты не будешь осторожна, — сказал он, — мы останемся без ужина. Во всяком случае, если ты продолжишь так на меня смотреть, бедная моя малышка.       Сакура мгновенно вспыхнула:       — Я и не смотрела.       Он фыркнул:       — Ты абсолютно точно смотрела.       — Я любовалась, — поправила она, отчего его ухмылка стала только шире.       — А, прошу прощения. Моя ошибка.       Отложив нож, она подошла к стене с семейными фотографиями — рядами и группами разномастных рамок, которые украшали пространство между кухней и гостиной. Она наклонила голову, изучая один из снимков.       — Кто это?       Какаши даже не повернулся:       — Это мы с Обито. Нам по девятнадцать. Как раз перед нашей первой боевой командировкой.       — Боже мой, это что, ирокез?       — Заткнись, — безэмоционально буркнул он.       Сакура рассмеялась и указала на другую фотографию, где большая компания жарила мясо вокруг костра. — А это?       — День рождения Рин несколько лет назад. Это мой дядя, это муж Сестрицы, а это Нана — если хочешь выжить, никогда не спрашивай её про водку.       Сакура удивленно моргнула. — Вы выглядите очень дружными.       Он кивнул, и его взгляд смягчился, пока он помешивал суп. — Так и есть. Наша семья, может, и не слишком большая, но мы друг за друга горой пойдём на любую войну.       Произнося это, он мимолётно взглянул на неё.       Она перехватила этот взгляд. Почувствовала его где-то глубоко в груди. Он трепетал на грани между предупреждением и приглашением.       Она улыбнулась и снова повернулась к фотографиям. — У вас в семье военное дело — это традиция?       — Вплоть до прадедов. Никто никогда не давил, просто… это как будто в крови.       Она повернулась и посмотрела на него: — В прямом смысле.       Какаши улыбнулся и повторил: — Ага. В прямом смысле.       Она пошла дальше вдоль стены, пока не остановилась у снимка, заставившего её присмотреться внимательнее. Это был Какаши — волосы длиннее, сам моложе — он держал одной рукой младенца в пеленках и одновременно догонял по полю малыша постарше. На размытом заднем плане стояла Рин с округлившимся беременным животиком; одна её рука покоилась на бедре, а вторая застыла в движении, будто она кричала на них обоих.       — Ты… вставил это в рамку?       Какаши посмотрел в её сторону и усмехнулся. — Сестрица в период беременности — сущий дьявол. Она велела мне не раскачивать лодку и не бесить детей.       — И ты, конечно, их взбесил.       Он пожал плечами: — Ну да.       Сакура разглядывала снимок дольше, чем собиралась. — Тебе очень идёт быть с ребёнком на руках.       Какаши замер у плиты. А затем тихо произнес: — Спасибо, Сакура. Это… очень мило с твоей стороны.       Она взглянула на него, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Его взгляд был устремлен прямо на неё — пристальный, но мягкий. Внизу живота сладостно потянуло.       Он снова повернулся к плите и оттуда как бы невзначай спросил: — Тебе нравятся дети?       Сакура сделала шаг обратно к кухонной стойке, всё ещё не отрывая глаз от фотографий. — О, я их обожаю.       Он коротко кивнул. Помешал суп.       — А сама хочешь когда-нибудь завести детей?       Вопрос прозвучал одновременно весомо и мягко. Она моргнула, застигнутая врасплох, но ответила честно.       — Да, — сказала она, чувствуя, как перехватило горло. — Я бы очень хотела стать мамой.       Повисла пауза.       Затем Какаши задумчиво протянул: — Хм.       Он так и не повернулся.       Сакура вскинула бровь. — И что это значит?       Он слегка пожал плечами, по-прежнему стоя спиной. — Думаю, из тебя когда-нибудь выйдет отличная мама.       Сердце Сакуры пропустило удар. — Откуда тебе знать? Может, я буду ужасной.       Вот теперь он повернулся. Медленно.       — В тебе нет ничего ужасного, — тихо сказал он. — Напротив, ты удивительная. Я никогда ни у кого не видел столь открытого и чистого сердца.       Он замолчал.       Сакура сглотнула. — И?       Его взгляд встретился с её взглядом. — И… пугает то, насколько это удивительно.       У неё перехватило дыхание, и она нервно рассмеялась. — Пугает?       Какаши медленно улыбнулся. — Да. Потому что я не должен испытывать подобного к едва знакомому человеку. И всё же…       Он замолчал, не отрывая от неё глаз.       И Сакура, едва дыша, прошептала: — И всё же мы здесь.       Его бровь дрогнула, а ухмылка превратилась в полноценную, ослепительную улыбку. Он подошел ближе, протянул руку и аккуратно заправил прядь волос ей за ухо.       — И всё же, — повторил он так тихо, словно это было чем-то священным, — мы здесь.       Суп оказался чертовски хорош, уж в этом она была уверена.       Или всё дело было в рубашке. Его рубашке. Огромной, мягкой, до сих пор слегка пахнущей им. Из одежды на ней были только она и её собственные трусики, и в этом контрасте — голые ноги и исходящая паром тарелка супа, уют в предверии дождливого вечера — было что-то, что согревало её до самых костей.       Какаши сидел напротив неё на диване, скрестив ноги в лодыжках; одна его рука сжимала стакан с виски, а другая держала пульт от телевизора. Они смотрели повторы шоу «Американский ниндзя-воин», в перерывах между едой в голос комментируя происходящее на экране.       — У него руки слишком длинные, — пробормотал Какаши, когда один из участников сорвался с вогнутой стены. — Тут нужен толчок, а не размах.       Сакура фыркнула. — Ему нужна координация, а не надежда.       — Смелое заявление от той, кто сегодня утром споткнулась о мои берцы.       — Я была отвлечена.       — Да неужели? И чем же?       — Тобой. Без футболки. Жарящим бекон. Как чертов сексуальный дровосек.       Какаши ухмыльнулся и шутливо приподнял стакан, словно произнося тост. — Виновен.       Сакура съела ещё ложку, а затем задумчиво посмотрела на него. — Могу я кое-что спросить?       Он взглянул на неё поверх края своего стакана. — Мм?       — Твоя служба в «Морских котиках». Тебе никогда не…       Какаши покачал головой так быстро и драматично, что она аж моргнула.       — Нет, мэм, — твердо отрезал он.       Сакура прищурилась. — Что?       Он опустил стакан с ухмылкой. — Ты знаешь правила.       — Какие ещё правила?       Какаши вальяжно откинулся на спинку дивана. — Не притворяйся, что не помнишь: за каждую мою историю я получаю право заглянуть в одну из твоих книг и в твою грязную, очень грязную фантазию.       У Сакуры внутри всё оборвалось. — Ты всё ещё не забыл об этом?       Его улыбка стала ещё шире.       Она допила остатки виски и вздохнула. — Ладно.       Он в секунду оказался на ногах.       — Где твоя сумка?       — На кресле-качалке, — пробурчала она, уже вовсю жалея о содеянном.       Какаши целенаправленно направился к холщовой сумке, висевшей на спинке кресла. Его рука исчезла внутри, поворошила вещи, а затем…       — О-хо-хо, а что это у нас тут?       Он вытащил толстую книгу в матовой чёрной обложке без указания автора. На ней красовалось лишь одно жирное слово, выведенное ярко-белым цветом:       «ПОЛНАЯ»       Он выпятил нижнюю губу. — Хм.       Лицо Сакуры вспыхнуло.       — Какаши…       Он медленно повернулся, глядя на неё как ястреб. — О да. Нам попалось кое-что сочненькое.       Он плюхнулся обратно на диван, быстро перелистывая страницы. Выражение его лица менялось: любопытство, затем замешательство, а после — что-то порочное.       — Глава… седьмая, — пробормотал он. — Не, чуть назад. Шестая. — Он снова перелистнул страницу. — Вот оно.       Душа Сакуры покинула тело.       Он начал читать вслух.       — «У неё перехватило дыхание, когда повязку на глазах затянули туже, погружая её в бархатную тьму подчинения. Веревка перетянула грудь, теперь сильнее, запястья связаны за спиной, ноги разведены распоркой, закрепленной на лодыжках. Она почувствовала, как он подошел ближе. Услышала шуршание ткани. Горячее дыхание у самого уха.       — Только посмей кончить, пока я не выплюну это тебе в рот, — прошептал он.       — Будешь ждать, пока я не разрешу. Пока я не буду полностью готов. Ты примешь каждую мою каплю и ещё скажешь мне спасибо.       Она всхлипнула. Его вкус всё ещё оставался на губах — соль, жар и нечто запретное, — когда он толкнул её назад, прижимая бёдрами и заполняя снова, пока она сглатывала то, что он ей давал».       Какаши аккуратно закрыл книгу.       Его брови были высоко подняты.       — Боже правый, Сакура.       Она замахала руками. — Так, нет! Ты не понимаешь! Это про исследование уязвимости, автономии собственного тела и…       — Каким образом, — с каменным лицом перебил Какаши, — переплевывание спермы из одного рта в другой стало духовным путешествием?       — Это про…! — Она простонала. — У главной героини в семье из поколения в поколение среди женщин укоренялось чувство стыда. И она учится возвращать себе желание, контроль и свободу воли через экстремальные сексуальные фантазии по взаимному согласию.       Он наклонил голову. — Ага. Так вот почему ты соскребла мою сперму со своей груди прошлым вечером и слизала её со своего пальца?       У неё перехватило дыхание.       Он ухмыльнулся.       — Твоя очередь. Спрашивай.       Она с секунду смотрела на него. Затем осушила свой стакан, откинулась на диване и выдохнула.       — Ладно. Ты когда-нибудь мутил с красотками за границей?       Какаши рассмеялся. — Вообще-то? Нет.       — Нет?!       Он пожал плечами. — Мы всегда были либо слишком заняты, либо слишком осторожны, либо настолько эмоционально истощены, чтобы вообще думать об этом. Вот Обито, с другой стороны…       — А что Обито?       Он поднял указательный палец. — Ноу-п. Следующий вопрос. Боюсь, правила строги.       — Ты худший.       — Правила выбирала ты.       Сейчас он листал другие страницы, что-то напевая под нос и просматривая названия глав.       — И всё же, что такого в этой книге? Ты покраснела так сильно, как я ещё никогда не видел.       — Я не покраснела.       — Сакура. Милая. Ты красная, как свекла. Что весьма впечатляюще, учитывая обстоятельства.       Она простонала и пробормотала: — Это типа… специфическая книга. Заточенная под парочку очень конкретных кинков, собранных в одного огромного кинк-монстра.       — Кинк-монстр, — повторил он, ухмыляясь. — Просвети же меня.       — Если я скажу тебе… ты должен будешь ответить на прошлый вопрос.       Он торжественно кивнул. — По рукам.       Сакура выхватила книгу из его рук, пролистала к первым страницам и ткнула пальцем в небольшой абзац.       — Читай вот это.       Он прочитал.       Вслух.       — «Список триггеров/кинков: сомнительное согласие, консенсуальный нон-консенсус, бондаж, депривация, игры со спермой, принудительный оргазм, разница в размерах, бридинг…»       Он запнулся.       Медленно повернул голову.       Его брови взлетели вверх. — Принудительное разведение? С целью зачатия?       Он продолжил читать.       — «…склещивание, течка, гон, первобытные игры, омегаверс и… ух ты… бесконечная сперма».       Какаши поперхнулся. — Бесконечная?       Сакура смотрела строго перед собой.       Он вгляделся в её лицо. — Ладно. Ладно, я просто обязан спросить. Что, чёрт возьми, такое этот Омегаверс?       Сакура поморщилась.       — Это… ну… это жанр эротической литературы, который переосмысляет отношения между людьми, используя животные инстинкты, биологию и социальную иерархию.       Какаши моргнул. — Пожалуйста, на человеческом языке.       Сакура закрыла глаза. — Там есть Альфы, Беты и Омеги. Альфы — доминантные, метящие территорию запахом, у них есть узел для склещивания. У Омег бывает течка. Иногда там есть… ну… брачные метки. Инстинкт размножения. Гормональные циклы. И… узлы.       — Узлы, — повторил он. — Это в смысле как…       — Да-да. Типа… анатомии собак.       Он просто уставился на неё.       — То есть эта книга о том, как… зачать ребёнка, но более по-животному?       Она кивнула.       — Но с бондажем.       Кивок.       — И принудительно.       Ещё один кивок.       — И со скрещиванием?! Это то, о чём я думаю?       Сакура не ответила. Лишь медленно кивнула, став ещё краснее, чем прежде.       Какаши откинулся назад, посмотрел в потолок, затем снова на неё.       — Это… весьма интересно.       — Не осуждай меня!       Он поднял обе руки ладонями вперед. — Я не осуждаю. Просто думаю, что это… весьма показательно, вот и всё.       — Показательно?!       — Ой, расслабься. Я нахожу это сексуальным. В какой-то степени объясняет, почему ты чуть ли не рычала прошлым вечером.       Сакура запустила в него диванной подушкой.       Он её поймал.       И подмигнул.       — Ладно, — сказала Сакура, всё ещё обмахивая руками горящие щеки. — Так что там насчет Обито?       Какаши тихо рассмеялся, поднялся с места и собрал их пустые стаканы. — Ах, эта история… — Он скрылся на кухне, крикнув оттуда через плечо: — Подожди секунду, сладкая.       Она услышала знакомый стук льда, мягкое бульканье виски, который наливали медленно и размеренно. Тихий вздох открывающегося холодильника. Затем его шаги на обратном пути.       Он протянул ей свежую порцию алкоголя, а также — без лишних слов — большой стакан воды, и снова плюхнулся рядом с ней. На этот раз ближе. Их колени соприкасались.       Он непринужденно пожал плечами. — Ну, в общем. Мы все жили в одном помещении. А в тех краях обычно тихо. Стены тонкие, как бумага.       Он отпил из стакана. В его глазах цвета грозовых туч зажегся огонёк.       — И нам было прекрасно слышно, как он там развлекается.       Сакура поперхнулась напитком. — Какаши!       Он тихонько рассмеялся, его плечи подрагивали. — Был один случай — он познакомился с потрясающей японкой. Просто сногсшибательной. Они сошлись, и она без конца повторяла ему одну фразу. Он толком не понимал, что это значит, но его это заводило.       Он выдержал драматическую паузу.       — Позже, — продолжил он, — мы выяснили, что она называла его «американским свином». В духе: «Тебе нравится, когда тебя трахают, свинья. Визжи, маленькая свинка».       Сакура ахнула. — Да ладно?!       Какаши кивнул, вокруг его глаз собрались смешинки. — О да. Обито весь следующий день ходил, задрав нос, думал, что он крутой мачо. Пока один из наших парней — Асума — не просветил его, что именно она говорила.       Она прижала ладонь ко рту, заливаясь смехом. — И что он сделал?!       — Он пытался её найти, — выдавил Какаши сквозь смех, — но нас уже перебросили в другое место. По сей день, когда он начинает вести себя как полный кретин, я просто наклоняюсь к нему и шепчу: «Маленькая свинка».       Сакура согнулась пополам, едва ли не плача от смеха. — Это жестоко.       — Это справедливость.       Их смех рассеивался медленно, оставляя после себя приятное послевкусие, похожее на тепло от виски.       Какаши наблюдал за ней с довольной полуулыбкой, а затем склонил голову набок. — У тебя есть братья или сестры?       Она покачала головой. — Нет. Единственный ребёнок в семье.       — Кузены? Друзья?       — Да, двоюродные есть. Тёти. Раньше мы были ближе, но сама знаешь, как это бывает. Все отдаляются друг от друга.       Она опустила взгляд на край своего стакана, пальцами стирая капли конденсата.       — Я всегда хотела, чтобы моя семья была такой же сплоченной. Как твоя.       Какаши какое-то время изучал её лицо. Затем он качнул головой и ободряюще ей улыбнулся.       — Скоро ты станешь частью нашей сплоченной семьи.       Сакура моргнула. Затем откинулась назад, с улыбкой прищурившись на него. — Смело с твоей стороны делать такие предположения.       Его улыбка стала ещё шире, превратившись в нечто мальчишеское и совершенно обезоруживающее. — Уже поздно. Я уже рассказал о тебе своей сестрице. Теперь она тебя от нас ни за что не отпустит.       Сакура хихикнула. — Она, должно быть, потрясающая.       — Так и есть, — произнес Какаши, и в каждом его слове сквозила гордость. — Рин лучшая. Мы с Обито очень её опекаем.       Сакура шутливо сузила глаза. — А-а-а. Бедный её муж.       — О да, — усмехнулся Какаши. — Этому парню пришлось пройти через все круги ада. Но они уже давно в браке. У них дети. Он надежный человек.       Он бросил на неё долгий, многозначительный взгляд.       — Не будь он таким… что ж, мы с Обито прекрасно обучены избавляться от тел.       В его глазах промелькнул опасный огонёк. И это была не совсем шутка.       Сакура вздрогнула от приятного предвкушения. Её голос стал чуть тише.       — Есть что-то невероятно сексуальное в мужчине, который защищает свою семью.       Какаши зажал чёрную книгу двумя пальцами и покачал её из стороны в сторону.       — Кстати, в этом сценарии, — спросил он, — кого в итоге заставляют рожать?       Сакура сделала глоток виски в самый неподходящий момент.       Она закашлялась, шумно хватая ртом воздух, у неё заслезились глаза, и она прижала руку к груди.       Какаши разразился хохотом, едва не задыхаясь. — О боже… ты там не умираешь?       Она была краснее спелого помидора. — Ты придурок!       Всё ещё смеясь, он протянул ей воду. — Я искренне спросил!       — Ты прекрасно знал, что делаешь!       — И вовсе нет! — сказал он, явно проигрывая в попытке соврать, и улыбнулся так широко, что показались зубы. — Это был невинный вопрос!       — Я тебя ненавижу.       — Нет, не ненавидишь.       Сакура моргнула, всё ещё немного ошеломленная от столь сильного смеха, её горло пересохло от виски и остатков затихшего хихиканья.       Ухмылка Какаши была лукавой, немного озорной, и когда он наклонил голову и спросил: «Есть ещё вопросы, киллер?», её сердце подпрыгнуло тем самым раздражающим образом, к которому она теперь никак не могла привыкнуть.       Она задумалась.       Затем её взгляд невольно метнулся к книге на журнальном столике.       Он проследил за её глазами.       И когда он снова посмотрел на неё — медленно, осознанно, с расширенными зрачками, похожими на чернила, расплывающиеся по небу, — его ухмылка стала ещё шире.       — Знаешь, — непринужденно произнес он, — я до этого момента никогда не слышал об омегаверсе… не говоря уже о том, чтобы читать его.       — Какаши… — взволнованно начала она.       Он приподнял толстую матово-чёрную книгу с надписью «ПОЛНАЯ» и слегка взвесил её на ладони. — В этой книге есть сцена, которая тебе особенно нравится?       Сакура замялась, чувствуя, как к щекам приливает жар.       Улыбка Какаши стала более хищной. — Будь так добра, покажи мне её?       Она шутливо опустила плечи, изображая поражение, но в её животе всё переворачивалось и трепетало. — Ты такой зануда, — пробормотала она.       — Мм-хмм. — Он не шелохнулся.       Тихо вздохнув, она потянулась к книге и принялась листать плотные страницы, минуя затертые углы тех глав, что перечитывала слишком много раз, пока наконец не наткнулась на нужную. Самое начало второй половины. Она пробежала глазами пару абзацев до и после, затем кивнула.       — Вот.       Она протянула книгу ему.       Но вместо того чтобы взять её, Какаши со стуком поставил свой виски на стол, очень медленно покачал головой — и обхватил её за бёдра.       — Погоди… — пискнула она, когда он мягко, но уверенно потянул её на себя, пока она не скользнула вниз на диванные подушки, разведя ноги вокруг него.       Его губы оставляли ленивые поцелуи на её шее и ключицах. Руки скользнули под подол одолженной одежды — его рубашки — пока не нашли изгиб её бёдер, а затем и тёплое, влажное местечко между ног.       — Читай, — прошептал он у её кожи, пока один длинный палец скользил по её уже взмокшей киске. — Пожалуйста.       Она запрокинула голову, приоткрыв губы. — Что?       Но его средний палец толкнулся внутрь с этой сводящей с ума нежностью, согнулся всего раз, прежде чем отстраниться, а затем принялся мягко оглаживать её клитор.       — Прочитай мне свою любимую часть, бедная моя малышка.       Его глаза были такими тёмными. Такими открытыми. Такими полными желания.       Сакура сглотнула. Её пальцы слегка дрожали, когда она открыла книгу на заложенном месте. Поначалу её голос звучал неуверенно и тихо.       Но она начала чтение.       — «В капсуле было тепло, всё здесь было обустроено для удобства — передняя часть выложена мягкими подушками, а сзади располагался широкий открытый отсек. Её верхняя часть тела утопала в мягкости, тогда как бёдра оставались обнаженными, выдаваясь через мягкое кольцо-разделитель на другую сторону. Её запястья были привязаны к полу капсулы, а повязка плотно закрывала глаза. Находившийся внутри вместе с ней Бета ласково ворковал и поглаживал её влажные от пота волосы, шепча слова похвалы у её щеки. «Ты такая красивая в таком положении, — бормотал он, целуя её. — Уже такая полная».       Она едва успела перевести дух, прежде чем почувствовала, как тяжелые руки первого Альфы снаружи капсулы обхватили её бёдра и с рыком потянули назад. У неё перехватило дыхание. Она чувствовала, насколько она мокрая и отчаянная — как пульсирует её лоно ещё до того, как широкая, горячая головка его члена прижалась к её губам.       — «Посмотри на эту развратную щелку, — прорычал он, а затем ворвался внутрь резким, резким толчком бёдер, от которого содрогнулась вся капсула».       Сакура ахнула, когда Какаши опустился между её ног и аккуратно раздвинул их, припадая губами к её плоти, словно к святыне. Его язык скользнул глубоко вниз, а затем поднялся вверх плавным, медленным движением, заставившим её бёдра дернуться.       Но она продолжала читать, задыхаясь.       — «Бета целовал её плечо и ласкал сосок, пока Альфа вколачивался в неё, с каждым толчком бросая её бёдра назад. У неё текли слюни, она ничего не соображала, пальцы на ногах поджимались, а матка сжималась, умоляя о заполнении».       Какаши застонал прямо в её киску, и от этой вибрации она едва не потеряла нить повествования. Она попробовала снова.       — «Когда он завязал узел глубоко внутри неё, она закричала сквозь кляп во рту. Бета целовал её в висок, пока она дрожала. «Вот так, — мурлыкал он. — Позволь этому случиться. Позволь ему понести от него, милая девочка».       Какаши отстранился ровно на столько, чтобы прикусить внутреннюю сторону её бедра.       — Продолжай читать.       Она всхлипла. Её бёдра выгнулись. Его пальцы теперь были внутри неё, двигаясь медленно и греховно, в то время как его рот раз за разом ласкал её клитор.       — «Второй Альфа не заставил себя долго ждать. Он толкнулся в неё ещё до того, как узел успел уменьшиться. Она почувствовала, как он растягивает её ещё шире, ощутила тяжелые удары его яичек и поняла, что с неё уже течёт после прошлого раунда. Она не могла перестать стонать. Бета гладил её по лицу и говорил: «Такая хорошая маленькая Омега, такая пустая и готовая к большему».       Третий Альфа был самым крупным. Его член коснулся шейки её матки, а затем протолкнулся дальше, пока её позвоночник не выгнулся дугой, а стоны не перешли в рыдания. «Ты выносишь щенков, — рычал он. — Ты будешь так чертовски полна, так раздута от семени».       Сакура теперь тяжело дышала, пытаясь закончить абзац, пока пальцы Какаши вливались в неё, а его язык совершал быстрые, ритмичные круги по её клитору, пока её бёдра не задрожали.       — «Похотливая сучка, — рычал Альфа. — Тебе это нравится. Нравится быть заполненной, сочной, использованной. Такая грязная, ненасытная штучка — течёт из твоей хорошенькой дырочки. Ты ведь хочешь удержать каждую каплю, верно?»       И она действительно хотела. Боже, она хотела.       Она выронила книгу.       Её тело выгнулось, глаза закатились, когда Какаши глубоко застонал, прижавшись к ней, и присосался к её клитору так, словно хотел выпить её досуха. Его пальцы надавили сильнее, идеально подогнувшись, и тогда… тогда всё взорвалось.       Сакура вскрикнула, когда оргазм накрыл её — ослепительный, сокрушительный. Она вцепилась в диван, её бёдра содрогались, пока он слизывал её соки на каждой волне, ни на секунду не отступая.       Когда дрожь утихла, она посмотрела вниз полуприкрытыми глазами, её дыхание всё ещё было прерывистым.       Какаши поднялся, его взгляд был тяжелым, губы блестели от её влаги.       Он потянул её вверх, усаживая прямо. Перехватил её челюсть.       И без единого слова открыл рот, позволяя скопившейся там смазке перетечь в её собственный рот.       Сакура застонала, принимая это, её глаза затрепетали и закрылись. Она ещё даже не успела сглотнуть, как он зарылся пальцами в её волосы, сильнее запрокидывая её голову назад.       — Не глотай, — прошептал он.       Её бёдра всё ещё подрагивали. Её киска пульсировала, мокрая, чувствительная и ноющая. И она не сглотнула.       Пальцы Какаши крепче сжались в её волосах, это давление на затылок было одновременно властным и успокаивающим.       — Иди сюда, — промурлыкал он, и его голос был низким и густым.       Сакура позволила ему увлечь себя с дивана вниз, прямо на колени на пол перед ним — всё ещё с его слюной и своей собственной влагой во рту, с приоткрытыми губами и сбитым дыханием. Жар между ног не утихал. Он только усиливался. Под его взглядом она чувствовала себя добычей. Чувствовала преклонение. Разрушение.       И боже, как сильно она хотела быть разрушенной.       Он смотрел на неё сверху вниз, словно божество, решающее, явить ли милость или утащить её в ад.       И в любом случае она была бы ему благодарна.       Какаши медленно расстегнул ремень, кожа с тихим шорохом скользнула сквозь шлевки, металл негромко звякнул в комнате, подобно предупреждению. Следом пошла молния. Его крупный член освободился — уже полностью твердый, налившийся и истекающий каплями смазки.       — Держи рот открытым, — мягко, ласково произнес он. Его слова окутывали её, точно бархат и колючая проволока.       Он дотянулся через неё, подбирая книгу, которую она отбросила в пылу оргазма. Другой рукой он провел кончиком своего члена по изгибу её щеки.       — Ты так хороша в таком виде, — ворковал он, вкрадчиво, как сам грех, его тон был благоговейным и сокрушительным.       Затем он наклонился, поцеловал её нижнюю губу так, словно это было чем-то священным, редким. И стоило поцелую разорваться, как он протолкнул широкую головку своего члена за её губы.       Глаза Сакуры затрепетали. Она застонала, приветствуя его вкус, ощущая его тяжесть на своём языке. Она попыталась взять больше — жадно, отчаянно, — но он качнул бёдрами назад, ровно настолько, чтобы удержать её на месте, его лицо было тёмным и затуманенным от страсти.       — Спокойно, детка, — пробормотал он, его пальцы всё ещё крепко держали её за волосы.       А затем он начал погружаться снова, медленно и глубоко. Его глаза закатились, когда из горла вырвался стон.       Сакура едва могла дышать от того, насколько она всё ещё была мокрой.       Он приподнял книгу одной рукой, ловко перелистывая страницы, пока не нашёл ту, что хотел.       — Вот оно, — выдохнул он, его голос сорвался на ухмылку, когда он сделал мягкий, неглубокий толчок ей в рот. — Тебе это понравится.       Вторая его рука оставалась в её волосах, плавно направляя её на свой член, и он начал читать, его голос звучат хрипло и по-настоящему сыро:       — «Альфа толкнул её лицом в гнездо из шкур, оседлав её бёдра. Она уже была влажной и раскрытой, её лоно подрагивало от прошлого оргазма, который он вырвал из неё одними лишь пальцами. Он не стал ждать. Его узел с силой ворвался внутрь, крупный и грубый, выбивая крик из её горла. Он прикусил её шею, и она зарыдала ещё сильнее — её тело выделяло смазку, обволакивая его член, а растяжение было почти невыносимым».       Сакура замычала, обхватив его губами.       Какаши застонал.       — «Ты примешь его, — прорычал Альфа ей на ухо. — Ты выжмешь из меня каждую чёртову каплю, грязная девочка. Ты создана для того, чтобы от меня понести. Только посмотри, как ты извиваешься под мной».       Темп Какаши в её рту ускорился. Его пальцы сильнее сжались в её волосах.       — Чёрт, — простонал он. — Ты… мм, боже, Сакура… ты невероятная.       Сакура промычала, не разжимая губ, и эта вибрация вырвала звук из самой его груди.       Он приподнял её, беря сзади, когда её спина была прижата к его груди, одна его рука лежала на её животе, а другая размазывала её собственную влагу по клитору.       — «Ты ещё не закончила, — прорычал он. — Я ещё не закончил. Ты примешь каждую порцию, каждый узел. Ты будешь так полна, что будешь течь ещё несколько дней».       Голос Какаши снова сорвался на последней строчке.       Он посмотрел на неё сверху вниз, его глаза были похожи на грозовые тучи. Удерживая книгу в одной руке, другой он теперь быстрее направлял её рот, его дыхание стало рваным.       И затем он прочитал последнюю строчку:       — «Скажи спасибо, сучка, — прохрипел Альфа, удерживая её одной рукой, пока толкался так глубоко, что она затихла. — Скажи спасибо за семя в твоем лоне».       Какаши зашипел, и его бёдра резко подались вперед.       Он толкнулся до самого её горла.       Сакура поперхнулась, её глаза наполнились слезами. Его член пульсировал, отдавая крупными, горячими толчками, и с глубоким стоном, от которого она затрепетала, он кончил.       Его солоноватый вкус заполнил её рот и горло. Она инстинктивно сглотнула раз, другой — но когда он наконец отстранился, и его член блестел от их общей смеси, он наклонился и взял её за подбородок.       — Ты знаешь, что делать, — сказал он тихо, почти благоговейно.       Она посмотрела на него снизу вверх, её губы лоснились, а на языке скопилась сперма; она широко открыла рот и высунула его.       Он наклонился, чтобы поцеловать её туда, слизнул каплю с кончика её языка, уткнулся носом в её щеку, словно она была его главным сокровищем.       — Я так горжусь тобой, — прошептал он.       И в этот миг ей не было неловко. Ей не было стыдно.       Она чувствовала себя чертовски любимой и оберегаемой.       Они уснули, обнявшись, полностью чистые и укрытые простынями, переплетясь ногами, с мерно бьющимися сердцами.       Но где-то около трех часов ночи глаза Какаши резко распахнулись.       Что-то было не так.       Волоски на его руках встали дыбом ещё до того, как мозг зафиксировал звук — слишком тяжелый для животного шаг, хруст гравия за окном.       Какаши бесшумно перекатился, выскальзывая из постели с той точностью, которую могли привить только годы службы в «Морских котиках». Сакура заворочалась рядом, но он наклонился и прижал пальцы к её губам.       Тихо.       У неё перехватило дыхание.       Он двигался подобно дыму, скользя по теням в комнате, пока звук шагов огибал дом, направляясь к задней двери. Сакура босиком последовала за ним, её сердце бешено колотилось, она едва дышала, наблюдая из коридора.       Она увидела, как ручка двери дернулась. Медленно. Проверяя.       Затем —       Какаши атаковал.       Дверь распахнулась от мощного толчка, и стоявшего за ней мужчину затянуло внутрь так быстро, что тот даже не успел вскрикнуть. Какаши припечатал его к стене, одной рукой намертво перехватив грудь, а другой заламывая запястье за спину. Мужчина хрипло задохнулся.       Голос Какаши прозвучал как лёд и сталь — низко, смертоносно.       — Говори, кто ты, блять, такой и какого хера делаешь на моей земле.       Мужчина беспомощно дёргался. Его ботинки скребли по полу.       Сакура щелкнула выключателем в коридоре и ахнула.       — Даичи?       Какаши слегка повернул голову, метнув в её сторону острый взгляд. — Твой бывший?       Она кивнула, но её глаза уже полыхали. Страх мгновенно сменился яростью.       — Какого хрена ты тут делаешь?! — прикрикнула она.       Даичи всё ещё хрипел, пытаясь вырваться из хватки Какаши. Тот ослабил давление ровно настолько, чтобы парень мог дышать — но не шевелиться.       Даичи закашлялся, а затем выдавил: — Твоя мама… твоя мама попросила меня найти тебя. Она скинула твою геопозицию. Она волнуется.       Сакура моргнула.       А затем её рука взлетела.       ХЛЁСТ.       Звук пощёчины разнёсся по коридору, подобно выстрелу. Какаши даже не дрогнул, но Даичи покачнулся. Сила удара была такой, что их обоих повело в сторону, несмотря на крепкую хватку Какаши.       Голос Сакуры был самим воплощением ярости. — Ты что, больной?! Кто, блять, вламывается в чужой дом посреди ночи, как конченый сталкер? Моя мама знает, что я в безопасности. Ты совсем из ума выжил?!       Даичи выглядел ошеломленным. — Она твоя мать… твоя семья беспокоится…       — Моя семья, — прорычала она, — послала тебя? Того самого человека, который превратил мою жизнь в сущий ад? Что это, черт возьми, за логика?!       Мускулы на руке Какаши слегка напряглись, сжимая Даичи сильнее.       — Я могу сделать так, что тебя либо арестуют, либо закопают. Выбирай. — Его голос был спокойным, почти мягким, но от этого становилось только жутче.       Лицо Даичи побледнело.       — Сакура, хорош. Пошли отсюда. Ты не соображаешь, что делаешь. Ты ведь даже не знаешь этого чувака…       ХЛЁСТ.       Вторая пощёчина вышла ещё громче.       — Пошёл ты. Не тебе решать, кого я знаю. Не тебе приходить сюда — без приглашения — на чужую территорию — и пытаться утащить меня, словно я твоя хренова проблема, которую нужно решить. Передай моей матери, раз уж вы теперь, оказывается, так близки, — её голос дрожал от бешенства, — что со мной всё в порядке. И я больше никогда не хочу слышать ни её, ни тебя.       Даичи приоткрыл рот, судорожно пытаясь подобрать слова.       Какаши заговорил первым. — У меня есть обрез с твоим именем на нём, приятель. И ты сейчас чертовски близок к тому, чтобы проверить, как быстро я умею заряжать его с завязанными глазами.       Голос Сакуры сорвался. — Пошёл вон отсюда.       Даичи поднял руки. — Да ухожу я, ладно? Господи…       — Недостаточно быстро.       Какаши рванул дверь, хватая Даичи за шкирку.       — Переброшу его через забор, — бросил он Сакуре через плечо. — Скоро буду.       И он сделал именно это.       Ночная темнота снова сомкнулась вокруг. Дверь захлопнулась. Тишина вернулась — но не покой. Пока ещё нет.       Сакура стояла посреди коридора, вся дрожа; её грудь бурно вздымалась, а сердце бешено колотилось о рёбра.       Стыд. Ярость. Нарушение её личных границ.       Но под всем этим крылось кое-что ещё.       Промелькнувшее чувство безопасности. И трепет. От того, как двигался Какаши. Как он защищал её. Как он не задавал вопросов, не колебался. Просто действовал. Боже упаси, но от одного этого у неё подкашивались ноги.       Гравий хрустел под берцами Какаши; каждый его шаг был медленным, уверенным, размеренным. Ублюдок оказался тяжелее, чем выглядел, но Какаши тащил его, словно баул с промокшим снаряжением — без лишних усилий.       Когда Какаши подошел к воротам, Даичи попытался что-то возразить, но тот не остановился. Он приподнял его за шиворот и ремень и швырнул через забор, точно охапку дров. Глухой стук с той стороны принёс удовлетворение.       Какаши опёрся о столбик, глядя на него сверху вниз.       В его голосе звенела сталь. Негромко. Тише, чем откровенный гнев.       — Ещё раз окажешься на моей земле глухой ночью — я сначала выстрелю. А потом буду задавать вопросы. Возможно.       Даичи застонал, приподнимаясь с земли. — Да пошёл ты, блять. Думаешь, я сам этого хотел? Я был должен её матери услугу.       Брови Какаши поползли вверх. Он оставался спокоен.       — Её матери?       — Ага. Она хотела, чтобы я вернул Сакуру. Они считают, что с тобой она в опасности.       Секундное молчание.       Затем Какаши издал неопределенный звук — звук, от которого много лет назад у людей бежали мурашки по коже среди пустынных песков. — Забавно. — Его глаза сузились. — И кто же из нас вторгается на чужую территорию и ломится в дома в три хреновых часа ночи? Потому что это явно не я.       Даичи сплюнул. — Послушай, она волновалась. Думала, может, я смогу вправить ей мозги.       Какаши наклонил голову набок.       — И каков был план? Напугать её, чтобы она ушла? Убедить её с помощью лыжной маски и ломика? — Его голос стал ещё холоднее. — Если тебя так заботила её безопасность — почему ты не вызвал полицию?       Даичи отвёл взгляд. — Она думала, я смогу её вернуть.       — Вломившись в дом, где она спала, — повторил Какаши медленнее, словно Даичи требовалось время, чтобы переварить эту логику.       — Она до сих пор делится геопозицией с матерью, — пробормотал Даичи. — Та скинула её мне. Я увидел тачку Сакуры перед домом.       Какаши кивнул.       Этого ему было достаточно.       Он подошел ближе, снова медленно и бесшумно, пока Даичи не разглядел выражение его глаз. — Мне плевать, сколько услуг, по твоему мнению, тебе задолжали. Мне плевать, что тебе наговорили.       А затем, всё так же тихо:       — Но если ты ещё хоть раз — хоть раз — покажешься рядом с моей женщиной без её на то согласия, я буду вышвыривать тебя гораздо дольше. И в следующий раз я не буду столь вежлив.       Даичи открыл было рот, чтобы что-то сказать.       Какаши повернулся к нему спиной.       Внутри дома Сакура сжимала телефон так крепко, будто он мог взорваться в её ладони.       — Я поверить не могу, что ты это сделала! — шипела она, меряя шагами гостиную босиком и в футболке Какаши.       — Вообще-то сейчас три часа ночи, Сакура, — огрызнулась её мать на другом конце провода; её голос был сонным, но резким. — И это я должна возмущаться. Ты ни разу не отписалась за два дня, уехала с бог знает кем…       — Он не какой-то незнакомец, мам. Он хороший человек. А ты прислала моего бывшего мужа, чтобы утащить меня, как похищенного тоддлера — ты вообще понимаешь, насколько это больно на голову?!       — Следи за языком…       — Нет, это ты следи за своим. — Голос Сакуры дрожал. От злости. От обиды. — Ты дала ему мои координаты. Ты отправила его в дом чужого человека посреди ночи. Его могли пристрелить.       — Ну и может, следовало бы! — рявкнула мать. — Может, тогда ты вернулась бы домой и перестала позорить семью.       Сакура замерла.       — Позорить?       — Сбежать с таким мужчиной, исчезнуть…       — С каким это «таким»?       В этот момент вошел Какаши — без футболки, спокойный, но всё ещё разгоряченный адреналином. Его волосы были взъерошены, а пальцы одной руки слегка подрагивали у бедра, стоило ему увидеть выражение её лица.       Она подняла один палец, призывая его подождать.       — Позволь мне сказать тебе кое-что, — произнесла Сакура, и в её голосе теперь звенела сталь. — Этот мужчина дал мне больше ощущения семьи, чем всё то, что я знала за долгие годы. Не тебе решать, что для меня безопасно. Ты дала моему абьюзеру ключ обратно в мою жизнь. Надеюсь, ты понимаешь, насколько это паршиво.       Связь оборвалась.       Сакура секунду смотрела на экран, затем опустила руку; её грудь тяжело вздымалась и опускалась.       Какаши медленно подошел к ней, его теплые ладони скользнули вверх по её рукам. — Ты как?       Её глаза были влажными от слёз, но полными ярости.       — Она ничего не понимает.       — И не обязана, — сказал он, прижимаясь поцелуем к её виску. — Ты в безопасности. Ты здесь. И никто тебя никуда не утащит.       Сакура наконец выдохнула и прильнула к нему.       Дверь была заперта. У этой ночи были клыки.       Но в руках Какаши она чувствовала себя несокрушимой.       В доме воцарилось безмолвие. Было тихо. Слишком тихо.       Сакура стояла у коридора, крепко скрестив руки на груди поверх футболки Какаши; её дыхание было поверхностным, а в груди щемило. Руки подрагивали, но не от страха.       От ярости. От неловкости. От чистой наглости того, что только что произошло.       Она повернулась и встретилась взглядом с Какаши прямо в тот момент, когда он посмотрел на неё. Они одновременно открыли рты:       — Извини, — произнесли они в один голос.       Кривые улыбки тронули губы обоих.       Какаши медленно сделал шаг вперед. — Мне жаль, что твоя мать так поступила с тобой, — тихо сказал он, и казалось, будто сами слова даются ему с трудом. Его челюсть напряглась. — А Даичи… я имею в виду, это просто…       — Полный дурдом, правда ведь? — перебила Сакура, вскинув брови. Её голос сорвался, дав трещину на исходе фразы. — Скажи мне, что это безумие.       Какаши моргнул. — Нет. Это чистая клиника. Ему крупно повезло, что я его не пристрелил. Любой другой владелец земли, завидев мужика, ковыряющегося у задней двери в три часа ночи, просто бы…       — Бам, — пробормотала Сакура, закрывая лицо руками. Она вздохнула и покачала головой. — Мне так жаль, что тебе пришлось с этим столкнуться.       Какаши тихо рассмеялся, звук отозвался низким рокотом в его груди, когда он подошел ближе. — Мне? — Его глаза блеснули. — Не меня ведь едва не уволокли посреди ночи.       Сакура раздраженно опустила руки. — Они серьёзно думали, что я просто позволю ему… не знаю, сгрести меня в охапку и утащить домой, как похищенного ребёнка?       Какаши покачал головой и один раз пожал плечами.       — Ты собираешься заявлять в полицию?       Он ненадолго задумался. А затем просто ответил: — Нет. Я всё сказал. Если он захочет повторить… — Он встретился с ней взглядом, и его голос упал до опасного шепота. — Он знает, что его здесь ждёт.       Повисла долгая пауза.       Сакура сглотнула.       — Мне жаль, что так выходит. Жаль, что всё моё дерьмо просто… рушит твою жизнь.       Какаши коротко хохотнул. — Милая. — Он широко и непринужденно улыбнулся. — Мне это в удовольствие.       Сакура моргнула.       — Конечно, — продолжил он, — это не совсем то, как я представлял себе повторное применение навыков из «Морских котиков», но увы. Дареному коню в зубы не смотрят.       Позабыв обо всём, Сакура рассмеялась — и этот звук был настолько чистым, что даже кололо в груди.       — Это было очень круто, — призналась она, и её глаза заискрились. — Ну, типа… как в кино.       Какаши потянулся, так что хрустнул позвоночник. — Ай, брось. Я растерял форму.       — Если это ты «растерял форму», — поддразнила она, — то твоя лучшая форма, должно быть, просто сногсшибательна.       Он ответил ей лукавой ухмылкой. — Ты умеешь потешить мужское эго.       Она закатила глаза. Но затем наступил момент полного затишья. Воздух словно сгустился.       — Ты правда убил бы его? — спросила она теперь гораздо тише. На этот раз в её голосе не было и капли кокетства.       Какаши наклонил голову. Он изучал её долгим, нечитаемым взглядом.       — Ради тебя? — мягко произнес он. — Убил бы.       Сакура собиралась рассмеяться. Собиралась отпустить какую-нибудь шуточку, перевести всё в игру.       Но вместо этого ответ вырвался у неё на одном дыхании.       — По идее, мне должно быть страшно, — прошептала она, её взгляд скользнул к его губам, — но…       Она замолчала.       Выражение лица Какаши потемнело, в глубине его глаз вспыхнуло что-то похожее на сильный жар. — Но что, Сакура?       Её губы приоткрылись. Во рту пересохло. Сердце колотилось как сумасшедшее.       — Я не знаю, — прошептала она. — Мне следовало бы испугаться. Но если быть честной… видеть, как ты обезвреживаешь человека, чья единственная цель в жизни — превратить мою в ад, меньше чем за три секунды, а потом угрожаешь прикончить его?       Она посмотрела на него снизу вверх. Её голос упал.       — Меня это просто заводит.       Какаши ухмыльнулся. Такой ухмылкой улыбаются волки, когда чуют след.       Он шагнул ближе.       — Может, мне стоит позволить ему завалиться сюда ещё пару раз, — промурлыкал он, склонив голову набок, точно дикий кот, и его голос бархатом растёкся по её коже, — раз уж ты собираешься так на меня смотреть после каждого раза.       У Сакуры перехватило дыхание.       Он протянул к ней руки — медленно, по-хищному.       — Ты думаешь об этом, бедная моя малышка?       Его ладонь скользнула к её талии.       — Думаешь о том, как я скручу тебя точно так же? — Его голос опустился ещё ниже. — Заставлю тебя принять мой член?       Её щеки вспыхнули так жарко, что ей показалось, она сейчас сгорит. Она медленно кивнула.       — Хочешь, чтобы я заставил тебя вылизывать мой член?       Прерывистый вздох сорвался с её губ.       — Да.       Его взгляд впился в её глаза ещё на одно мгновение.       А затем он спросил, едва превышая шепот:       — Какое у нас стоп-слово?       Её губы приоткрылись.       — Нож.       Улыбка Какаши была медленной и порочной.       — Нож, — повторил он эхом и впился в её губы, точно скрепляя обещание.       До спальни она так и не добралась.       Даже до коридора.       Какаши перехватил её в ту же секунду, как она произнесла «нож», превращая это слово в пророчество.       Он целовал её так, словно завоевал её. Словно она принадлежала ему, чтобы разрушить и пересобрать заново изнутри. И, возможно, так оно и было. Потому что к тому моменту, как он прижал её спиной к стене гостиной, её колени уже подкашивались, бёдра инстинктивно искали ответного давления, а дыхание прерывалось на каждом грязном обещании, которое он ещё даже не озвучил.       Он не говорил — по крайней мере, сначала. Позволил говорить своим рукам.       Одна легла на её горло. Другая скользнула вниз по животу.       И когда он забрался под её трусики, когда провел двумя пальцами по её горячей влаге и ощутил, насколько она уже вымокла ради него, вот тогда-то и появилась эта ухмылка.       Эта чёртова ухмылка.       Его губы зависли над её губами, пока пальцы едва заметно толкнулись внутрь неё — медленно, проверяя, — и он прошептал:       — Бедняжка.       Сакура всхлипнула, выгибаясь навстречу его руке. Её бёдра дрожали.       — Ты прямо таешь от этого, да? — промурлыкал он у её губ, и его голос отозвался дымом в её крови. — От моей спермы.       Всё её тело содрогнулось.       Какаши лизнул уголок её рта и тихонько застонал. — Так я и думал.       Он продвинулся глубже, медленно разводя пальцы, пока она не начала растягиваться вокруг них. Её затылок глухо стукнулся о стену, глаза затрепетали, а рот приоткрылся в беспомощных коротких вздохах.       Он не сбавлял оборотов.       — Бьюсь об заклад, твоя киска всё помнит, — прошептал он. — Наверняка она до сих пор ноет, желая, чтобы я снова её заполнил. Трахнул до краев и оставил полной. Сакура застонала — громко, отчаянно.       Его рука на её горле слегка напряглась — не удушая, просто удерживая, властвуя.       — Ты ведь этого хочешь, верно? — вкрадчиво протянул он. — Хочешь, чтобы я за трахал тебя до беспамятства и оплодотворил, как тебе это нужно?       Она вцепилась в его плечи, выгибая спину. — Да…       — Хочешь, чтобы я склеился с тобой, как какое-то хреново животное? — Его голос потемнел, став жестоким от вожделения. — Хочешь, чтобы я распял тебя, прижал к постели и накачал до отказа, чтобы из тебя не осталось ничего, кроме вытекающей моей спермы?       — Какаши… черт…       Его пальцы порочно подогнулись и надавили вверх, попадая точно в ту самую чувствительную губчатую точку, и Сакура вскрикнула.       — Тссс, — пробасил он, втираясь ладонью в её клитор. — Соседи ещё подумают, что я делаю тебе больно.       — Так и есть, — выдохнула она. — Мне хорошо… больно… пожалуйста…       Какаши снова ухмыльнулся. Теперь он был неумолим. Двигал пальцами с жесткой, брутальной точностью, заставляя её принимать это, заставляя тереться об его руку, точно сучка во время течки.       — Ты бы позволила мне сделать это, правда ведь? — прошептал он ей на ухо. — Излить в тебя семя так глубоко, чтобы твое тело никогда не забыло форму моего?       Она закричала — ноги тряслись, глаза стали мокрыми. — Да… Боже… да…       — Накачать тебя спермой так, чтобы она капала по твоим бёдрам. Чтобы ты ходить не могла. Чтобы ты чувствовала себя беременной, даже если это не так.       Оргазм Сакуры был яростным. Она кончила с прерывистым рыданием, цепляясь за него, пока её тело содрогалось у стены, а его пальцы продолжали терзать её внутри на исходе разрядки.       Он поцеловал её в висок. В щеку. В челюсть.       — Вот так, хорошенькая моя, — промурлыкал он, всё ещё трахая её пальцами, пока она содрогалась. — Именно так.       Она обессиленно прильнула к нему, тяжело дыша.       Но Какаши ещё не закончил.       Он вытащил пальцы — медленно, влажно — и поднес их к её губам.       — Открой.       Она подчинилась.       Он размазал её собственный сок по её языку, наблюдая, как её глаза закатываются.       — А теперь, — мрачно произнес он, — мы идём в спальню. И я буду трахать тебя, пока ты снова не закричишь моё имя. И ты примешь каждую каплю, как хорошая маленькая девочка, которой ты и являешься.       Ноги Сакуры подкосились.       Какаши подхватил её.       И унёс на кровать, словно одержимый.       Он не дал ей перевести дух.       Какаши уложил её на кровать, точно жертву. Его руки уже были на её бёдрах, разводя их как можно шире. Его член — твердый, тяжелый и пульсирующий — уже скользил по её губам до того, как она успела хотя бы взмолиться.       Но ему нужен был этот звук.       Он навис над ней, наваливаясь всем своим весом на её грудь, и прошептал ей на ухо:       — Скажи это.       Она всхлипнула. — Пожалуйста…       — Скажи это.       Дыхание Сакуры сорвалось на вздох. — Пожалуйста, трахни меня… пожалуйста, Какаши… заставь меня понести от тебя…       Этого ему было достаточно.       Он толкнулся до самого основания, вонзаясь в неё в один брутальный, захватывающий дух толчок, от которого ноги Сакуры взлетели вверх, обвивая его рёбра. Она вскрикнула — громко, сладостно, отчаянно, — и Какаши застонал, издав какой-то греховный звук.       — Вот так, — прорычал он, его бёдра двигались медленно и глубоко. — Принимай. Принимай меня всего. Чувствуешь, как я глубоко, милая?       Сакура не могла ответить. Её рот просто открывался и закрывался, пока он вжимался в неё — втираясь при каждом толчке, упираясь членом в самую глубь её лона, словно желая выжечь клеймо на ней изнутри.       — Ты такая мокрая, — прошипел он, выходя почти полностью, прежде чем с силой вбиться обратно. — Эта киска жаждет этого. Она знает меня.       Сакура беспомощно кивала, слёзы катились по её щекам от переизбытка чувств.       Какаши отклонился назад, перехватил её за лодыжки и прижал её колени к груди — складывая её пополам. В такой позе его член проникал ещё глубже, и когда её спина выгнулась от растяжения, он рассмеялся — темно, жестоко и нежно одновременно.       — Посмотри на себя, — ворковал он, — согнулась пополам и пускаешь слюни на простыни. И всё равно умоляешь о большем.       Он вколачивался в неё снова и снова, пока каркас кровати не заскрипел. Пока Сакура не начала рыдать при каждом толчке. Пока её соки не пропитали его бёдра и простыни под ними. И тогда — только тогда — он вытащил член, перевернул её на живот и резко потянул её бёдра на себя.       — Задницу вверх. Грудь опусти. Не двигайся.       Она подчинилась со стоном.       И когда он с силой ворвался в неё сзади — мощнее, глубже, жестче, — она закричала.       Какаши зарылся пятернёй в её волосы. Другой рукой он крепко сжал её бедро, оставляя следы. Он трахал её в яростном ритме, бёдра сталкивались, его яички были мокрыми от её влаги.       — Ты выжмешь меня до капли, милая, — тяжело дыша, шептал он у её шеи. — Выжмешь всё до последней капли, как изголодавшаяся по сперме сучка.       Сакура разрыдалась. — Пожалуйста… хочу этого… хочу твою сперму…       Какаши зарычал, укусил её за плечо и в последний раз толкнулся на полную глубину — втираясь, пока член пульсировал, изливая в неё всё своё семя.       Он оставался внутри, его дыхание было рваным.       — Вот так, — простонал он. — Принимай.       Она рухнула под ним.       Но он ещё не закончил.       Он вышел — медленно, пачкая всё вокруг — и наблюдал, как его сперма стекает по задней поверхности её бёдер.       — Не двигайся, — промурлыкал он.       Он спустился с кровати, вернулся с одной из своих футболок и опустился на колени позади неё. Он аккуратно вытер подтёки, а затем пальцами протолкнул остатки спермы обратно в её лоно.       Сакура затрепетала.       — Ты удержишь это в себе, — прошептал он, — пока твое тело не поймет, кому оно принадлежит.       А затем — нежно — он притянул её в свои объятия, поцеловал в висок и прошептал:       — Моя.       Сакура едва успела жалобно пискнуть, как он подтянул её за бёдра к самому краю кровати; её ноги свесились вниз, а её лоно, всё ещё влажное и полное, поблёскивало в полумраке. Он развёл её бёдра в стороны и уставился на её промежность — мокрую, покрасневшую, припухшую, откуда его сперма вытекала густыми ленивыми струйками.       Он застонал.       — Посмотри на это.       Он толкнул в неё два пальца и вытащил их — покрытые его семенем — после чего поднёс к её губам.       — Открой.       Она подчинилась. Стон сорвался с её губ, когда он дал ей распробовать его вкус — их общий вкус.       Он потянул её вверх за запястья, увлекая за собой по кровати и заставляя встать на колени перед ним, пока сам он стоял у края.       — Смотри, — прорычал он, обхватив свой член ладонью и быстрыми движениями возвращая ему полную твердость.       Глаза Сакуры расширились — он всё ещё был твердым, с него всё ещё капало.       — Смотри, как я трахаю то, что принадлежит мне.       Он нагнул её, прижав её грудь к матрасу; одна её нога осталась на кровати, а другая свисала вниз, после чего он снова пристроился к ней. Его член был скользким от её возбуждения и от его собственного прошлого излияния; он несколько раз шлепнул им по её губам, прежде чем медленно скользнуть обратно внутрь.       Так медленно, что она задрожала.       А затем он прижал ладонь к её пояснице и с силой вогнал член в неё — так мощно, что у неё вышибло воздух из легких. Он кряхтел. Она кричала.       А затем он снова вышел — медленно — и повторил всё сначала.       — Ты видишь это? — прошипел он, глядя вниз и перехватывая основание своего члена, пока двигал им туда-сюда в её истерзанном лоне. — Видишь, как твоя маленькая щелка цепляется за меня? Видишь, как она не хочет отпускать?       Сакура разрыдалась.       — Ты будешь смотреть, — отрезал он. — Будешь смотреть, как хорошо ты принимаешь мою сперму. Как сильно твоя ненасытная маленькая киска нуждается в ней.       Он снова схватил её за волосы и притянул её голову вниз — пока она не оказалась вынуждена смотреть прямо между собственных бёдер, приковав взгляд к месту, куда его член вонзался в неё, толстый и брутальный, побелевший от той мешанины, что они уже умудрились устроить.       — Смотри на это, — прорычал он.       Он вышел полностью — просто чтобы понаблюдать, как очередная порция спермы капает из её растянутого отверстия.       — Ты протекаешь, — промурлыкал он мрачно, почти ласково. — Похоже, мне нужно добавить ещё.       И он с силой ворвался обратно.       Сакура снова закричала.       — Вот так, — прошептал он у её позвоночника. — Буду забивать тебя до краев, пока всё не останется внутри. Буду оплодотворять тебя так глубоко, чтобы твое тело забыло, что значит быть пустой.       Он перевернул её снова — на этот раз на бок, закинув одну её ногу себе на плечо, и принялся трахать её сбоку, глубоко и нещадно, придерживая её бедро раскрытым, чтобы видеть абсолютно всё. Видеть, как его член исчезает внутри неё снова и снова, влажно, шумно и дико.       — Эта киска создана для меня, — прорычал он. — И я не остановлюсь, пока ты сама в это не поверишь.       Сакура захлебнулась рыданием, кивая. — Да… да… пожалуйста…       Он перехватил её за лицо, заставляя открыть глаза.       — Скажи это.       — Она твоя… вся твоя… пожалуйста… заполни меня…       Он застонал.       И после этого стал трахать её ещё жестче — безжалостно, первобытно, пока её лоно не затрепетало вокруг него, уже находясь на грани.       И когда он почувствовал, как она намертво зажала его внутри —       Он толкнулся на самую глубину. Так глубоко. Так чертовски полно.       И кончил.       Снова.       Изливая в неё всё до последней капли волна за волной, бёдра подрагивали, дыхание было прерывистым.       Когда всё закончилось, он остался там — его член был погружен до самого упора, а пальцы поглаживали её живот, словно он мог почувствовать, как тот заполняется изнутри.       — На этот раз ты удержишь это в себе, — прошептал он. — Всё. До единой капли.       Она вся дрожала.       Всё ещё полная им, всё ещё раскрытая, всё ещё пульсирующая вокруг его члена.       Какаши не шевелился — не позволял ни единой капле пролиться наружу. Он оставался погруженным до самого упора; одна его большая ладонь поглаживала влажный от пота изгиб её бедра, в то время как другая мягко обхватывала её горло сзади, а большой палец ласкал челюсть, словно успокаивая её.       — Вот умница, — промурлыкал он, и его голос был таким низким, что у неё внутри всё сладостно заныло. — Ты удержала это внутри.       Сакура издала едва слышный стон, её дыхание перехватило.       И тогда он вышел.       Медленно.       Толстый. Влажный. Липкий. Его член выскользнул из неё со смачным звуком, и следом хлынул густой поток их смешавшихся соков, сочась сгустками вниз по её бёдрам.       Какаши подхватил эту влагу двумя пальцами. Посмотрел, как тянется эта нить.       — Всё ещё течёт, — пробормотал он, а затем толкнул эти два пальца ей в рот. — Слизывай.       Сакура принялась сосать их — её глаза были широко раскрыты, щёки впали, пока она впитывала всё то, чем он её кормил.       Он застонал, его член снова дернулся.       — Черт, ты идеальна.       Затем — он снова потянул её на себя. Перевернул на спину, на этот раз закинув её ноги себе на плечи; его член уже снова был твердым, когда он пристроился у самого её измученного, сочного, блестящего входа.       — Мне нужно это видеть, — прохрипел он. — Нужно посмотреть, как эта ненасытная маленькая щелка снова выжмет меня.       И он с силой ворвался обратно.       Сакура вскрикнула — без звука. Это была лишь форма крика: рот открыт, но оттуда не вылетало ничего, кроме сорванного дыхания и шока.       Он рассмеялся — дико. Темно. По-хозяйски.       — Да-а, — прошептал он, — вот оно. Блять, нет ничего лучше, чем смотреть, как ты кончаешь абсолютно беззвучно. Словно я весь воздух выбил из твоего хорошенького маленького тела.       Он не останавливался.       Он трахал.       Длинные, затяжные толчки, которые вбивали всю смазку обратно, сменялись быстрыми, грязными фрикциями, издававшими непристойные хлюпающие звуки, пока её лоно фонтанировало, сжималось и трепетало вокруг него.       Она всхлипывала — снова беззвучно.       И он подался вперед, прижимая её согнутые колени к груди; весь его вес придавливал её к матрасу, пока он трахал её с неослабевающим напором.       — Давай же, — прорычал он. — Выжми мой член ещё раз. Выпусти всё наружу.       Тело Сакуры сковало судорогой — она задрожала.       И затем —       Она сломалась.       Лоно пульсировало вокруг него влажными, дикими спазмами. Мокрая. Она была абсолютно мокрой.       И звук, который она издала на этот раз, полностью пропал — её горло дергалось, глаза закатывались, рот оставался открытым в безмолвной, идеальной разрядке.       Какаши застонал так, словно сам снова кончил от одного только этого зрелища.       — Вот она, моя девочка, — прошептал он, едва способный продолжать движение, пока она вовсю пульсировала вокруг него. — Черт… посмотри на это… ты выпиваешь меня досуха, милая. Ты выжимаешь меня.       И он оставался внутри неё, вращая бёдрами в медленных, тесных кругах; его глаза ни на секунду не отрывались от места, где её плоть поглощала его снова и снова.       — Ты принадлежишь мне, — прохрипел он. — Ты моя. Ты была создана для этого.       И Сакура, всё так же беззвучно, кивала сквозь пелену экстаза.       Они оставались в таком положении ещё почти десять минут.       Всё ещё соединенные. Всё ещё дышащие в одном ритме. Её ноги подрагивали вокруг его талии. Его член пульсировал внутри неё, всё ещё твердый, нашедший свой дом.       Какаши не шевелился. Ни единого микродвижения. Просто прижался своим лбом к её лбу, его дыхание было глубоким и ровным, а ладони всё так же покоились на её бёдрах.       Один из них кончил со звуком. Второй — без.       Оба они всё ещё вращались в отголосках пережитого шока.       В конце концов — медленно — он отстранился, ровно настолько, чтобы провести большим пальцем по её челюсти, стирая слёзы, что успели высохнуть на её раскрасневшихся щеках.       Его голос опустился до шепота.       — Ты всё ещё со мной, милая?       Сакура кивнула, её глаза были полуприкрытыми и затуманенными.       — Вот и хорошо.       Он поцеловал её. Медленно, тягуче, заявляя свои права.       А затем он поменял её позу. Перевернул на живот. Просунул руки под её бёдра. Член всё так же оставался похороненным внутри.       Он один раз качнул бёдрами — глубоко — вжимаясь всем своим весом в неё, пока она снова не вскрикнула.       — Чёрт, — процедил он сквозь зубы. — Ты до сих пор такая узкая. До сих пор сжимаешь меня.       Его ладонь переместилась к её затылку, зарылась в волосы, удерживая крепко — но не грубо, — и медленно он запрокинул её голову назад, поворачивая к себе. Она позволила ему это. Как кукла. Податливая, промокшая, затисканная кукла.       — Это то, что ты себе представляла, когда читала ту грязную книжонку? — спросил он низко и с хрипотцой. — Как я прижимаю тебя вот так… забиваю тебя спермой снова и снова, пока ты собственное имя не забудешь?       Сакура застонала, её ноги раздвинулись ещё шире, а бёдра приподнялись, устремляясь навстречу его движениям.       — Да, — выдохнула она. — Боже, да… Какаши…       Он вошел в неё. Жестко. Медленно. Брутально. Вдавливая её обратно в постель всей сокрушительной силой своего тела.       — Я никогда ничего подобного не чувствовал, — прорычал он, и его голос сорвался на исходе фразы, — никогда ничего подобного не желал.       Сакура рыдала в подушку — её лоно всё так же сжимало его член, будто она пыталась выпить саму его душу.       — Я не хочу отпускать тебя, — внезапно прошептал он, кусая её за плечо. — Я не могу тебя отпустить.       Ещё один толчок. Ещё одна пульсация. Его член погрузился так глубоко, что она готова была поклясться, будто чувствует его у себя в рёбрах. — Так не отпускай, — простонала она, и её дыхание разлетелось на осколки. — Не отпускай меня… никогда, черт возьми, меня не отпускай…       И он потерял контроль.       Зарычал.       Этот звук был диким — наполовину человеческим, наполовину звериным, низким, горловым и отчаянным, — когда он вбился в неё в последний раз и замер на самой глубине.       Сакура окончательно сломалась под ним; она плакала, рыдала, и её плоть так неистово сжималась вокруг его члена, что это выбило из него оргазм, заставив всё его тело содрогнуться в мощном толчке.       Он снова излился в неё. И снова. И снова.       Жар. Давление. Ощущение того, что он остаётся внутри, властвуя, клеймя каждую её частичку изнутри наружу.       Они не двигались.       Не говорили.       Просто дышали.       Вместе.       Пока Какаши не подался вперед, не поцеловал капельки пота вдоль её позвоночника и не прошептал — тихо, искренне, вкладывая в это всё:       — Кажется, я влюбляюсь в тебя, бедная моя малышка.       Они долго не шевелились.       Слышен был только мерный стук лопастей потолочного вентилятора, легкий ветерок шевелил влажные от пота кончики её волос, да медленно и размеренно стучало его сердце, прижатое к её спине.       Какаши всё ещё оставался внутри неё. Всё ещё твердый. Всё ещё обнимал её так, словно его руки были не готовы её отпустить.       И, возможно, так оно и было.       Его дыхание было глубоким и тихим. Теперь уже более ровным. Она чувствовала его у себя на плече, ощущала мягкое прикосновение его губ к своей шее — словно даже в этой тишине ему жизненно необходимо было касаться её.       Сакура наконец пошевелилась.       Она слегка качнула бёдрами и поморщилась с тихим, ноющим стоном. Какаши поймал этот звук, точно молитву, и мгновенно отреагировал. Он вышел из неё медленно, осторожно, будто покидал нечто священное.       Она жалобно всхлипнула от этой потери, разом почувствовав себя опустевшей.       — Я с тобой, — прошептал он, запечатлев поцелуй за её ухом.       Он поднялся — сильный, гибкий и красивый в полумраке — и через мгновение вернулся с тёплым влажным полотенцем. Он обтирал её бережно — с благоговением, — хотя она всё ещё продолжала подрагивать под его руками.       — Ты ещё со мной? — мурлыкнул он.       — Всегда, — тихо ответила она, и это было самым искренним словом из всех, что она когда-либо произносила.       Он забрался на кровать позади неё и притянул её спиной к своей груди. Её ноги переплелись с его ногами. Его ладонь скользнула по её животу, затем выше по рёбрам, пока не легла на её грудь, бережно накрывая её, словно та изначально была создана для его руки.       Они лежали в тишине.       Затем она прошептала: — Ты ведь серьёзно это сказал, да?       Какаши замер позади неё.       — Когда сказал, что не хочешь меня отпускать.       Он выпустил воздух ей в плечо.       — Да, — ответил он наконец. — Серьёзно.       Она повернулась в его объятиях. Лицом к нему. Его серебристые волосы были растрепаны и дико торчали в разные стороны. На челюсти пролегла тень от щетины. Его лицо, обычно столь непроницаемое, сейчас было открытым. Беззащитным. Прекрасным до щемящей боли в груди.       — За меня еще никто никогда так не сражался, — прошептала она. — Не по-настоящему. Не так, как ты.       Его взгляд смягчился.       — Тебе и не должно было приходить так сильно сражаться просто за то, чтобы тебя оставили в покое, — пробормотал он. — Или за то, чтобы тебя любили правильно.       Она тяжело сглотнула. Её пальцы очертили контуры его груди. Шрам возле ключицы. Едва заметные дорожки от царапин, которые она оставила ранее, алеющие на его бледной коже.       — Я не хочу возвращаться, — сказала она, и её голос задрожал. — Не хочу возвращаться к той, кем я была до тебя.       Какаши наклонился и поцеловал её в лоб.       — Так и не возвращайся.       Она посмотрела на него снизу вверх блестящими от слёз глазами. — Ты будешь… со мной? И дальше?       Его голос звучал твердо, пока большой палец очерчивал край её челюсти.       — Я уже здесь, детка.       Она уткнулась лицом в его грудь, и он прижал её к себе так, словно всю жизнь только и ждал момента, чтобы заключить её в свои объятия.       Спустя какое-то время он прошептал: — Ты сегодня чертовски напугала меня.       — Я сама испугалась, — сказала она, вдыхая его запах. — Но сейчас я чувствую себя в безопасности.       Он поцеловал её в макушку и улыбнулся, прижавшись к её волосам.       — Значит, я всё делаю правильно.       Так они и остались лежать. Окутанные теплом, искренностью и близостью тел. Между ними не осталось ничего, кроме того, что было настоящим.       Никаких масок.       Никакого страха.       Просто две надломленные души, решившие найти покой друг в друге.       Ленивые золотистые солнечные лучи разливались по паркетному полу.       Рука Какаши покоилась на талии Сакуры. Её нога была закинута на его бедро. Где-то в углу тихо жужжал вентилятор, раздувая её растрепанные волосы по его плечу. Они не двигались уже несколько часов.       Ну, это было не совсем правдой.       Они просто почти не шевелились с тех пор, как уснули — после той бурной, нежной, сокрушительной ночи, которая оставила приятную ноющую боль во всем её теле.       Сакура захлопала ресницами, глядя на него снизу вверх, и её губы тронула легкая улыбка.       — Ты пялишься.       Какаши моргнул в ответ. Его лицо представляло собой мешанину из отпечатков от подушки, взъерошенных серебристых волос и настолько очевидной нежности, что у неё в животе запорхали бабочки.       — М-м, — пожал он плечами. — На тебя приятно смотреть.       — Да ну тебя.       — И ты вся наполнена мной, — промурлыкал он.       Сакура шлепнула его тыльной стороной ладони по голой груди. Он перехватил её руку, ухмыльнулся и поцеловал костяшки пальцев.       Они полежали так ещё несколько мгновений, согретые солнцем, открытые и переплетенные друг с другом.       Затем —       — Знаешь, — произнес Какаши, и его голос всё ещё был хриплым после сна, — возможно, это слишком поспешно. Или слишком рано. Или и то, и другое. Но… — он замолчал, а затем пожал плечами. — Всё это кажется странным, учитывая, как быстро всё произошло. И всё же это так.       Он повернул голову на подушке и посмотрел на неё.       — Время в любом случае иллюзия.       Сакура моргнула, глядя на него. — И это весь твой аргумент?       — Ты видела звёзды? Эта херня вообще древняя.       Она рассмеялась и перевернулась на спину, сладко потягиваясь.       Он следил за ней глазами, а затем и рукой — его пальцы скользнули вниз по её боку, и ладонь остановилась чуть ниже рёбер.       — Я не отказываюсь от своих слов о том, что я чувствую, — тихо произнес он.       Она повернула голову.       Он всё ещё не сводил с неё глаз.       — И… если бы ты захотела жить здесь, я был бы только за.       Тишина.       Затем: — …Жить здесь?       — Угу. — Он снова непринужденно пожал плечами, как обычно. — Там есть шкаф с твоим именем на нём. И корзина для белья, и моя кровать, и душ, и крыльцо, и двор, и кресло. Ну, знаешь. Если тебе по душе вся эта бытовуха.       Сакура долго и пристально смотрела на него.       — А если я неряха? Или сумасшедшая?       Какаши сделал задумчивое лицо. — Ты и так неряха.       Она ткнула его локтем в бок.       — И, возможно, капельку сумасшедшая.       Ещё один тычок локтем. Он снова перехватил её руку. Поцеловал. Ухмыльнулся как чертёнок.       — Но мне нравится твоё сумасшествие. Да и твои носки я уже всё равно вовсю собираю.       Она мягко, расцветая, улыбнулась.       — А если это ты у нас сумасшедший?       Его ухмылка стала ещё шире. Он медленно и самодовольно вскинул бровь.       — Милая, но ведь нож-то у тебя.       Она поперхнулась от смеха. — Ты невыносим.       — Теперь ты от меня никуда не денешься.       Они лежали в теплых лучах света, и их шутливый тон постепенно перерастал в нежность.       — А если серьезно, — добавил он чуть мягче, — никогда не чувствуй давления с моей стороны. Я просто говорю… когда захочешь. Или даже если никогда не захочешь. Но лично я никогда не скажу «нет».       Сакура посмотрела на него — на этого дикого, но мягкосердечного мужчину со взъерошенными после сна волосами, морщинками у глаз и такой ухмылкой, будто само солнце было с ним заодно.       Она открыла было рот.       И тут —       Хруст.       Звук шин по гравию.       Какаши приподнял голову.       Он моргнул. — …Это Обито.       Сакура захлопала ресницами. — Как ты определил?       Какаши сел на кровати, потирая лицо. — Этот парень водит как маньяк. Рёв его движка слышно за пару километров отсюда.       Она тоже села, натягивая простыню на грудь, как раз в тот момент, когда снаружи хлопнула автомобильная дверь.       Какаши застонал. — Ну вот, начался хаос.       Сакура вскинула бровь. — Мне стоит надеть штаны?       Он окинул её долгим, оценивающим взглядом.       — …Можно бы. Но с другой стороны, Обито видывал дерьмо и похуже.       Сакура фыркнула. — Тебе чертовски повезло, что ты мне нравишься.       Какаши ухмыльнулся. — Это тебе чертовски повезло, что я добрался до тебя раньше, чем Обито успел притащиться сюда со своими дурацкими микстейпами.       Она ахнула. — У него есть микстейпы?       — Записанные болванки. Подписанные маркером. — Какаши встал, направляясь к двери. — Молись, чтобы тебе никогда не довелось услышать третий трек.       Сакура всё ещё смеялась, когда выбиралась из постели, полуодетая, сияющая.       Снаружи донёсся крик Обито:       — НЕ СМЕЙ ОТКРЫВАТЬ ЭТУ ДВЕРЬ С ГОЛЫМ ЧЛЕНОМ, ТЫ, ЧЕПУШИЛА — ЗДЕСЬ ПРИСУТСТВУЕТ ДАМА!       — Ей нравится, придурок!       — ВАМ ОБОИМ НУЖНО ПОМОЛИТЬСЯ!       Сакура всё еще хохотала, когда Какаши поцеловал её в лоб и распахнул дверь.       Обито стоял посреди гравийной дорожки с таким видом, будто владел всем этим местом: руки раскинуты в стороны, на лице солнцезащитные очки (несмотря на то, что едва пробило 9 утра), а на футболке красовалась надпись: «Оружие, Бог и потрясные задницы».       Сакура моргнула. — …И это твой лучший друг?       Какаши почесал в затылке. — К несчастью.       — Я всё слышу, козёл, — крикнул Обито.       — Вот и отлично, — отозвался Какаши.       Сакура скрыла улыбку, прошествовав босиком по крыльцу с кружкой кофе в руках; на ней всё ещё была футболка Какаши, доходившая ей почти до колен.       Обито окинул её оценивающим взглядом с дотошностью любопытного старшего брата, его губы дрогнули. Затем он повернулся к Какаши, который встал прямо позади неё.       — Она милашка. Слишком хороша для тебя.       Какаши пригубил кофе и пробормотал: — Скажи мне то, чего я не знаю.       — Ты спишь с открытым ртом.       — А ты плакал в конце «Мулан».       Обито схватился за сердце. — Это был трогательный момент, ты, бездушный ублюдок.       Сакура отпила кофе, изо всех сил стараясь не рассмеяться во весь голос.       Обито повернулся к ней. — Привет. Я Обито. Пожизненное проклятие этого человека.       — Сакура, — с улыбкой представилась она. — Временная заноза в его заднице.       Обито захохотал. — О, она мне нравится. Определенно нравится. — Он ткнул большим пальцем в сторону Какаши. — Ты знала, что он как-то раз побежал без футболки в озеро прямо посреди грозы только ради того, чтобы произвести впечатление на девчонку, которая тащилась от лягушек?       У Сакуры отвисла челюсть. — Лягушек?       Какаши застонал. — Она была герпетологом. Мне было семнадцать. Заткнись.       — Тебя чуть молнией не шарахнуло.       — Это было романтично!       Обито закатил глаза. — Короче. Давайте поговорим о вашей машине, мисс Сакура.       Он направился к краю гравийной дорожки, где стоял её пыльный, побитый солнцем седан, выглядевший особенно плачевно.       — Движок у неё ещё дышит, но, детка, она на аппарате ИВЛ. — Обито открыл водительскую дверь. Она зловеще заскрипела. — Как ты вообще умудрилась доехать на ней по этой дороге?       — Она у меня боевая, — заступилась за машину Сакура.       — Она у тебя самоубийца. — Он пнул колесо. — Мне кажется, у этой тачки проблемы с доверием.       Какаши облокотился на столб крыльца. — Ты уверен, что вообще сможешь затащить её на эвакуатор?       Обито фыркнул, оскорбленный в лучших чувствах. — Ой, я умоляю. Я как-то раз вытаскивал Хамви с обрыва в Афганистане.       — Ты его не вытаскивал, Обито. Ты его столкнул.       — Нюансы.       Последовала короткая суета с инструментами, цепями, парой кряхтений и содранным хрящом на пальце, и, наконец, послышался лязг закрепляемого сцепного устройства за грузовиком Обито.       Затем Обито отряхнул ладони и повернулся обратно к крыльцу, где стояли Сакура и Какаши.       — Та-а-ак, — протянул Обито, делая паузу. Он перевел взгляд с одного на другую, уперев руки в бока.       — Рожай уже, — буркнул Какаши.       Обито ухмыльнулся. — Рин зовёт на ужин.       Какаши моргнул. — Рин?       — Ага. Пока Сакура не уехала насовсем. — Он подмигнул ей; его голос звучал шутливо и легко, но взгляд оставался проницательным.       Сакура замерла с кружкой у губ. Она посмотрела на крыльцо, затем на самого Какаши, а после — на гравийную дорогу, ведущую прочь отсюда. Она улыбнулась. — Я бы с радостью.       Ухмылка Обито смягчилась. — Она будет в восторге. Рин уже вовсю планирует меню. Что-то там про цыпленка с лимоном и розмарином и твою смерть от передозировки углеводами.       — Хлеб. Очень много хлеба, — добавил Какаши, слабо улыбнувшись.       Обито кивнул с видом человека, гордого за идеально выстроенный план. — Ладно тогда. Я наберу ей. Напишу тебе. Не опаздывайте.       — Мы живем в лесу, — сухо заметил Какаши. — Куда нам идти?       Обито замялся. — …Резонно. — Он направился обратно к грузовику. — О, и Какаши?       — Что?       Обито запрыгнул на водительское сиденье и высунул голову в окно.       — Смотри не просри всё в этот раз.       Какаши открыл было рот, но Сакура опередила его.       — Не просрёт.       Обито перевел взгляд с одного на другую.       И расплылся в улыбке.       Затем грузовик взревел и, вздымая гравий, тронулся с места.       Сакура прильнула к боку Какаши, всё ещё босая, всё ещё в его футболке.       — Ну что, — сказала она, отпивая кофе, — я знакомлюсь с семьей.       — Похоже на то, — промурлыкал он, прижимая её к себе за плечи. — Теперь ты увязла с нами.       — Повезло же мне, — отозвалась она.       Но то, как она на него посмотрела, говорило о том, что она вкладывала в эти слова всю душу.       Входная дверь распахнулась ещё до того, как Какаши успел постучать.       — Вы опоздали, — объявил Обито; на одном его бедре сидел ребенок, в другой руке он держал кулинарную лопатку, а на его припорошенном мукой фартуке красовалась надпись: «Поцелуй повара, он устал».       — Сейчас 18:03, — сухо констатировал Какаши.       — Что означает, что ты опоздал на три минуты и стал на три минуты менее полезным, — парировал Обито, отступая вглубь дома.       Сакура вошла следом за Какаши, широко раскрытыми глазами озирая этот водоворот домашней суеты: по дому разносился аромат запеченной курицы, розмарина и свежего хлеба, где-то вовсю визжал разбушевавшийся тоддлер, а из глубины комнат доносился ритмичный скрип кресла-качалки.       — Добро пожаловать в цирк, — ухмыльнулся Обито. — К вашему месту прилагается бесплатный хаос.       — Пахнет потрясающе, — со смехом произнесла Сакура, снимая куртку.       — Это всё Рин. Я тут просто на побегушках и в качестве редкого украшения интерьера.       — Редкого? — пробормотал Какаши.       Из кухни донесся звонкий голос: — Я всё слышала!       В проёме появилась Рин — точь-в-точь благодушная королева в йога-легинсах и безразмерном худи, с волосами, собранными в небрежную косу, и сияющим лицом. Она вытерла руки о полотенце и крепко, тепло обняла Сакуру.       — Наконец-то, — мягко произнесла Рин. — Я так рада с тобой познакомиться.       Сакура немного растерялась от такой искренности, и в её груди разлилось тепло. — Я тоже очень рада с вами познакомиться.       — Проходите, садитесь, мы как раз собираемся садиться за стол.       Ужин превратился в сплошной каламбур.       Один ребенок выронил ложку, другой заверещал на кусочек брокколи так, словно тот лично его оскорбил. Обито умудрялся одновременно ловить тоддлера и яростно спорить с Какаши о том, является ли фильм «Принцесса-невеста» лучшей историей любви, чем «Титаник».       — Да там буквально есть фехтование, драки, пытки, месть, гиганты, монстры…       — Но кораблей-то там нет, — парировал Какаши.       — Там есть замок!       — В Марио Карт он тоже есть.       Сакура смеялась так сильно, что едва не поперхнулась вином.       Рин, сидевшая рядом с ней, лукаво подмигнула. — Они такие со времен старшей школы. Это одновременно утомляет и умиляет.       — По большей части утомляет, — вставил Какаши.       — По большей части умиляет, — ухмыльнулся Обито.       Детей передавали из рук в руки, точно горячую картошку, прямо между укусами пищи; липкие пальчики то и дело оказывались в картофельном пюре, а где-то в середине трапезы кто-то пролил молоко, что вызвало волну драматических вздохов у всех, кто был ростом ниже ста двадцати сантиметров.       После ужина, пока со стола убирали посуду, а Обито исчез где-то в ванной, пытаясь укротить детей во время купания, Рин легонько коснулась руки Сакуры.       — Отойдем на секунду?       Сакура последовала за ней в коридорчик прямо за кухней, у кладовой, где было тихо.       Рин повернулась к ней, скрестив руки на груди, и мягко улыбнулась.       — Я обычно так не делаю.       — Не делаешь чего? — спросила Сакура.       — Не устраиваю допрос в стиле старшей сестры. — Рин тихонько рассмеялась. — Но мне просто нужно было поговорить с тобой наедине.       Она наклонила голову.       — Как долго ты уже «в плену» у Какаши?       Сакура моргнула. — Э-э. Дней восемь, кажется?       Рин окинула её взглядом, и её улыбка стала еще шире.       — И ты уже носишь его худи, твои ключи лежат на столе, а его предпочтения в кофе ты знаешь назубок. Всё верно?       Сакура залилась краской. — Он просто… с ним всё было так просто.       — Это тебе было просто с ним. — Рин шагнула вперед, смахивая крошку с плеча Сакуры так, словно та уже была частью семьи. — Я не знаю, что ты сделала, но я никогда не видела его таким. Он стал легче. Стал более открытым.       — Не прошло еще и двух недель, — прошептала Сакура, словно само время могло её за это отчитать.       Рин лишь кивнула. — Я знаю. Это безумие. Но если отбросить логику…       Она подошла ближе и легонько постучала пальцем по груди Сакуры, прямо напротив сердца.       — Послушай, что говорит оно. На что это похоже?       У Сакуры слегка защипало в глазах.       Она сделала глубокий, уверенный вдох.       — На то, будто я знала его всю жизнь.       Рин улыбнулась — тепло, с тихим пониманием.       — Вот и отлично.       Она наклонилась и поцеловала Сакуру в щеку.       — Добро пожаловать в семью, дорогая.       Когда они вернулись на кухню, Какаши поднял взгляд от раковины: его рукава были закатаны, руки в мыльной пене, а бровь вопросительно изогнута.       Сакура ответила ему мягкой, потаенной, сияющей улыбкой.       И когда она прильнула к его боку, ему не нужно было ни о чем спрашивать.       Он и так всё знал.       После взрывов хохота на кухне воцарилась тишина.       Посуда была убрана, столы вытерты, бокалы из-под вина ополоснуты и выставлены на сушилку. Детей уже давно уложили спать, и даже сверчки на улице притихли, словно тоже затаили дыхание.       Сакура стояла у двери, перекинув сумку через плечо.       Какаши не двигался с места, прислонившись к дверному проёму; руки скрещены на груди, взгляд нечитаем.       Обито вошел с веранды, отряхивая ладони.       — Ну… — сказал он, откашлявшись слишком уж громко. — Тачка прицеплена. Аккум заряжен. До города доедет без проблем.       Он перевел взгляд с одного на другую, затем остановился на Какаши. — Я поеду на твоем грузовике.       Какаши моргнул. — Что?       — Что слышал. Ты поедешь с ней. Это ведь её машина, так? К тому же у меня дела в городе. Встретимся там.       Какаши не стал спорить. Лишь коротко кивнул.       Сзади появилась Рин, укутанная в плед. Она раскрыла объятия и притянула Сакуру к себе — этот жест казался окончательным, искренним и до невероятного тёплым.       — Возвращайся скорее, — прошептала она ей на ухо. — Твоё место здесь.       Обито мягко хлопнул Сакуру по спине — его ладони были мозолистыми и грубыми, но взгляд оставался мягким. — Не забывай нас, ладно? Если буду знать, что ты едешь, сразу откопаю то самое хорошее вино.       Они ушли без лишних слов.       И тишина потянулась за ними, словно туман.       Дорога до города заняла почти час.       Ни один из них не проронил ни слова.       Фары разрезали темноту длинными серебряными полосами, а деревья вырастали по обе стороны дороги, как молчаливые свидетели. Радио было выключено. Её рука безжизненно лежала на коленях, пальцы время от времени подёргивались от невысказанных слов. Челюсть Какаши была плотно сжата. С тех пор как они съехали с подъездной дорожки, он посмотрел на неё от силы один раз.       И что-то — похожее не то на панику, не то на глубокую скорбь — с каждой милей всё сильнее давило ей на грудь.       Она ненавидела прощания.       И это казалось самым паршивым из всех.       Когда они заехали на парковку небольшой автомастерской, где её машина уже стояла в одном из боков, механик махнул им рукой, приглашая зайти. Какаши не шелохнулся.       Сакура тихо наблюдала за ним с пассажирского сиденья, чувствуя, как пересохло в горле.       — Я пойду с тобой, — просто сказал он.       Стартер был неисправен. Его заменили.       Бак заправили под завязку.       На всё про всё ушёл всего день работы — ровно столько, сколько потребовалось, чтобы оставить её наедине с человеком, который перевернул всю её душу, боготворил её и подчинил себе всеми возможными способами.       Теперь машина была исправна.       Теперь она могла уехать.       Они стояли у её машины.       Небо за деревьями окрасилось в пыльно-розовый цвет.       Фонарь мастерской мигнул и зажужжал.       — Ну вот, — выдавла из себя Сакура. Её голос прозвучал сипло. Слишком тихо. — Думаю, на этом всё.       Какаши ответил не сразу.       Он держал руки в карманах, его плечи были напряжены, и когда он наконец перевёл на неё взгляд, это было медленное, взвешенное движение. Словно он пытался навсегда запечатлеть её образ в памяти.       — Ты ничего не забыла? — спросил он.       Она кивнула. — Да, всё забрала.       Снова повисла пауза.       Налетевший ветерок набросил прядь волос ей на щеку. Она не стала её убирать. Не пошевелилась.       — Сакура, — произнес Какаши, и его голос стал ещё тише, грубее. — Я серьёзно это говорил. Я не хочу тебя отпускать.       Её дыхание перехватило.       Она захлопала ресницами.       Сглотнула.       — Так не отпускай, — прошептала она.       Он сделал шаг вперед.       Его ладони легли на её лицо, бережно качая её голову, большие пальцы скользнули под челюсть. Они соприкоснулись лбами, едва задевая друг друга кончиками носов.       — Я не хочу, чтобы это заканчивалось.       — Это и не должно заканчиваться.       Какаши глубоко вдохнул её запах.       А затем поцеловал её — медленно, по-настоящему глубоко, вкладывая в это всю скопившуюся боль.       Это не было прощанием.       Это было клятвой.       Шоссе расплывалось перед глазами под стук колес.       Деревья сменялись полями, затем первыми городскими постройками. Она проехала ту самую заправку, у которой останавливалась по пути сюда, вывеску склада пиротехники со скрученными от старости краями и эстакаду, под которой, как сейчас помнила, она ехала, жуя семечки и на полную громкость включив музыку.       Только теперь…       В салоне царила гробовая тишина.       Её пальцы едва сжимали руль, чего нельзя было сказать о сердце. Оно сжималось. Стучало. Будто пыталось идти в такт воспоминаниям, которые прокручивались перед глазами, как старая кинолента.       Руки Какаши.       Его голос.       То, как он произносил «моя» — с металлом в голосе и сорванным дыханием.       То, как он смотрел на неё — словно она уже принадлежала ему и принадлежала долгие годы.       И теперь —       Теперь пассажирское сиденье пустовало.       Теперь всё её тело ломило от чувства, которое не имело никакого отношения к сексу.       Было уже почти под вечер, когда она свернула на парковку у своего дома.       Потрескавшийся тротуар, облупившаяся краска на лестничной клетке, разномастные горшки с цветами у соседей и музыка ветра — всё было точно таким же, каким она его оставила.       И всё же… всё казалось чужим.       Шаги слишком гулко отдавались на лестнице.       Ключ в замке повернулся со знакомым упрямым заеданием.       И когда она переступила порог —       Тишина.       Пыль на подоконнике.       Холодный пол под босыми ногами.       Слабый запах залежавшейся бумаги, исходящий от пачки нераспечатанных писем.       Она опустила сумку на пол и замерла посреди гостиной.       Никакого лая собак за окном.       Никакого ветерка из открытой двери сетки.       Ни звука шагов на кухне, ни тихого напевания под нос, пока кто-то помешивает соус с чесноком и перцем чили.       Только… она одна.       Дыхание сперло в груди прежде, чем она успела сдержаться.       А затем —       Всхлип. Маленький, резкий и болезненный.       Словно внутри что-то надломилось, выплескивая всё накопившееся одиночество на ковёр.       Она опустилась на диван, обняв колени, и попыталась дышать ровнее.       Ей не хотелось плакать.       Правда.       Но тоска всё равно нахлынула.       Сначала подступила мягко.       А затем накрыла с головой.       Она просидела так до самого заката.       В полумраке комнаты её взгляд упал на журнальный столик, где экраном вниз лежал телефон. Она потянулась к нему. Перевернула.       Экран мягко осветил её лицо.       И тут…       Она вспомнила про фотографию.       Проведя пальцем по экрану, разблокировав его и зайдя в галерею — она даже толком не помнила, когда успела сделать этот снимок. Может, утром. Может, ещё до того, как решилась на этот шаг. Но фото было там.       Снимок письма Какаши.       Того самого, написанного много лет назад.       С заголовком «Если я умру».       Она не стала листать дальше.       Не стала пробегать глазами весь текст.       Она просто впилась взглядом в финальные строчки:       Будь доброй. Будь смелой. Будь той причиной, по которой кто-то не опускает руки.       И если ты любила меня, то живи счастливо.       Ты всегда была лучшей моей частью.       Дыхание со свистом вырвалось из её груди.       Она сама не знала, чего ждала от этих слов. Облегчения? Сил? Ответа?       Она не была уверена.       Всё, что она знала, — это то, что её пальцы сами по себе вернулись на главный экран и открыли контакты.       Какаши.       Большой палец замер над кнопкой вызова.       Но она не нажала её.       Ещё нет.       Она просто смотрела на экран —       Сердце бешено колотилось.       В груди всё ещё давило.       Его имя светилось перед ней.       А вокруг… в квартире по-прежнему царило безмолвие.       И эта тишина была невыносимой.       Это был всё тот же дом — те же балки, тот же ветерок, проникающий через кухонное окно, тот же скрип цепи садовых качелей на крыльце.       Но без неё…       Всё вокруг будто лишилось красок.       Он перемещался по комнатам как тень. Почистил зубы. Накормил животных. Убрал её кружку, которая так и осталась стоять на сушилке. Сложил небольшую стопку       вещей, забытых ею в сушильной машине. Аккуратно убрал их в пакет — на случай, если она решит за ними вернуться.       Хотя он не особо на это рассчитывал.       Не потому, что она этого не хотела, а потому, что он всё прекрасно понимал.       Головой он всё понимал.       У неё была своя жизнь. Работа. Мир, который она так тщательно выстраивала и из которого едва вырвалась на эти дни.       Но даже когда разум пытался успокоить сердце логическими доводами, тело отказывалось в это верить. Не тогда, когда он стоял у окна и провожал глазами гравийную дорожку, растворяющуюся в сумерках. Не тогда, когда ложился в кровать, где простыни всё ещё хранили тонкий аромат её кожи и шампуня.       Это было похоже на то, как если бы к чему-то священному прикоснулись грязными руками.       Внутри было… пусто.       Он не смыкал глаз всю ночь. Даже не пытался делать вид, что спит. Его рука покоилась на её половине кровати. Взгляд устремлен в потолок. Он прислушивался.       К стрекоту цикад. К кваканью лягушек. К далекому шуму ночного ветра в кронах деревьев.       И в какой-то момент — возможно, около пяти утра, когда небо только-только начало окрашиваться в индиго — он услышал этот звук.       Шум колес. Гравий. Машина ехала медленно.       Сердце мгновенно подскочило к самому горлу.       Он вскочил на ноги в ту же секунду — быстро натянул ботинки, чувствуя, как внутри всё ходит ходуном, — и бросился к окну.       И там…       Там была она.       Её побитая жизнью легковушка проехала мимо ворот, с трудом преодолела подъем по дорожке и замерла прямо перед домом.       Она заглушила мотор.       И всё вокруг снова погрузилось в тишину.       Какаши сперва не двигался. Он замер на пороге дома, опустив руки, а в груди глухо и часто ухал пульс.       Затем —       Водительская дверь открылась.       И она вышла.       Без макияжа. Взъерошенная со сна. Невероятно красивая.       Половицы крыльца скрипнули под его весом, когда он сделал один медленный шаг вперед, выходя под бледные лучи утреннего солнца.       Она стояла, вцепившись в дверцу машины, словно та была единственной опорой, не дающей ей упасть, и её голос нарушил утреннюю тишину — дрожащий и хриплый:       — Всю свою жизнь я всё делала по правилам. Так, как от меня ждали другие. Всё то, что люди называли разумным, правильным, перспективным. И каждый раз… это происходило за счет моей собственной свободы. Моего счастья.       Её глаза блестели от слёз. Пальцы подрагивали, когда она смахнула слезинку со щеки.       — Я всегда думала, что любовь с первого взгляда бывает только в книжках. Или в сериале «Офис». Но потом моя машина сломалась прямо у твоего дома, и всё перевернулось. И я знаю, что это безумно быстро. Знаю, что мы сейчас под завязку забиты гормонами, серотонином, окситоцином и всей этой чушью… — Она влажно рассмеялась, утирая очередную слезу. — Но когда я вернулась к себе…       Она решительно мотнула головой.       — Когда я вошла в квартиру, мне стало паршиво. Словно я шагнула в чужую, глубоко неправильную жизнь. И я не смогу жить с этим чувством. Только не теперь. Не после того, как я узнала, каково это — чувствовать себя дома.       Челюсть Какаши была сжата. Глаза пекло. Он уже шел к ней — делал медленные, размеренные шаги вниз по ступеням крыльца, направляясь к ней так, словно она могла раствориться в воздухе, стоит ему зажмуриться.       Она не останавливалась:       — Может, это судьба. Может, глупое везение. Или Бог, или что-то еще. Но то, что моя машина заглохла здесь, подарило мне тебя, и я от этого не откажусь.       Она отпустила дверцу машины, и её голос, хоть и дрожал, зазвучал твердо:       — К черту всё это — я хочу хотя бы раз в жизни пойти на поводу у своего сердца. Я хочу быть с тобой. Знаю, что не всегда всё будет гладко. Знаю, что жизнь — штука сложная, мы будем спорить, и порой нам придется несладко. Но я хочу проходить через всё это именно с тобой. Я хочу знать, что такое дом и счастье — рядом с тобой.       Она едва успела перевести дыхание, как он оказался рядом.       Какаши подхватил её на руки, оторвав от земли.       Её ноги сами собой обвили его талию, руки сомкнулись на шее, и их губы встретились в поцелуе — сумбурном, соленом от слёз, прерывистом и вмещающем в себя весь их мир.       Слёзы смешивались на их щеках. Его ладони крепко держали её за бедра, словно она была самой большой ценностью, которую ему когда-либо доводилось держать. Её лоб прижался к его лбу.       Оба дрожали.       И Какаши — его голос был тихим, хриплым и наполненным чувством, которое казалось древнее самого времени, — прошептал:       — Ты дома, милая.       Повсюду громоздились полузапакованные коробки, к его носку намертво прилипла полоса упаковочного скотча, а Обито развалился на диване Сакуры с таким видом, будто его приговорили к каторге.       Какаши перевел на него взгляд, а затем вернулся к небольшой коробке со специями и чаем, которую как раз заклеивал. Сакура стояла на стуле на кухне, вытягивая шею в попытке дотянуться до верхнего шкафчика.       — Ты себе так лодыжку подвернешь, — крикнул он ей.       — Оно того стоит, — отозвалась она, доставая баночку с кумином и пакет сушеной лаванды.       Обито лениво указал в её сторону телефоном. — А я ведь говорил, между прочим.       Сакура спустилась на пол и бросила жестянку с чаем в картонную коробку. — Что ты говорил?       — Вот про это всё, — Обито обвел пальцем пространство между ними двумя. — Про тебя и Какаши. Я сразу понял, что ты не устоишь перед этим парнем.       Она закатила глаза и зубами оторвала ленту скотча от нового рулона. — Ой, я умоляю. Я сопротивлялась целых… три часа.       Обито хмыкнул и потянулся. — Да я вообще не понимаю, чего вы так переживаете. Мама с папой сделали то же самое. Быстро. Сумбурно. Безумно влюбились.       Какаши замер, упершись одним коленом в пол, и медленно кивнул. — Я это понимаю. Но тогда были другие времена.       Обито беспечно пожал плечами. — Ну да. Времена другие. А любовь — она всегда одинаковая.       Какаши поднял голову и ухмыльнулся. — Как это глубокомысленно с твоей стороны.       — Я знаю, — самодовольно заявил Обито. — Я вообще натура поэтичная. — Он повернулся к Сакуре. — К слову, мне искренне жаль, но все мозги и творческий потенциал в нашей паре с Какаши определенно достались мне.       Сакура одарила его абсолютно невозмутимым взглядом. Затем сокрушенно пожала плечами, разыгрывая жалость. — Может, поэтому природа и наградила его такой свинкой?       Обито поперхнулся воздухом и схватился за грудь, будто в него выстрелили. — ЧТО, ПРОСТИТЕ?!       Какаши покатился со смеху. Сакура покатилась следом, согнувшись пополам над коробкой со столовыми приборами.       — Ты ей рассказал?! — вопил Обито с пунцовым лицом.       Сакура облокотилась на кухонную стойку, и её глаза так и искрились от смеха. — Ой, да перестань ты визжать, поросенок.       Обито простонал и закрыл лицо обеими руками. — Я ненавижу вас обоих.       Какаши смахнул выступившую от смеха слезу, всё еще посмеиваясь. — Ты нас любишь. Заткнись.       К середине дня последние коробки были собраны и подписаны. Часть из них уже погрузили в машину. Квартира, когда-то уютная и доверху заполненная вещами, теперь отзывалась легким эхом, стоило Сакуре пройтись босиком по паркету.       Какаши стоял у двери, вертя в руках ключи, и наблюдал за тем, как она бросает прощальный взгляд на комнаты.       — Ты уже поговорила с арендодателем? — спросил он.       Сакура кивнула. — Да. Мне всё равно оставалось всего пара месяцев по договору. Сказали, что сделают перерасчет за досрочное расторжение.       Он тихонько хмыкнул. Позволил тишине немного растянуться.       Затем негромко произнес: — До сих пор не верится, что всё это происходит наяву.       Сакура хихикнула — именно хихикнула — и повернулась к нему, прижимая к боку коробку; на её щеках выступил легкий румянец. — Ага. Мне тоже.       Он долго смотрел на неё. Его лицо было серьезным. И очень нежным.       — …Ты не будешь об этом жалеть?       — Ни единой секунды, — отрезала она без тени сомнения, и её взгляд был теплым и лучистым. — Это лучшее решение за всю мою жизнь.       Он наклонил голову. — Почему ты так уверена?       Она без колебаний шагнула в его личное пространство, обвивая руками его шею. Её губы коснулись его губ с такой нежностью, что у него защемило в груди.       — Потому что мне от этого хорошо… — промурлыкала она, мягко постучав пальчиком по его груди, прямо над сердцем. — …вот здесь.       Какаши поцеловал её снова.       На этот раз глубже. Медленнее.       И в этой маленькой, пустой, отзывающейся эхом квартире, полной воспоминаний, коробок и новых начинаний, он почувствовал, как внутри него, подобно рассвету,       разливается чистая радость. Четыре года спустя       Аромат жареного на гриле мяса смешивался с теплым предвечерним воздухом, переплетаясь с доносившимся из сада смехом друзей и тихим шелестом высокой травы за пределами участка. Это было то самое пограничное тепло уходящего лета, которое приятно липнет к коже и окрашивает весь мир в золотые тона.       Какаши стоял у гриля: одной рукой он переворачивал шпажки с мясом, а другой держал запотевшую бутылку пива. Его серебристые волосы снова немного отросли и теперь дико растрепались на ветру. Он прищурился, глядя на лужайку, где Сакура кружила младшего ребенка Рин — девчушка заливисто хохотала, дрыгая ножками.       Обито подпирал столб крыльца рядом с ним, потягивая напиток из своей бутылки и параллельно споря о том, какая древесина лучше всего подходит для копчения грудинки. Его новая пассия — высокая татуированная рыжая девушка по имени Суми — уютно устроилась в шезлонге, посмеиваясь над тем, как Рин отчитывала Обито прямо посреди его пламенной речи.       — Ещё раз с годовщиной вас, ребята! — крикнула Рин, приподнимая бутылку в знак приветствия со скамейки для пикника.       Сакура опустила малышку на траву и улыбнулась в ответ с раскрасневшимися щеками. — Спасибо, Рин.       — Сколько вы уже вместе? — спросила Рин, изогнув бровь.       Сакура и Какаши переглянулись — этот взгляд был мягким, неспешным, пронизанным тем тайным языком, который был понятен только им двоим.       — Четыре года, — ответил наконец Какаши. Его голос звучал тихо, но веско.       Обито фыркнул. Да ладно, по тому, как вы друг с другом носитесь, кажется, что целую вечность.       Какаши лишь ухмыльнулся, выключил гриль и направился к Сакуре. Он перехватил её руку и поднес к своим губам.       — Да, именно так оно и ощущается, — пробормотал он, целуя костяшки её пальцев.       — Фу, какая приторность, — притворно застонал сзади Обито.       Сакура даже бровью не повела — она просто подхватила с подноса хот-дог и запустила им прямо в него.       Снаряд отрикошетил от плеча Обито и шмякнулся в траву.       — ЭЙ! — завопил он. — Это была отличная сосиска!       Суми тут же спокойно вставила: — Вообще-то, милый, ты сам напросился.       — Предательница, — ахнул Обито, театрально прижав руку к сердцу.       По саду прокатилась волна смеха.       Один из старших мальчишек Рин — босоногий и с ног до головы перемазанный сладким соком — подлетел к Какаши с горящими глазами. — Дядя Каши! Давай бороться?!       Какаши присел на корточки, удивленно вскинув брови. — Бороться? Ты уверен? Я ведь выиграю.       Мальчишка с опасной уверенностью закивал головой.       — Ну всё, тебе хана, — шутливо зарычал Какаши, подхватывая мальчугана и забрасывая его на плечо, точно мешок с картошкой, пока тот заходился от восторженного визга.       Сакура тем временем снова взяла на руки малышку, мягко покачивая её и вышагивая босиком по мягкой траве. Подол её юбки колыхался в такт шагам, а волосы — теперь более длинные, с выгоревшими на солнце прядями — были небрежно собраны наверх.       Какаши возился с сыном Рин до тех пор, пока они оба, тяжело дыша и смеясь, не повалились на траву. Мальчик тут же умчался в сторону Обито.       И тут Какаши поднял глаза.       И увидел её.       Она кружилась в лучах заходящего солнца, удерживая ребенка на бедре, а у глаз собрались лучики смешинок.       Она буквально светилась.       Вся сотканная из света, жизни и чистой радости.       И Какаши ничего не мог поделать с этой щемящей полнотой в груди.       Потому что как, черт возьми, он вообще умудрялся жить все эти годы до встречи с ней?       Слева от него на траву опустилась Рин. Сделала глоток лимонада.       — Она потрясающая женщина, Какаши.       — Я знаю.       — И ребенок ей очень к лицу.       — Знаю, — повторил он, и его голос стал совсем тихим.       Наступила небольшая пауза. Малышня убежала к Обито и Суми. Позади них едва слышно остывал гриль. Какаши медленно поднялся, отряхивая ладони от сухой травы. Расправил плечи. И повернулся к Рин.       На его лице заиграла лукавая, понимающая улыбка.       — Кстати, — произнес он, и в его голосе смешались веселость и какое-то новое, глубокое волнение. — Я как раз хотел тебе кое-что рассказать.