Часть 3

Школа — это место, где слухи расползаются с необычной скоростью. Казалось, это произошло только что — ну, может, час назад, на предпоследней перемене, когда весь первый этаж слышал глухие удары из раздевалки. Но к концу первого урока уже вся школа шепталась. Кто-то говорил, что Курт и Рэм что-то не поделили и подрались между собой — бывает, звёзды футбольной команды иногда ссорятся, у них там свои понятия. Другие шептали, что на них напали — неизвестные, в масках, с битами, будто это была бандитская разборка, а не школьная раздевалка в десять утра. Третьи вообще сочиняли что-то про призрака, который живёт в подвале спортивного зала и мстит футболистам за то, что они слишком громко топают. Но ни один слух не мог подтвердиться. Потому что Курт и Рэм молчали как рыбы. Они сидели в медпункте, прижимая лёд к разбитым носам и рассечённым скулам, и на все вопросы учителей и одноклассников отвечали одинаково: «Сами упали». Никто не поверил, конечно. Но и правду они не сказали. И от этого слухи становились только страннее. Кто-то предположил, что это тренер наконец поставил этих двоих на место — просто взял и выбил всю дурь из их накачанных тел. Кто-то сочинил историю про отцов, которые устроили воспитательную беседу. Кто-то уверял, что это сделала Хезер Чендлер — потому что, ну, кто ещё в этой школе способен на такое? Впрочем, уроки прошли вполне гладко. Кажется, Хезер нашли себе какую-то жертву для травли — первокурсницу в неправильной юбке или парня, который слишком громко смеялся на биологии, — и отвлеклись от всего остального. А отсутствие в этот день футболистов на переменах даже позволило спокойно дышать. Коридоры стали тише, туалеты — свободнее, а воздух — чуть менее пропитанным тестостероном и дешёвым одеколоном. Джей-Ди, казалось, даже заскучал за всё это время. Конечно, он не расскажет никому, что это дело его рук — такая тайна приятно согревала изнутри, как глоток виски в холодный вечер. Но тем не менее он был крайне доволен собой. Он мелькал в коридорах словно тень — то и дело появляясь в поле зрения Вероники, но лишь где-то на периферии, на границе её внимания. Она то и дело видела то чёрный край его плаща за углом, то улавливала холодный заинтересованный взгляд из-за чьего-то плеча. Всё это лишь подпитывало её интерес — и это безумно нравилось Джейсону. Не было ничего лучше, чем видеть, как в её тёмных глазах разгорается ответный огонь. Как она ищет его взглядом в толпе. Как на секунду замирает, когда думает, что заметила его. Как разочарованно выдыхает, когда понимает, что обозналась. Он играл с ней в кошки-мышки, и эта игра была слаще любого наркотика. Когда прозвенел последний звонок — пронзительный, долгожданный, освобождающий, — парень как обычно стоял внизу ступеней и ждал. Его глаза легко выхватили из толпы ярко-синий пиджак и эти каштановые кудри, которые падали на плечи мягкими волнами. Он будто и не видел никого кроме неё. Казалось само мироздание выделяло её в глазах юноши настолько ярко, что весь остальной мир на фоне казался просто пустым местом. Серым, невзрачным пятном, где среди всех этих совсем не интересных и обычных людей была ОНА. Его муза. Его одержимость. Его причина проснуться утром. Джейсон раскинул руки в стороны — широкий жест, почти театральный, — довольно приветствуя её. А в ответ получил застенчивую улыбку, лёгкий кивок и взмах руки. Она не бросилась ему на шею — конечно нет, это была не та Вероника, не та, что помнит лес и пистолет. Это была новая Вероника, которая только начинала влюбляться. И его это устраивало. Это, конечно, не идеал, но вполне устроило юношу, который достал из кармана тренча ключи от мотоцикла, помахав ими в воздухе, как приглашением. Это был не намёк на путь домой. Это было утверждение. Он её прокатит. На фоне всех этих вполне обычных для их времени машин — квадратных, скучных, семейных — его мотоцикл выглядел опаснее, ярче, интереснее. Чёрный, блестящий, с низкой посадкой и ревущим двигателем, который обещал скорость и ветер в лицо. Парень дождался, когда шатенка спустится, и взял её за руку — не спросил, не предложил, просто взял, переплёл их пальцы и повёл за собой на парковку. Вероника, казалось, шла как-то взволнованно — её ладонь слегка дрожала, дыхание было чуть быстрее обычного. Может, она не доверяла ему свою жизнь достаточно сильно, чтобы расслабиться. А может, просто ещё не была готова к тому, чтобы почувствовать себя настолько живой. Но вот уже мотор завёлся — низкий, рычащий звук разорвал тишину парковки, заставив несколько голов обернуться, — а её руки крепко обхватили талию Джейсона. Крепко, почти до боли, как будто она боялась упасть. И это заставило появиться довольную улыбку на его лице. Конечно, как иначе. Первые пару минут ей правда было страшновато — всё-таки ни шлема, ни какой-либо защиты у них не было, только её пальцы, вцепившиеся в его рубашку, и его спина, которая казалась единственным надёжным предметом в этом безумном мире. Ветер свистел в ушах, мир за пределами мотоцикла превращался в размытые полосы — серые, зелёные, синие, — и только его тёмный силуэт оставался чётким и реальным. Но со временем ощущение ветра в волосах, ощущение того, как адреналин появляется в крови, как будто ты сейчас буквально играешь со смертью — оно взяло верх. У тебя есть все шансы, что вот этот парень за рулём просто не впишется в поворот, просто врежется в ближайший столб, и твоё юное тело окажется в гробу. Но так же есть и второй шанс — почувствовать, как жизнь течёт в венах, как сердце колотится где-то в горле, как каждый вздох становится событием. И ты, будучи совсем не взрослой девчонкой, конечно выбираешь второе. Как будто первого варианта представить себе вовсе невозможно. Джейсон был доволен. Он чувствовал, как руки, которые пару минут назад ещё крепко обнимали его, вдруг стали расслабляться, пальцы разжались, а после и вовсе раскинулись в стороны — ловя эти потоки воздуха, пытаясь обнять весь этот ветер, всю эту скорость, всю эту жизнь. Он ехал по пригородным дорогам, где машин почти не было, где каждый день можно было гонять вдоль пустых полей и старых ферм, мимо коров, которые даже не поднимали головы, мимо деревьев, которые махали им ветвями, как старые знакомые. Он знал: Ронике точно понравится эта поездка. Которая закончилась парковкой у «Севен-Элевен» — яркой, круглосуточной, пахнущей кофеином и свободой. Два стаканчика Slurpee — синий и красный, как их настроения, — и небольшой перекус. Роника сидела на его мотоцикле, свесив ноги, довольно жуя свой сэндвич. Её волосы растрепались от ветра, щёки раскраснелись, глаза блестели — она выглядела живой. По-настоящему живой. А Джей-Ди допивал напиток, попутно куря ментоловые сигареты — длинные, тонкие, с зелёной полоской на фильтре, — которые так ненавидел его отец. Он всегда говорил: сигареты со вкусом для педиков и девчонок, мужчина должен курить самую дешёвую дрянь, чтобы понимать, как устроен мир. Но Джейсону нравились они. Может, чуть меньше травки, но второе точно не стоило курить сейчас — слишком много риска, слишком много внимания, слишком много всего, что могло пойти не так. День кончился тем, что Джей подкинул свою возлюбленную до дома — обычный двухэтажный дом в тихом районе, где пахло травой и надеждой. За что получил смущённый поцелуй в щёку — быстрый, почти случайный, как будто она сама не поняла, что сделала, — и пожелание увидеться ещё как-нибудь. Роника убежала в дом, а Джей-Ди стоял и смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась. Домой парень вернулся поздно. Он словно светился изнутри — ведь за день сделал почти всё нужное. Вероника теперь смотрит на него иначе. Курт с Рэмом будут обходить её за три квартала. Школа шепчется, но никто не знает правды. План работал. Всё шло по плану. Джейсон толкнул входную дверь — старая деревянная створка привычно скрипнула, как больная собака. В нос ударил запах. Тяжёлый, кислый, сладковато-гнилостный — перегар, смешанный с дешёвым табаком и застоявшимся потом. Запах, который Джейсон знал с пелёнок. Запах его детства. Запах его клетки. В гостиной горел только один светильник — дешёвый, с жёлтым абажуром в пятнах, — и он отбрасывал длинные, искажённые тени по углам. Телевизор работал на средней громкости, кто-то что-то кричал про футбол, но звук казался далёким, будто шёл из другой вселенной. Отец сидел на диване. Биг Бад Дин. Грузная фигура в старой майке, которая когда-то была белой, а теперь отливала серым и желтоватым. Штаны спущены, живот нависает над ремнём, ноги расставлены широко — он занимал пространство так, будто был королём этого крошечного, вонючего королевства. Лицо красное, опухшее, с лопнувшими капиллярами на щеках и носу. Глаза мутные, с красными белками — они смотрели сквозь Джейсона, а не на него. В правой руке — полная бутылка пива. Пальцы толстые, жёлтые от никотина, обхватили горлышко с той собственнической жадностью, с какой алкоголики держат свою единственную любовь. На столике перед диваном — ещё пять. Или шесть. Джейсон сбился со счёта. Три пустые, две почти пустые, одна полная — про запас. Лужица пролитого пива растеклась по стеклянной поверхности и медленно капала на ковёр, издавая тихий, мерный звук: кап… кап… кап… Отец поднял голову. Медленно. Тяжело. Будто его шею сжимали невидимые пальцы. — Джейсон, — голос был низким, хриплым, будто он только что проснулся — или никогда не просыпался последние несколько лет. — Помнишь, что я тебе говорил? Он говорил не с сыном. Он говорил с кем-то, кто должен был слушать. Кто не имел права перебивать. Кто был обязан кивать, соглашаться и бояться. — Не связывайся с женщинами, — продолжал отец, приподнимаясь с дивана. Кожа скрипнула по дермантину, бутылка качнулась в руке, пиво плеснуло через край. — Они сначала окрыляют, а потом бросают с ребёнком одного. Ты понял меня, Джейсон? Мужчина встал. Его крупная фигура закрыла собой единственный источник света — напольный светильник в углу. Комната погрузилась в тень. Остался только чёрный силуэт с бутылкой в руке — огромный, зловещий, неправильный. Как будто сама тьма приняла форму человека. Джейсон смотрел. В его глазах играло что-то непонятное — не страх, не злость, а какая-то тяжёлая, вязкая усталость. Сейчас этот уверенный в себе подросток, который пару часов назад разбивал лица футболистам и катал девушку на мотоцикле, вдруг сжался. Стал меньше. Стал тем мальчиком, который когда-то прятался под кроватью, зажимая ладошками рот, чтобы не всхлипнуть. Побитой собакой, которая знает: если дёрнешься — ударят сильнее. Его глаза скользнули по бутылке в руке отца. Потом на столик. Пять пустых. Шестая — в руке. Седьмая — про запас. Он подсчитал автоматически, как учили года практики. По количеству бутылок он мог определить, насколько плохим будет вечер. — Джейсон, ты меня слышишь, а? — отец шагнул вперёд. Ковёр заглушал шаги, но каждый шаг отдавался в груди Джейсона глухим, тяжёлым ударом. — Почему молчишь? Ты что, меня не уважаешь? Ты что, мать твою, стал крутым? Голос набирал обороты. Каждое слово было как камень, брошенный в стену. Сначала тихо, потом громче. Потом — крик. — ДЖЕЙСОН, БЛЯТЬ! Отец замахнулся бутылкой. Первый удар — широкий, пьяный, неточный. Бутылка просвистела в воздухе, пролетела в сантиметре от уха Джейсона и врезалась в стену за его спиной. Звук был оглушительным — взрыв стекла, который разорвал тишину гостиной на тысячи осколков. Зелёные брызги разлетелись во все стороны, пиво брызнуло на обои, оставляя тёмные мокрые пятна. На стене осталась глубокая царапина от удара — и дыра в гипсокартоне. На полу — лужа пива, смешанная с осколками. Джейсон не моргнул. Не отшатнулся. Он стоял и смотрел на отца — на его красное, перекошенное злобой лицо, на его мутные глаза, в которых плескалось что-то тёмное и древнее. — Ты… ты… — отец дышал тяжело, грудь ходила ходуном. Он смотрел на свою пустую руку — на горлышко, которое осталось у него в пальцах. Розочка. Острые, неровные края стекла блестели в жёлтом свете лампы, как зубы голодной акулы. — Ты похож на свою мать, — прохрипел он. — Такая же… тряпка. Сопливая. Слабая. Он шагнул вперёд. Джейсон успел заметить только движение — тяжёлое, неуклюжее, но пугающе быстрое для такого грузного тела. Отец занёс руку с розочкой — и ударил. Второй удар пришёлся в правый бок. Острые края разбитой бутылки вошли в кожу, как нож в масло — почти без сопротивления, с тихим, мокрым хрустом. Боль пришла не сразу. Сначала — шок. Холодный, белый, ослепительный. А потом — огонь. Горячий, пульсирующий, растущий, как пожар, который разгорается из маленькой искры за секунду. Джейсон прошипел — не закричал, только выдохнул сквозь зубы, сжав челюсть так сильно, что зубы скрипнули. Он схватил место удара рукой — ладонь мгновенно стала мокрой и горячей. Кровь смешалась с остатками пива, растеклась по пальцам, закапала на пол тяжелыми, алыми каплями. Отец смотрел на него мутными, непонимающими глазами. В его руке всё ещё была розочка — горлышко с острыми краями, с которого капала кровь. Его сына. Он посмотрел на неё, будто только сейчас понял, что сделал. Но отступать он не умел. Биг Бад Дин никогда не отступал. — Ты тряпка, Джей, — выдохнул отец, и его дыхание ударило в лицо — перегарный, кислый, с привкусом гниющих зубов. — В тебе слишком много от матери. Она была такой же. Сопливой. Слабой. Плакала по ночам… Удар пришёлся в бок. Не в лицо — никогда в лицо. Оставлять следы на виду нельзя. Люди увидят. Люди спросят. Люди могут забрать. А так — только тело. Под футболкой. Под джинсами. Там, где никто не увидит. Там, где синяки заживают быстрее, чем в душе. Джейсон согнулся от удара, выдыхая весь воздух из лёгких разом. Но не упал. Научился держаться на ногах. — А об тряпку… вытирают… ноги, — продолжал отец, нанося ещё несколько пинков. Носки его тяжёлых ботинок врезались в рёбра, в бедро, в плечо — куда попало. Он не целился. Он просто топтал. Как выбивают ковёр — сильно, ритмично, пока вся пыль не выйдет наружу. По телевизору закричали: ГОЛ! Кто-то забил гол, толпа заревела, комментатор зашёлся в восторженном мате. Отец замер на секунду, повернул голову к экрану — воспалённые глаза вцепились в картинку, где маленькие фигурки бегали по зелёному полю. Его кулак разжался сам собой. Дыхание стало чуть ровнее. Розочка выпала из его руки, покатилась по ковру, оставляя за собой кровавый след. Джейсон не ждал. Он знал: этот короткий миг отвлечения — его единственный шанс. Пока отец смотрит футбол, пока его воспалённый алкоголем мозг переключился с сына на бегающих по полю человечков, надо уходить. Он развернулся и пошёл. Не побежал — бег был бы слабостью. А слабость — это приглашение ударить ещё раз. Он шёл медленно, держась прямо, хотя каждый шаг отдавался пульсирующей болью в боку. Шёл к двери, в коридор, в ванную — куда угодно, лишь бы подальше от этого запаха, от этого голоса, от этого человека. Отец не окликнул его. Не обернулся. Он уже забыл. Открыл себе новую бутылку — седьмую — и уставился в экран, где маленькие фигурки продолжали бегать за мячом, не зная и не заботясь о том, что происходит в этой грязной, пропахшей перегаром комнате. Ванна встретила Джейсона противным, желтовато-болезненным светом. Лампочка над зеркалом гудела — тонко, назойливо, как комар над ухом. Стены когда-то были белыми, но годы и плесень сделали их грязно-жёлтыми, с тёмными разводами в углах. Пахло сыростью, старой резиной и кровью — его собственной кровью. Он с трудом стянул футболку. Ткань прилипла к ране, пришлось отдирать вместе с запёкшимися сгустками. Он взглянул на себя в зеркало: худое, бледное тело. И на правом боку — рваная, глубокая рана от осколков. Кровь всё ещё сочилась, но уже не так сильно, как минуту назад. Вокруг раны расплывался огромный синяк — багровый, с фиолетовым отливом. Цвета заживающей ненависти. Аптечка была полупустой. Белый пластиковый ящик с красным крестом, который висел на стене уже десять лет. Джейсон открыл его — замшелые петли жалобно скрипнули. Внутри: вата, серая от времени, старый бинт, наполовину размотанный и грязный на конце, и пузырёк с медицинским спиртом. Всё. Биг Бад всегда говорил: мужчина не должен пользоваться этими девчачьими безболезненными лекарствами. «Боль делает мужчиной, Джейсон. А ты у меня и так тряпка». Джейсон отвинтил крышку. Запах спирта ударил в нос — резкий, химический. Он налил спирт прямо на рану. Зубы скрежетнули. Челюсть сжалась так сильно, что Джейсон испугался, что они треснут. Боль была мгновенной и огромной — ослепительно белой, как взрыв, который уже однажды разорвал его тело на части. Но он не издал ни звука. Потому что звук — это привлечь внимание. А внимание отца сейчас было последним, чего он хотел. Он принялся обрабатывать рану, вытаскивая мелкие осколки стекла кончиками пальцев. Каждый маленький кусочек, застрявший в коже, выходил с новой вспышкой боли. Джейсон работал молча, методично, как хирург. Потом он перемотал рану бинтом — насколько мог туго. Бинт был коротким, пришлось обматывать всего два слоя. Кровь всё равно просочилась сквозь марлю через минуту, но уже не текла — просто краснела пятном. Он покинул ванную так же тихо, как и вошёл. Коридор был тёмным, только из гостиной пробивался тусклый жёлтый свет и доносился приглушённый гул телевизора. Отец не позвал его обратно. Забыл. Джейсон поднялся по лестнице на второй этаж. Каждая ступенька скрипела под его весом, и он старался ступать ближе к краю — туда, где доски меньше прогибались. Спальня встретила его темнотой и запахом пыли. Юноша закрыл дверь — без щелчка, поворачивая ручку и прижимая полотно к косяку, пока защёлка не вошла в паз бесшумно. Только тогда он позволил себе выдохнуть — долгий, дрожащий выдох, который копился в груди с того самого момента, как отец поднялся с дивана. Джейсон опустился на кровать. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он откинулся на подушку, уставившись в потолок. Там, в темноте, можно было разглядеть старые трещины, похожие на карту неизвестной страны. Страны, которую он хотел бы стереть с лица земли. Бок болел. Пульсировал. Каждый удар сердца отдавался в ране тупой, тянущей болью. Но это было неважно. Боль пройдёт. А вот то, что не проходит, живёт под рёбрами, в горле, в кончиках пальцев — и требует выхода. Парень закрыл глаза. В темноте за веками загорались образы: Вероника, улыбающаяся на его мотоцикле. Курт с разбитым носом. Рэм, ползущий по бетонному полу. И отец. Всегда отец — с розочкой в руке и ненавистью в глазах. «Я с тобой разберусь, папа», — подумал Джейсон, засыпая. «Не сейчас. Но когда-нибудь. Когда всё остальное будет готово. Когда она будет моей. Тогда мы поговорим по-настоящему». Завтра будет новый день. И завтра он сделает ещё один шаг к Веронике — и ещё один шаг от отца.