Часть 4

О Биг Баде Дине можно говорить долго. Слишком долго. Как о затянувшейся пластинке, которая играет одну и ту же песню годами — ту самую, где нет ни припева, ни надежды на финал. Можно рассуждать о том, кто сделал его таким. Кто превратил человека в домашнего тирана, который по утрам пьёт чёрный кофе, вежливо кивает соседям и помогает вытащить их машины из сугробов, а по вечерам сбрасывает эту маску вместе с рабочей курткой и становится монстром с бутылкой в руке. Такими, как он, не рождаются — их выращивают. Чья-то тяжёлая рука, чьи-то крики в детстве, чьё-то пиво, которое лилось в горло вместо молока. Чья-то ненависть, переданная по наследству, как фамильное серебро — только вместо серебра осколки стекла и синяки под рёбрами. Бад Дин не был злым по природе. Он просто очень долго учился быть жестоким. И довёл это мастерство до совершенства. При всём при этом он оставался вполне приятным соседом. Парадокс, да? Улыбался миссис Дэвис из дома напротив, когда та выгуливала своего пуделя. Одалживал мистеру Коулману дрель, когда у того сломалась старая. Каждое воскресенье стриг газон — ровными полосками, как на стадионе, ни травинки мимо. При встрече здоровался первым, сняв бейсболку с логотипом какой-то пивной компании. Соседи любили его. Соседи не знали, что происходит за закрытыми дверями его дома. Соседям повезло. И хорошим работником он тоже был — в своей сфере сноса зданий он считался лучшим. Ему доверяли самые сложные объекты: старые фабрики с опасными перекрытиями, обрушившиеся мосты, дома, которые могли сложиться в любую секунду. Платили больше всех. Звали, когда другие отказывались — боялись, что конструкция рухнет раньше времени, что стены придавят, что бетонная плита упадёт на голову. Бад Дин не боялся. Он умел разбирать здания до фундамента, оставляя после себя чистое место — аккуратное, ровное, пустое. Как будто ничего и не стояло. Как будто не было ни стен, ни крыши, ни окон, за которыми когда-то кто-то жил, любил, ссорился, растил детей. Жаль, что со своей собственной семьёй он так не умел. Свою семью он разбирал не аккуратно. Не по кирпичику, не с расчётом нагрузки на несущие стены. Он просто бил — куда попадёт, чем попадёт, когда попадёт. А потом удивлялся, почему сын смотрит на него волком. Почему жена выбрала смерть. Почему в доме пусто, хотя вроде бы всё на месте — и мебель, и вещи, и даже пиво в холодильнике. Не хватало только тепла. Только того, что нельзя измерить в бутылках и банках. Но он никогда не сможет стать тем, на кого хотел бы равняться собственный сын. Даже если проживёт ещё сто лет. Даже если перестанет пить. Даже если однажды проснётся и поймёт, что всё это время был неправ. Потому что некоторые мосты сгорают так сильно, что их не восстановить. Некоторые раны заживают, но рубцы остаются навсегда. Если поставить себя на место отца Джей Ди — если попытаться залезть в его голову, пропахшую перегаром и дешёвым табаком, — кому-то покажется, что это ужасный исход. Человек, который мог бы стать хорошим отцом, но не стал. Человек, который мог бы вырастить сына, но вырастил врага. Трагедия, в которой нет ни одного героя, только жертвы. Но сам Биг Бад так не считал. Он вообще редко о чём-то таком задумывался. Слишком занят — работой, пивом, телевизором. Слишком удобно жить, не думая о том, кого ты ранил сегодня. Он был уверен, что его сын — безнадёжный чудак. Неудачник. Странный мальчишка, который слишком много времени проводит в своей комнате, слишком мало говорит, слишком странно смотрит. «Что ты там делаешь целыми днями? Сидишь, уставился в стену? Глаза бы тебя не видели». Бад не понимал, что сын не просто сидел — он наблюдал. Изучал. Запоминал. Считал дни до того момента, когда сможет уйти. Или ударить в ответ. Или просто выжить. Конечно, любовь и интерес парня к взрывчатке и мотоциклам иногда заставляли надеяться, что из него вырастет кто-то путёвый. Может быть, инженер — тот самый, который будет рассчитывать заряды для сноса старых зданий, как его отец, но только умнее, точнее, человечнее. Может быть, механик — который будет собирать мотоциклы с нуля, вкладывая в каждый винтик ту любовь, которую недополучил сам. Может быть, тот, кто сможет делать что-то полезное своими руками, а не только разрушать. Но эти проблески надежды тонули. Каждый вечер. В каждой новой бутылке, которую отец открывал после работы. С характерным щелчком крышки, который Джейсон научился различать даже сквозь сон. Щелчок — и день прожит зря. Щелчок — и надежда откладывается до завтра. Щелчок — и снова тишина, нарушаемая только всхлипами телевизора и тяжёлым дыханием пьяного мужчины на диване. Джейсон вырос в этом звуке. Научился отличать — по щелчку — сколько бутылок уже выпито и сколько осталось до того момента, когда лучше уйти в свою комнату и закрыть дверь на щеколду. Научился узнавать настроение отца по тому, как тот ставит бутылку на стол — громко, с глухим ударом, или осторожно, стараясь не разбудить того, кто уже не спит. Научился не верить утренним извинениям, которых никогда не было, и не ждать вечерней любви, которой не будет никогда. В этом доме не было места для нежности. Только для терпения. И Джейсон терпел. Терпел годы. Терпел удары. Терпел холодные взгляды и короткие фразы, которые резали больнее любого стекла. Терпел, потому что знал: однажды он уйдёт. Однажды он станет сильнее. Однажды он перестанет быть тем странным мальчишкой из комнаты на втором этаже и превратится в того, кого будут бояться. И тогда — тогда он посмотрит отцу в глаза. И ничего не скажет. Потому что слова — это не его оружие. Наутро мужчина не извинился. Он протрезвел. Это всегда было заметно по-особенному: лицо становилось серым, опухшим, глаза узкими и воспалёнными, но голос — тихим, почти виноватым, если бы он вообще умел быть виноватым. Он прошёл по гостиной, стараясь не смотреть на стену с коричневыми разводами, на ковёр с тёмными пятнами, которые уже начали въедаться в ворс. Он ничего не сказал. Не вздохнул. Не остановился. Потом он позвонил в клининговую службу. Говорил тихо, быстро, как будто стеснялся, что оператор на том конце провода догадается, почему в доме такая грязь. Заказал уборку на сегодня же, срочно, заплатил вдвое больше обычного — лишь бы приехали до вечера. Чтобы к его возвращению с работы в доме снова пахло хлоркой и дешёвым освежителем воздуха, а не вчерашним адом. Чтобы не пришлось смотреть на то, что он сделал. Он даже не подумал отмывать стены сам. Не потому, что лень — потому что тогда пришлось бы смотреть. Трогать эти пятна губкой. Вдыхать запах вчерашнего пива и чужой крови. А он не хотел. Клининг стоит денег. Деньги у него были. Своими руками убирать за собой он не привык. Своими руками он привык только разрушать. Извинений он тоже не сказал. Ни слова. Ни взгляда. Ни жеста. Он оставил на тумбочке у кровати сына упаковку новых бинтов — белую, хрустящую, из круглосуточной аптеки на углу. Даже записки не приложил. Поставил и вышел, стараясь не скрипеть половицами. Как будто если сделать это тихо — ничего и не было. Как будто бинты могут заменить фразу «прости». Джейсон проснулся, увидел эту упаковку и понял всё без слов. Он знал этот ритуал. Он повторялся каждый раз, когда отец переходил границу, которую сам для себя не устанавливал. Утром — бинты. Потом тишина. Потом несколько дней, неделя, иногда две, когда отец был почти нормальным: молчаливым, но не злым, усталым, но не опасным. А потом снова срыв. И снова бинты. И снова тишина. Отец вообще никогда не умел извиняться. Может быть, потому что перед ним самим никто никогда не извинялся. В его детстве не было слов «прости» и «я был не прав». Были только крики, затрещины и запредельная тишина после — такая же пустая и тяжёлая, как сегодняшнее утро. Он вырос и решил, что извинения — это слабость. Ту самую слабость он выбивал из себя годами. Под крики собственного отца. Под ремень. Под пьяные обещания, что «всё будет по-другому». Он научился не извиняться. Научился не чувствовать вины. Научился забывать к утру то, что творил вечером. И теперь передавал эту науку сыну. Джейсон сидел на краю кровати, смотрел на белые бинты и чувствовал, как внутри поднимается что-то чёрное и тяжёлое. Не обида. Не злость. Усталость. Такая глубокая, что она доставала до костей. Он знал, что через час отец уйдёт на работу. Что в доме будет тихо. Что клининг придёт, вымоет всё, пропылесосит, протрёт — и к вечеру в гостиной не останется ни одного следа. Будет пахнуть чистящим средством. Будет чисто. Будет как будто ничего не случилось. Но он-то помнил. Он всегда помнил. Отец хлопнул дверью, уходя. Стекла в кухне задрожали от этого хлопка — тонко, жалобно, как будто дом тоже устал от этих утренних проводов. Джейсон не пошёл смотреть. Он просто сидел и сжимал в руке упаковку бинтов, чувствуя, как хрустит целлофан. В этом хрусте не было ничего целительного. Только горькое, привычное: «Ты сам виноват. Не зли отца. Не попадайся под руку. Терпи». Он терпел. Он всегда терпел. Но внутри, где-то под рёбрами, в том самом месте, куда вчера вошло стекло, росло что-то другое. Твёрдое. Холодное. Острыми краями напоминающее ту самую розочку, которой его учили не бояться. И однажды это что-то перестанет терпеть. Всё повторялось снова и снова, как заевшая пластинка. В этом доме жили не люди — два злых и голодных зверя в одной клетке. Кусал тот, кто сильнее. Сегодня — отец. Завтра, может быть, он сам. Когда-нибудь он укусит в ответ. Нет — не укусит. Он перегрызёт глотку своему папаше. Когда придёт время. Когда всё будет готово. Когда она окажется в безопасности. Парень поднялся с кровати медленно — бок болел при каждом движении. Он перебинтовался заново: снял старые пропитанные кровью бинты, бросил их в ведро и намотал новые — белые, чистые, пахнущие больницей и фальшивой заботой. На кухне еды не было, как всегда. Пустой холодильник, пустые полки, пустая раковина. Только старая коробка с хлопьями, в которой завелась моль. Впрочем, он привык. Голод — просто сигнал. Как боль. Как страх. Все это сигналы, которые можно игнорировать, если есть ради чего. То, что отец заказал клининг, радовало. Значит, в ближайшее время он не планирует пить. Может, получил крупный заказ на работе. Может, в нём проснулась совесть — хотя в её существование Джейсон давно не верил. Клининг означал чистый ковёр, чистые стены, чистый запах в гостиной. И главное — тишину. Хотя бы на пару дней. Это утро не выделялось ничем интересным. Серое, вязкое, как старая простыня, которую никак не вытянешь из-под матраса. Солнце пыталось пробиться сквозь облака, но у него не получалось — так и висело за окном бледным, неуверенным пятном. Школьный день тоже оказался скучным до зевоты. Уроки тянулись, как жвачка, которая давно потеряла вкус, но никак не выплюнешь — просто жуёшь по инерции, потому что нечем больше занять рот. Хезер травили какую-то новенькую — первокурсницу, кажется, с неправильной чёлкой или слишком короткой юбкой, какая разница. Учителя вызывали к доске самых неугодных, и те мялись у доски, глядя в пол и переминаясь с ноги на ногу. Джейсон сидел на последней парте, привалившись боком к холодной стене, и смотрел в окно. Не на учителя. Не на доску. Не на одноклассников. Он смотрел сквозь стекло на серое небо и думал о Веронике. О том, как она улыбнулась ему вчера — краешком губ, будто стесняясь собственной радости. О том, как её волосы пахли ветром после поездки на мотоцикле — свежий, солёный, какой-то очень правильный запах. О том, как её пальцы дрожали, когда он держал её за руку — сначала сильно, а потом всё слабее, пока она не положила ладонь на его колено и не сказала: «Мне хорошо». Курт и Рэм вернулись в школу только к концу недели. Они выглядели потрёпанными — разбитые носы, синяки под глазами, скулы в жёлто-зелёных разводах, как старая карта боёв. Но уже вполне бодро задирали других учеников. Их голоса снова звучали громко и уверенно, кулаки снова сжимались на воротниках первокурсников, смех снова разносился по коридорам. Джейсон наблюдал за ними издалека. Из-за угла. Из тени. И они ни разу не посмотрели в его сторону. Даже случайно. Даже краем глаза. Даже когда он прошёл мимо них в столовой, почти задев плечом плечо Рэма. Ничего. Ноль. Как будто его не существовало. И это было лучшим доказательством того, что урок усвоен. Пока что. А к пятнице пришла новость. Вечеринка у Курта и Рэма в выходные. Слухи разлетелись мгновенно, как стая вспугнутых птиц. Здание гудело: «Вы слышали? У Курта и Рэма вечеринка!», «Там будет алкоголь!», «Там будут все!», «Хезер уже подтвердили!». Джейсон узнал об этом в пятницу после уроков, когда сидел с Вероникой у «Севен-Элевен». Она сидела на бетонном бордюре, болтая ногами в чёрных колготках, и пила синий сларпи. Её волосы были распущены и падали на плечи мягкими каштановыми волнами. Щёки розовели от прохладного ветра, а глаза блестели. Она выглядела беззаботной. Счастливой. Такой, какой он хотел её сохранить. Она сказала, что пойдёт на вечеринку с Хезер. Сказала легко, небрежно — как будто речь шла о походе в кино. Джейсон почувствовал, как холод прошёл по спине. Он знал, чем это может закончиться. В прошлой жизни всё пошло под откос именно после похожего события. Он знал . Вероника пришла туда с Хезер, и ей было ужасно некомфортно. А потом какой-то парень начал приставать к ней, и её вырвало прямо на Хезер Чендлер. Словно мало было унижения — добавилось ещё и это. Чендлер взбесилась. Она поклялась уничтожить репутацию Вероники. И Вероника, напуганная, потерянная, пришла к нему. Они сблизились тогда. Стали любовниками. А на следующее утро, когда Вероника боялась мести, Джей-Ди предложил подшутить над Хезер. Просто пошутить. Приготовить отвратительный коктейль из апельсинового сока и молока — чтобы та выпила и ей стало плохо. Вероника согласилась. Ей хотелось маленькой мести. Ничего смертельного. Но у Джей-Ди были свои планы. Он незаметно добавил в стакан Draino — средство для очистки труб. Сказал Веронике, что это безопасное средство от похмелья, просто очень эффективное. Вероника поверила. Они пришли к Хезер домой, якобы с заботой. Вероника подала отравленный напиток. Хезер выпила. И умерла прямо у них на глазах — в своей идеальной гостиной, на белом ковре, с посиневшим лицом. А потом они подделали предсмертную записку, и вся школа решила, что королева Хезер Чендлер покончила с собой. Вероника никогда себе этого не простила. Даже когда узнала правду — что Джей-Ди обманул её, что Draino был убийством, а не шуткой. Её руки дрожали при виде кружек. Она перестала пить кофе по утрам. И чай. И даже воду из стаканов, которые не наливала сама. Она просыпалась по ночам с криком. А он стоял рядом и ничего не мог сделать. Джейсон закрыл глаза на секунду, отгоняя видение. Не сейчас. Не здесь. Он снова посмотрел на Веронику — такую живую, такую не тронутую. Она не знала. И не должна была узнать. Не в этот раз. Он не стал возражать. Знал: если скажет «не ходи», она пойдёт назло. Если запретит, подумает, что он её контролирует. Он должен был действовать иначе. Он взял её за руку. Не спросил — просто взял, переплёл пальцы, сжал достаточно крепко, чтобы она почувствовала, но не больно. Притянул к себе. Крепко. Так, будто боялся потерять. Его глаза — холодные, тёмно-карие, с той пугающей глубиной, которая появляется у людей, видевших смерть, — впились в неё. Вместо слов он прижал её к себе. Почувствовал, как бьётся её сердце — часто, испуганно, сладко. А потом поцеловал. Тепло. Нежно. Будто хотел запомнить вкус её губ. Будто знал, что это поцелуй перед бурей. Он не мог допустить, чтобы повторилось то, что уже было. Чтобы Хезер Чендлер снова выпила Draino из кружки, которую Вероника подала ей своими руками. Чтобы Вероника снова стояла и смотрела, как синеет лицо подруги, как тело падает на белый ковёр. Чтобы она потом до конца дней вздрагивала от звона посуды. Она не была готова. Ни к убийству, ни к лжи, ни к той тяжести, которая ложится на плечи, когда понимаешь, что стала убийцей по чужой воле. Он должен был дать ей больше времени. Больше счастливых дней. Больше поцелуев. Больше ветра в волосах. Медленно отстранившись, Джейсон выдохнул — глубоко, протяжно, будто выдыхал весь тот холод, который копился в нём с того самого утра, когда он подал Хезер отравленную кружку. — Я пойду с тобой, — сказал он тихо, но твёрдо. — К чему тебе ехать с Хезер? В глазах девушки зажглись искры. Она смотрела на него так, будто он предложил ей сбежать на край света. — Правда? — спросила она шёпотом. — Ты поедешь со мной? Джейсон кивнул. Не улыбнулся — просто кивнул, глядя ей прямо в глаза. — Я всегда буду там, где ты, Роника, — сказал он. а потом добавил - Даже если для этого придётся умереть. Снова.