Часть 4

— Любишь, — Артём едва заметно, горько усмехнулся, и эта усмешка полоснула Илью сильнее любого упрёка. — Значит, ты обречён смотреть на его пепел. Как я смотрю на свой. Артём повернул голову к окну, за которым густели сумерки. Его взгляд стал расфокусированным, словно он смотрел сквозь стены, сквозь годы — туда, где Илона всё еще была жива. — Знаешь, что самое страшное, Ларионов? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Не сам день, когда всё обрывается. А то, что происходит потом. Память — паршивый менталист. Она начинает стирать детали. Я часами сижу здесь и пытаюсь вспомнить точный оттенок её смеха. Или то, как она поправляла волосы, когда злилась. И не могу. Остаётся только холод. Илья молчал. Ему казалось, что стены этой комнаты медленно сжимаются, выдавливая из лёгких остатки воздуха. — Твой Влад ещё дышит, — Артём наконец снова посмотрел на Илью, и в его глазах застыло глухое, мёртвое смирение. — Он бесноватый, он крушит всё вокруг себя, чертит свои круги, харкает кровью от откатов. Он уничтожает себя у тебя на глазах. Но он — живой. А я отдаfull бы всю свою оставшуюся жизнь просто за то, чтобы Илона сейчас была здесь. Пусть даже безумная. Пусть ненавидещая меня. Но живая. Артём сделал паузу, и в наступившей тишине было слышно только тиканье старых настенных часов. — Ты пришёл ко мне за рецептом спасения, — подытожил Артём, и его голос окончательно растерял все краски. — Но его нет. Ты ничем не поможешь тому, кто продал душу своему безумию. Прими это сейчас. Иначе, когда он догорит, ты останешься в такой же пустоте, в какой живу я.