Глава тринадцатая. Хаос

Токио ночью был другим. Саске шёл без цели — просто шёл, одна улица, другая, третья. Огни вывесок, запах еды из открытых дверей, люди, которые куда-то торопятся даже в поздний час. Он не замечал ничего. Думал. Она знала. Всё это время — знала. Сидела рядом, молчала, смотрела. Он доверял ей — единственной за всё это время кому доверял, потому что рядом с ней было тихо и спокойно и не надо было понимать зачем люди смеются или плачут. Просто можно было быть. И она молчала. Он остановился у перекрёстка. Ждал зелёного. Рядом остановилась женщина с сумкой — она смотрела в телефон, не отрываясь. Слева подъехал велосипед, притормозил. Справа — ещё люди, несколько человек. Зелёный. Все хотели уже шагнуть вперёд — и в ту же секунду с боковой улицы вылетела машина. Слишком быстро, не успевала затормозить. Саске увидел это раньше всех — не глазами, чем-то другим, тем что внутри и не имеет названия. Женщина с телефоном сделала шаг. Что-то дёрнуло её за сумку. Она обернулась — резко, недовольно — и остановилась. Машина прошла в сантиметре. Водитель выругался, умчался. Женщина стояла бледная и смотрела вслед. Саске стоял на тротуаре. Никто не задел её сумку. Рядом никого не было. Он смотрел на свои руки. — Это я, — сказал он тихо в пустоту. — Я сделал.

***

Метро в этот час было полупустым. Он сел в вагон и уставился в тёмное стекло напротив. Своё отражение он видел плохо — размытое, нечёткое. Смотрел на него и думал — кто там. Человек, который забыл себя. Или что-то другое, которое притворялось человеком достаточно долго чтобы забыть, что притворяется. На следующей станции вошла молодая пара — они смеялись, громко, счастливо. Сели через несколько рядов. Поезд тронулся. Потом что-то случилось — он не понял сначала, просто почувствовал, как меняется воздух в вагоне. Потом кто-то вскрикнул. Потом ещё. Люди вскочили с мест — без причины, без объяснений, просто поднялись и попятились к дверям, друг на друга, кто-то упал, кто-то закричал громче. Паника. Настоящая, иррациональная — Саске видел лица, в них не было причины для страха, только страх сам по себе, голый и бессмысленный. Он встал. И паника прошла — так же внезапно как началась. Люди останавливались, смотрели друг на друга растерянно. Пара, которая только секунду назад в панике расцепили руки — теперь стояла обнявшись, девушка дышала часто. Мужчина в костюме смотрел на собственные руки с недоумением. Саске заметил, как парень из той пары вдруг взял девушку за руку и сказал что-то тихо. Она подняла голову и улыбнулась — не той улыбкой, что была раньше, а другой, настоящей. Будто паника сломала какую-то стену. Маленькое чудо. Среди всего этого — чудо. Поезд остановился на станции. Двери открылись. Саске вышел. Он стоял на платформе и слышал, как внутри что-то проснулось. Не слово, не образ — ощущение. Огромное, древнее, совершенно несовместимое с этим телом и этой платформой и этим городом. Как будто кто-то открыл дверь в комнату, которая всегда была заперта — и за ней не темнота, а свет, слишком яркий, чтобы сразу смотреть. Он поднялся наверх — вышел на улицу. Стая птиц сидела на проводах над головой — много, плотно, молча. Он посмотрел на них снизу вверх. Они смотрели на него. Потом сорвались — все разом, единым движением, без звука. Разлетелись в разные стороны как будто кто-то рассыпал горсть чёрных семян в ночное небо. Саске смотрел им вслед. И чувствовал, как хаос расходится от него кругами. Как лихорадка — сначала рядом, потом дальше, захватывая квартал за кварталом. Где-то за спиной закричали люди. Кто-то затормозил с визгом. Кто-то засмеялся от облегчения. — Итачи был прав, — сказал он себе. — Я опасен. Он шёл и вспоминал. Не образами — ощущениями. Как бывает, когда долго не был дома и вдруг почувствовал запах — не помнишь деталей, но тело помнит. Что-то огромное и привольное, что-то без краёв и без дна. Что-то, что не умещается в одного человека. Вспомнил войну. Стоял на поле, и вокруг падали люди — не от его руки, от того, что мир не выдерживал его рядом. Ему было тогда… сколько? Он не знал. Ребёнок. Он был ребёнком, которого поставили на поле битвы и сказали: «Будь». И он был. И люди умирали. Он не хотел этого. Никогда не хотел. Монетка лежала на тротуаре — он поднял не думая, подбросил. Орёл. Поднял снова, подбросил. Орёл. Снова. Он сжал монетку в кулаке. На соседней улице ребёнок плакал — громко, безутешно. Саске завернул за угол и увидел: мальчик лет пяти стоял у скамейки, рядом усталая мать, оба смотрели под скамейку. Игрушка — маленький грузовик, закатился далеко, не достать. Саске подошёл. Лёг на землю — прямо так, в куртке, не думая — и достал грузовик. Протянул мальчику. Тот взял. Посмотрел на Саске серьёзно. Потом улыбнулся — широко, всем лицом, как умеют улыбаться только дети. Мать сказала что-то благодарное. Саске уже шёл дальше. Думал о женщине у перекрёстка. О панике в метро. О грузовике под скамейкой. Хаос не разбирает. Это правда — Итачи не лгал, Хината не лгала. Случайность — это не всегда удача. Иногда это авария. Иногда паника без причины. Иногда потерянная игрушка и плачущий ребёнок. Но иногда — что-то тянет за сумку в нужный момент. Иногда грузовик достают из-под скамейки. Он — не зло. Он просто есть. И он вырос. И теперь он выбирает сам.

***

В поместье Хината сидела на веранде и слушала. Мир трещал по швам — далеко, на другом конце Токио, но она слышала это каждой нитью. Её уши навострились — белые, дрожащие, они ловили каждый сбой. Хвосты лежали вокруг, напряжённые, как пружины. — Он вспомнил, — прошептала она. — Всё. Она закрыла глаза, хотя и так ничего не видела. — Вернись. Шёпот утонул в ночи.

***

Он остановился посреди улицы. Вспомнил её голос — ровный, без мягкости, просто честный. Это был эгоизм. Я знаю. Она не оправдывалась. Не просила прощения лишнего. Просто сказала — вот как было, вот почему. Он злился — и злость была настоящей, он имел на неё право. Но злость на человека, которому доверяешь — это не то же самое, что потеря. Это он понял только сейчас, стоя посреди ночного Токио с монеткой в кулаке. Он повернул обратно.

***

Поместье было тихим. Наруто спал — он определил это сразу, ещё у ворот. Сакура тоже. Свет горел только на веранде — слабый, жёлтый. Она сидела там. Саске открыл ворота, прошёл через двор — и остановился у ступеней веранды. Она сидела очень прямо, руки на коленях, лицо спокойное. Но не совсем — что-то в ней было другим, напряжённым, как бывает, когда долго ждёшь и не знаешь, чем закончится. И ещё — он увидел. Белые уши, едва заметные в темноте. Хвост — два, нет, три — свернулись у ног, светлые, почти светящиеся в жёлтом свете. Она не замечала — или не скрывала, он не понял. Он смотрел на неё. Она почувствовала его присутствие — повернула голову в его сторону. Прозрачные радужки, не видящие и видящие одновременно. Они смотрели друг на друга — бог случая, который вспомнил себя и лиса, которая потеряла дом. Оба наконец настоящие. Оба без масок. — Ты вернулся, — сказала она тихо, в голосе слышалось лёгкое облегчение, а её плечи слегка расслабились. Словно с них упал большой-большой груз. — Да. — Я ждала. — Я знаю. Он поднялся на веранду и сел рядом — близко, как тогда, в ту ночь, когда она плакала. Она не отодвинулась. Хвосты исчезли — тихо, незаметно. Уши тоже. Осталась только она — маленькая, прямая, с холодной чашкой чая рядом. — Я злился, — сказал он. — Я знаю. — Я ещё немного злюсь. — Хорошо. Он посмотрел на неё — она не улыбалась, не пыталась смягчить. Просто сидела и принимала. — Ты видела хаос, который я делаю, — сказал он. — Видения, которые подбросил Итачи. — Да. — И всё равно ждала. Она помолчала. — Я видела и другое, — сказала она наконец. — Женщину у перекрёстка, которую что-то остановило. Ребёнка, которому вернули игрушку. — Пауза. — Наруто, который нашёл причину жить. Саске смотрел прямо перед собой. — Итачи был прав, — сказал он. — В чём-то. — Да. — И ты тоже права. В чём-то. — Да. Они сидели в тишине — долго, без слов. Токио гудел где-то за воротами, равнодушный и огромный. Ночь была тёплой, почти летней. — Хината, — сказал он наконец. — Что? — Я помню себя. Не всё — но много. — Пауза. — Это странно. Как будто был кем-то очень большим и стал маленьким. И теперь снова становлюсь большим, но маленьким тоже остаюсь. Она слушала. — Я не знаю, что выбрать, — сказал он. — Пока не знаю. — Хорошо, — сказала она. — Почему хорошо? — Потому что это честно. — Она повернула голову в его сторону. — Ты не должен знать прямо сейчас. Он смотрел на неё. — А ты? — сказал он. — Ты знаешь чего хочешь? Долгая пауза. — Да, — сказала она тихо. — Но это не важно. Важно, что ты выберешь сам. Саске не ответил сразу. Потом его рука нашла её руку — осторожно, так же как тогда, вопросительно. Она не отодвинулась. Они сидели так до рассвета — рука в руке, в тишине, которая теперь была на двоих. Где-то за воротами начинали петь первые птицы. Токио просыпался медленно и шумно, как всегда.