Глава двенадцатая. Всё

Она выбрала вечер. Не потому что вечер казался правильным временем — просто днём Наруто и Сакура уехали в город, сказали вернуться поздно, и дом стал пустым. Тишина как будто сама подтолкнула: вот, сейчас, больше не откладывай. Хината нашла Саске в саду — он сидел в беседке, той самой, где когда-то накрывал их купол Итачи. Сейчас купола не было, только лёгкий ветер и запах земли. Она вошла и села напротив. — Саске. Он поднял голову — она услышала движение воздуха. — Помнишь, ты сказал, что выслушаешь? Пауза. — Помню. — Тогда слушай.

***

Она говорила долго. Не торопилась, не искала мягких слов — просто говорила прямо, одну вещь за другой. Голос её чуть дрожал, но она держала его ровно. О том, кто она и кто люди в её клане. О том, что почувствовала в первый вечер на горе: нить, которой нет, тишина там, где должно быть всё. О том, что поняла постепенно: он не человек. Что-то старше и больше. О снах, которые он описывал — слишком большие для одного человека. Потому что это не сны. Это память. О мелочах вокруг него: монетки, дождь, который обходит, ключи, которые находятся сами. О том, кто такой бог случая. О том, кто такой Итачи. О том, что Итачи приходил к ней. Что он показывал ей войны и катастрофы, счастливые случайности и разрушенные судьбы. О том, что Итачи не врёт. Он действительно боится. И любит его. По-своему. Саске слушал молча. Не перебивал ни разу. Его тишина была непроницаемой — никакой утечки эмоций, никакого дыхания, которое могло бы выдать. Единственный звук, который она уловила — как сжимаются и разжимаются его кулаки. Она сказала всё. До конца. Потом замолчала. Тишина повисла — долгая, настоящая, не его привычная тишина, а другая. Натянутая. — Как давно ты знаешь? — спросил он наконец. — Кто ты… несколько недель. — А про Итачи? — Примерно тогда же. — И ты молчала. — Да. — Почему? Хината сложила руки на коленях, опустила голову. — Сначала не знала, как сказать, — произнесла она медленно и тихо, но он услышал её. — Потом боялась, что ты уйдёшь, когда узнаешь. Что вспомнишь себя и уйдёшь обратно в то, чем был. — Пауза. — Это был эгоизм. Я знаю. — Да, — сказал он. — Это был эгоизм. Она не стала оправдываться. Саске встал — она слышала, как он поднялся, резко, не плавно, как обычно. Прошёл несколько шагов по беседке — туда, обратно. Остановился. — Ты знала, — сказал он. — Всё это время ты знала, кто я, что делает Он, что происходит с моей памятью. И смотрела, как я теряю себя. И не говорила ничего. — Да. — Ты видела, как мне плохо ночами. — Да. — И молчала. — Да. В его голосе не было крика — он никогда не кричал. Но что-то в нём стало другим. Напряжённым, острым, как струна перед тем, как лопнуть. — Я доверял тебе, — сказал он. — Я знаю. — Ты сказала, что скажешь всё в своё время. Это было твоё время или моё? Хината не ответила. Потому что ответа не было. Или он был, но некрасивый. — Саске, — тихо позвала девушка. — Ты смотрела на меня как на загадку! — Голос его наконец сорвался — не в крик, но в ту самую ноту, которую она боялась услышать. — Как на тайну, которую надо разгадать. Возможно, в первую нашу встречу так и было. Но время... Время шло. И я хотел быть просто человеком. Для тебя. Она почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Зрачки стали вертикальными — она не видела этого, но знала по тому, как изменились звуки, стали острее. Ногти удлинились, впиваясь в ладони. Она сжала кулаки и сдержалась. Только тряхнула головой — резко, по-лисьи, отгоняя злость. — Ты прав, — сказала она еле слышно. — Во всём. Саске стоял перед ней. Дышал тяжело — она слышала каждый вдох. — Мне нужно побыть одному, — сказал он. Его шаги — быстрые, точные, к выходу из беседки. Потом по гравию — хруст, удаляющийся. Потом скрип ворот. Потом тишина. Его тишина — только теперь снаружи, далеко, уходящая. Хината осталась одна в беседке. Она сидела прямо, руки на коленях, спину держала, как учили на горе. Птицы затихли. Ветер тоже. Только далёкий город гудел привычно и равнодушно. Она не плакала. Не потому что не хотелось. Просто сидела и смотрела в темноту, которую не видела, и думала, что он прав. Каждое слово, которое он сказал — правда. Она несла свои молчания бережно, думала, что защищает, а защищала только себя. От страха. От потери. Эгоизм. Она жрица. Она всю жизнь несла чужие судьбы и не вмешивалась. Но здесь — вмешалась. Просто по-другому. Умолчанием. Ветер качнул ветку — сухой треск. Хината медленно опустила голову, коснулась лбом стола — холодного, деревянного, с выжженными дождём трещинами. Руки её тряслись. За спиной, один за другим, стали выходить хвосты — белые, пушистые. Она не пыталась их остановить. Один. Два. Пять. Девять. Они накрыли её, как одеяло — закрыли от мира, от беседки, от сада. Только она и они. И она завыла — негромко, тонко, не по-человечески, а по-лисьи. Вой выходил из груди сам, не контролируемый, не стыдный. В нём была вся её усталость, все молчания, вся боль, которую она носила. Хвосты дрожали вместе с ней. Она выла долго. Пока не сорвала голос. Пока не кончились силы. Потом затихла. Лежала лбом на столе, хвосты медленно убирались — один за другим. Слёзы наконец потекли — тихие, беззвучные. Она не вытирала их. Где-то в доме хлопнула дверь — Сакура и Наруто вернулись. Наруто что-то сказал — слово, другое, потом замолчал. Хината слышала, как он остановился у входа в беседку и не вошёл. Просто стоял. Она не подняла головы.