История первая . Воспоминания. Гермес.

Радио в такси надрывалось о величии. — …и сегодня, в День дружбы Миров, мы с гордостью вспоминаем тех, кто подарил человечеству дорогу к иным мирам! Аркадий Аверин, гениальный учёный, чьё открытие навсегда изменило ход истории… Гермес поморщился и отвернулся к окну. Таксист, пожилой мужик с седыми усами и брюшком, прибавил громкость. — Во дают! — он хлопнул ладонью по рулю. — Аркадий Аверин! Слыхали? Наш, омский! Ну, не сам омский — родился-то он в Питере, но лаборатория-то здесь была! Я внукам всегда говорю: гордитесь, пацаны, без нашего Аверина не было бы ни торговли с этими, как их, наррлами, ни вездеходов пустошных. Сидели бы как сычи на своей Земле и носу бы не казали! Гермес промолчал. Он прилетел в Омск два часа назад. Вызов был срочный и тайный — маленький конверт без обратного адреса, сургучная печать с вензелем, который он не видел уже много лет. И короткая записка: «Дело государственной важности. Выйдете на связь через Алексея Меньшова». Алексей Меньшов — ректор Московской колдовской Академии, бывший разведчик, друг отца. Для всех остальных — просто старик, с которым сыщик Аверин изволит выпить коньяку и вспомнить былое. Легенда удобная и скучная. Официально он ехал к Меньшову. Неофициально — понятия не имел, во что ввязывается. Таксист тем временем не унимался. Пробка на Воскресенском проспекте давала ему возможность высказаться по всем вопросам повестки. — Я ж говорю, праздник — он для всех праздник, а только Пустошь — она ж не парк аттракционов. Вы вот понимаете, что это вообще такое — Пустошь? Новый космос, вот что! Раньше-то как было: космос — он наверху, холодный, вакуум, ракеты туда запускали. Думали — там будущее. А до других-то звёзд через космос не долететь. Далеко слишком. Только через Пустошь и можно. Одна она все миры связывает. Аэро — те вообще уникальные: у себя в системе, между тремя планетами, через обычный космос летают. Им корабли не нужны — сами как облака. А до нас всё равно через Пустошь добирались. Без неё — никак. А в Пустоши расстояния — раз! — и схлопываются. Вышел из Омска, прошёл несколько километров, вышел — а ты уже на планете наррлов. Красота! — Расстояния в Пустоши не линейны, —зачем-то сказал Гермес, не поворачивая головы. — И без поля Аверина вы бы не прошли и ста метров. Таксист на секунду умолк. — О! Специалист! — он явно не понял, с кем говорит, и принял поправку за обычную въедливость образованного пассажира. — Ну, может, и не несколько. Я ж не учёный, я механик. Но суть-то верная? Верная! Пустошь — она нам теперь как море. Раньше люди моря боялись, а теперь — ничего, плавают. Так и тут. Он вывернул руль, объезжая затор, и продолжил: — А император-то наш, покойный, Александр Владимирович, царствие ему небесное… Он ведь как говорил? Не надо все яйца в одну корзину складывать. И за лунную программу был, и за пустошные экспедиции. Всё верно понимал. Аэро-то вон и через космос у себя летают, и через Пустошь теперь с нами торгуют. И так хорошо, и так. Молодец был мужик. Дальновидный. Гермес чуть заметно кивнул. — А императрицу-то видели? — таксист понизил голос, словно их могли подслушать. — Вот не везёт женщине. И сорока нет, а уже вдова. Жалко императора. Хороший мужик был, даром что болел. Бледный, худой, а глаза — живые. Умные. Сразу видно — государь. — А эти, как их… ну, расы которые с нами теперь… — он снова перескочил, явно наслаждаясь собственной лекцией. — Я так понимаю: наррлы — они разумные деревья, нет? Им мясо не нужно, им фотосинтез подавай. Аэро — облака электрические. Шепчущие — жуки, причём такие, что своих дивов на химии держат, не то что мы, культурные люди. Кованые — железные люди, броня у них, внутрь не залезешь. А фантомы… — Фантомы, — перебил Аверин, — не «несъедобные». Они как люди. Просто им не повезло. У них жизненная сила ярче, и они не сумели привязать дивов. Почти все истреблены. — Вот-вот! — подхватил таксист, нимало не смутившись. — Истреблены. А всё почему? Потому что технологий не было. Поля Аверина у них не было. Вот что значит — один человек, а судьбу цивилизаций решает. Эх, не уберёг наш император учёного… Он покосился на пассажира, ожидая реакции. Гермес не отреагировал. Он смотрел на проплывающие мимо флаги, на детей с шарами, на плакат с портретом отца — тот самый, хрестоматийный, где Аркадий Аверин стоит у кульмана с логарифмической линейкой в руке и смотрит куда-то вдаль. Молодой, красивый, живой. Гермесу было четыре, когда лабораторию взорвали. Он не помнил взрыва — только утро после. Снег за окном. Брат в дверях. «Папа и мама не вернутся». Он не любил этот день. День дружбы Миров. День, когда вся страна празднует открытие, которое сделало её центром вселенной — и которое убило его отца. Если бы отец не был таким знаменитым учёным — стал бы он мишенью? Если бы его открытие не перевернуло мир — нужно ли было его убирать? — А я вам так скажу, — таксист снова хлопнул по рулю, — неспроста его убили. Аркадия-то. Слишком умный был. Слишком много знал. И не боялся правду в лицо говорить. А правда, она кому нужна? Никому. Особенно наверху. Гермес хотел что-то ответить, но не стал. *** Гермес проснулся с чугунной головой и отчётливым ощущением, что вчера он сделал что-то непоправимо глупое. Секунду он лежал, глядя в потолок гостиничного номера и пытаясь понять, который час и какой именно из вчерашних поступков был самым идиотским. Потом сел. В висках стукнуло. Да, коньяк у Меньшова был хороший. Даже слишком. Карты, напомнил он себе. Я проиграл в карты. Прилюдно. Нет, это не было глупостью. Это было частью плана. Он нащупал на тумбочке графин с водой, плеснул в стакан, выпил. За окном сияло солнце — яркое, праздничное, совершенно не соответствующее его состоянию. Часы показывали десять утра. В одиннадцать ему предстояло быть у императрицы. Гермес потянулся за телефоном. Нужно было позвонить брату. Василь снял трубку после второго гудка. — Алло? — Это я, — голос у Гермеса был хриплый. — Слышу. Ты в Омске? — В Омске. — И как прошла встреча с Меньшовым? Гермес откинулся на подушку и прикрыл глаза. — Отлично, — сказал он вслух. — Посидели, выпили, повспоминали отца. Я проиграл в карты. В трубке повисла пауза. — Ты? Играл? С Меньшовым? — Представь себе. — Ты вообще в карты не играешь. — Ну вот видишь — сыграл. И проиграл. Василь хмыкнул. Гермес отчётливо представил, как брат качает головой — старший, вечно скептичный, привыкший, что младший влипает в истории. — И что он загадал? — Желание. Чтобы я отправился в Пустошь. Развеяться. Вспомнить молодость. Купить вездеход и пойти в исследовательский рейс. — Вездеход, — повторил Василь. — У меня. — У тебя. Новая модель, только с завода. Ты же не откажешь брату? — Не откажу, — Василь вздохнул. — Но ты понимаешь, что это звучит как бред? Ты, частный сыщик, который годами не вылезал из Петербурга, вдруг решаешь отправиться в Пустошь? Потому что проиграл в карты? — Так и было, — сказал Гермес вслух. — Я проиграл в карты. Меньшов загадал желание. Я еду в Пустошь. А перед глазами стояло другое. Маленькая комната. Задёрнутые шторы. Свеча на столе. Императрица Софья в трауре — белое лицо, искусанные губы, чёрный платок на плечах. «Императорский див пропал», — сказала она. За её спиной стояли два Алексея, хоть желание загадывай.Алексей Меньшов — ректор, бывший разведчик, друг отца. Тот самый, что вчера пил с ним коньяк и тасовал карты, не снимая перчаток. И второй — молодой, хромой, с протезом глаза и тяжёлой тростью. Алексей Перов. Крестник императрицы. Официально — скучающий аристократ со своим старым вездеходом и казино в лакуне среди Пустоши. «Вы найдёте его, граф», — сказала императрица. Не попросила. Приказала. «Найдёте и вернёте». На столике перед ней лежал меч. Катана в ножнах, старую, с потёртой оплёткой. — Светлячок...Императорский див всегда был привязан к этому мечу. Не знаю почему. Он его узнает. Гермес взял её. Рукоять легла в ладонь, как влитая. «Сделайте вид, что вы просто скучаете», — добавил Меньшов. — «Купите вездеход. Соберите команду. И — в Пустошь». — Гермес? — голос брата вернул его в реальность. — Ты ещё тут? — Тут. — Я спросил: когда за вездеходом приедешь? — Как можно быстрее. — Хорошо. Я распоряжусь. — Спасибо, Василь. — Не за что. — В трубке снова повисла пауза. — Гермес… Ты точно в порядке? — В полном, — Гермес посмотрел на футляр, в котором лежала катана. — Просто хочу развеяться. Гермес спросил у ее величества: - Почему вы обратились ко мне? Она подняла заплаканные глаза. - Светлячок... Доверял вам. Вообще. И после Острова Рождественского особенно. *** {За полгода до смерти императора} Он наткнулся на это дело почти случайно. Остров Рождественского — крошечный клочок земли в Финском заливе, не значившийся ни в одном туристическом справочнике. Частная собственность, старый особняк, запущенный парк. Гермеса наняли для рутинной проверки: некий господин хотел купить остров и желал убедиться, что с документами всё чисто. Ничего интересного. Он и не ожидал ничего интересного. Пока не обнаружил на острове бордель и Колизей в одном флаконе. Когда он понял во что ввязался уже было поздно. *** В ту ночь он вернулся домой поздно. Усталый, раздражённый, с головной болью от обилия фактов, которые отказывались складываться в картину. Принял душ, выпил коньяку, сел в кресло в гостиной. На стене, как у всякого порядочного дворянина, висел портрет императора — Александр V, бледный, с умными глазами, в парадном мундире. Он не помнил, как начал засыпать. Помнил только, что веки налились тяжестью, а потом… Тошнота. Резкая, внезапная, скрутившая желудок ледяным узлом. Гермес дёрнулся, попытался встать — и не смог. Тело не слушалось. Инсульт, — мелькнула паническая мысль. — Рановато, конечно, но… А потом он увидел фигуру. Кто-то сидел в кресле у окна — там, где секунду назад никого не было. Тонкий силуэт, залитый лунным светом. Гермес не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Тошнота накатывала волнами — не болезнь, понял он вдруг, а сила. Чистая, концентрированная мощь императорского дива, от которой у обычного колдуна скручивало внутренности. — Вы ведь не планируете лезть в это осиное гнездо без поддержки, дорогой граф? Голос был нежный, женский. Совершенно не вязавшийся с той мощью, что давила на него. Гермес разлепил пересохшие губы: — Кто… вы? Свет упал на лицо гостьи. Юная японка. Не просто красивая — совершенная, как фарфоровая кукла. Тонкие черты, гладкая кожа, волосы убраны в высокую причёску. Кимоно — тёмно-синее, с серебряной вышивкой. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на него с лёгкой, почти насмешливой улыбкой. — Зачем нам имена? — она склонила голову к плечу. — Я несу вам свет помощи, если желаете. — Какая… помощь? — он всё ещё боролся с тошнотой, стараясь не показать слабости. — Мой хозяин хотел бы, чтобы вам была оказана помощь. — Ваш хозяин? Японка подняла руку и изящным жестом указала на стену. Туда, где висел портрет. Гермес перевёл взгляд. Портрет императора. Александр V. Бледное лицо, умные глаза, парадный мундир. В голове что-то щёлкнуло. — Вы… — он снова посмотрел на неё. — Императорский див? Красавица улыбнулась — мягко, почти по-матерински, — и кивнула. Тошнота отпустила. Медленно, как отступающий прилив. Гермес понял: див убрал давление. Не потому что доверял — потому что хотел говорить на равных. — Остров Рождественского, — произнёс он, растирая виски. — Вы здесь из-за него. — И да, и нет. Остров — лишь часть большой картины. Вы случайно коснулись того, что мы — мой хозяин и я — пытаемся распутать уже несколько лет. И вы нам нужны. — Зачем? — Затем, что вы — Аверин, — она поднялась. Движение было текучим, нечеловеческим. — Сын Аркадия Аверина. И вы не боитесь правды. — Зачем императору помогать частному сыщику? — Потому что частный сыщик может задавать вопросы, которые не может задать император, — она улыбнулась иначе, горше. — И получать ответы, котрые императору неоткуда узнать. Помощь императорского дива в этом деле оказалась неоценимой. Сам Аверин бы не справился.