История первая. Воспоминания. Александр

Всё началось с плача. Мара стоял у дверей императорской опочивальни и слушал, как кричит императрица. Он слышал такие крики раньше, много раз. Так кричат матери, потерявшие детёнышей. Потом дверь открылась. Владимир вышел в коридор — серый, постаревший на десять лет за одну ночь. В руках у него был свёрток. Мара знал, что в свёртке. Знал по запаху. — Ребёнок мёртв, — сказал Владимир. Голос был пустой. — Ей удалили матку. Он посмотрел на Мару — не как на дива. Как на инструмент, который всегда был под рукой. Вспомнил о его уникальной способности - личины не фонил. — Ты примешь его облик. Ты будешь Александром. Больным, слабым — но живым. Потом я избавлюсь от неё, женюсь снова. А пока — Империя должна думать, что династия продолжается. Мара молчал. Он не мог возражать — и не хотел. Приказы императора не обсуждают. — Ты понял? — Да, — сказал Мара. И это было правдой. Личин детей разного возраста у него было в достатке. Когда он закончил, Владимир взял его на руки. Посмотрел. Кивнул. — Хорошо. Теперь ты — мой сын. И вынес к придворным. Мара лежал на руках императора и смотрел в потолок. 3. Годы детства — странное слово для дива, который помнит падение Рима, — слились в череду ритуалов. Уроки, церемонии, врачи. Врачей было много. Мара играл больного наследника: бледнел по команде, замедлял пульс, изображал слабость. Это было нетрудно. Труднее было с императрицей. Она ничего не знала. Ей сказали, что ребёнок выжил. Что он слаб, но будет жить. Она приходила каждый вечер, садилась у кровати, гладила его по голове. Называла Сашей. Рассказывала сказки, которые он помнил в других версиях, на других языках, из других эпох. Её прикосновения были тёплыми. Ему было приятно — так, как бывает приятно диву от руки сильного колдуна. Он лежал и думал: я — хищник. Я — див. Я старше этого государства. А она гладит меня и плачет от счастья, что я жив. Это не было ложью. Это было странной, вывернутой наизнанку правдой. Идея Владимира начала ему нравиться. Если ее правильно подкорректировать... 4. Аркадий Аверин приходил во дворец часто. Друг детства императора, гениальный учёный, человек, который не умел молчать. Когда он говорил Владимиру в лицо: «Володя, это бред», — Мара смотрел и запоминал. Аркадий иногда склонялся над колыбелью, смотрел на «маленького Сашу» и улыбался. — Бледный какой, — говорил он. — Но глаза умные. Весь в отца. Потом Мара узнал что Аркадию недолго осталось. От фамильяроа мало что скрывают. А если и хотят скрыть - забывают об их присутствии. — Аркадий зарвался, — сказал Владимир. Голос был глухой, незнакомый. — Вчера, при всём Совете, он заявил, что указ — «безграмотная глупость». При всех. — Он всегда был резок, ваше величество, — осторожно ответил один из военных. — Резок? — Владимир рассмеялся — коротко, зло. — Он выставил меня идиотом перед всем Советом. Перед министрами. Перед губернаторами. Он думает, что если он гений, то ему всё позволено. Что он может говорить что угодно. Что он — совесть Империи. Я устал, господа. Не то чтобы Маре был важен этот человек. Но убирать его - нерационально. Он попытался связаться с фамильяром Авериных, Анонимусом через "дивный телеграф".Как его называла его знакомая дива. Старая и мудрая, служившая ещё Владу Цепешу. Фамильяры - отдельная каста. И у них был свой способ связи. "Опасность. Лаборатория. Владимир. Взрыв. Предупреди." Сообщение предали. Но было поздно. 7. После смерти императрицы Владимир остался один. Он вызвал Мару — в личине японки. Ту самую на которую когда-то любовались Аркадий и Володя. Шутка. Игра. «Пусть твой див примет экзотическую внешность — будет красиво». Теперь это не было шуткой. — Останься, — сказал Владимир. И Мара остался. Он не мог отказаться. Он был привязан к трону, к императору, к этой форме — ко всему сразу. Он не мог солгать, не мог ослушаться, не мог уйти. И он лежал рядом с человеком, который убил Аркадия, который сломал Меньшова, который создал его, Мару, как инструмент, — и чувствовал тепло. Диву приятно, когда сильный колдун прикасается без агрессии. Это было самой страшной пыткой: тело отвечало, а разум кричал. Но Мара утихомирил его: для его плана ему требовалось чтобы Владимир не помышлял более о женитьбе и других наследниках. 8. Владимир умер. Не от руки Мары — Мара не мог его убить. Просто время. Болезнь. Мара стоял у смертного одра и смотрел на человека, который был его хозяином, его мучителем и — в каком-то извращённом смысле — его отцом. — Ты… — прошептал Владимир. — Ты… Он не закончил. Мара не узнал, что хотел сказать император. Короновали Александра V. Дива короновали. Хищник из Пустоши надел шапку Мономаха и сел на трон Российской Империи. Он поклялся защищать государство. Он поклялся служить народу. Он не лгал, вокруг было слишком много колдунов чтобы он смог солгать. Просто никто не знал, кто даёт клятву. Он правил хорошо. Див не устаёт, не раздражается, не скучает. Он находит смысл в любом деле — а управление Империей давало смысла в избытке. Он работал шестнадцать часов в сутки. Он помнил каждое имя, каждую цифру, каждое обещание. Министры боялись его спокойствия. Придворные терялись перед его вежливостью. Враги — перед его терпением. Он женился на Софье. Она была молода, умна, смешлива. Она не знала, кто он. Она просто любила — открыто, искренне, без оглядки. Он отвечал ей тем, чему научился за две с половиной тысячи лет: вниманием, заботой, спокойным теплом. Он не мог иметь детей. Вместо этого он придумал план. Искусственное оплодотворение. Софье он сказал: «Я слишком слаб здоровьем, чтобы зачать естественным путём». Она поверила — как верила всему, что он говорил. В конце концов, он был хорошим мужем. Он не лгал. Просто не договаривал. Ребёнок родился. Мальчик. Здоровый, крепкий. Мара взял его на руки и посмотрел в лицо. Маленькое, сморщенное, пахнущее молоком и теплом. Его сын. Не его плоть — но его сын. План был прост: вырастить наследника, а когда тот войдёт в возраст — сожрать, занять его место и править дальше. Вечно. Бесконечно. Как он планировал изначально, ещё когда Владимир только приказал ему стать младенцем. Пятнадцать лет он растил мальчика. Пятнадцать лет учил ходить, говорить, читать. Держал за руку, когда тот болел. Рассказывал сказки, и выслушивал о его несчастьях и горестях. Он смотрел, как мальчик растёт, и понимал: он не хочет его жрать. Не потому, что это неправильно. Не потому, что мораль. А потому, что он любит его. Разумом. Осознанно. Так, как див может научиться любить за две с половиной тысячи лет. План, который он строил десятилетиями, рассыпался. *** Он не мог остаться. Если бы он остался на троне, ему пришлось бы либо выполнить план, либо раскрыть себя. Первое — невозможно. Второе — разрушит всё: семью, династию, Империю. Он не мог притворяться вечно. Даже див, который не устаёт, устаёт от лжи, которая стала жизнью. Он выбрал третий путь. Болезнь — та самая, которую он играл с детства, — стала реальной. Он угасал на глазах. Врачи разводили руками. Софья плакала. Сын держал его за руку. Он умер для них. Александр V, император Всероссийский, скончался после долгой болезни. Империя скорбела. Флаги приспустили. Газеты вышли с чёрными рамками. А Мара сбежал в Пустошь...Бросил горевать Соню, бросил Владимира. И вот он в Пустоши. Холод. Ветер. Лед. Серое небо, которое не было небом.