История вторая. Пикник в Пустоши. Див Бася

Холодно. Холодно, холодно, холодно — как же он замёрз. Свитер совсем не грел. Дырявый, колючий, пахнущий чужой бедой, он висел на плечах мешком, и ночной ветер пробирал до самых костей. Может, этот вивисектор что-то повредил в нём? Может, вырезал какую-то важную часть, без которой див не может согреваться? Див не знал. Он уже давно не понимал, где заканчивается его тело и начинается боль. С него регулярно спускали шкуру. Сначала — просто так, из любопытства. Потом — чтобы посмотреть, как быстро отрастёт. Потом — чтобы снять ещё раз. Кожа восстанавливалась — дивы живучи, дивы первого класса особенно, — и каждый раз он ждал следующего раза. Ждал и не знал, когда это кончится. Потом чучельнику пришла в голову мысль сажать его в рефрижератор. Данила Синицын накупил серебра столько, что див не слышал собственных мыслей. Серебро звенело, серебро жгло, серебро забивало даже собственные мысли что уж там говорить о связи с Анастасией? Анастасия была так близко — за забором, может быть, в сотне метров, — а он не мог до неё докричаться. Не мог даже понять, жив ли ещё или уже умер и просто не заметил. Алёша ведь говорил: не ходи. Не ходи один. Не лезь. А он, дурак, хотел отомстить за Алёшину рысь. Рысь была хорошая. Она мурлыкала, когда Алёша гладил её, и щурила жёлтые глаза. А потом она пропала. Див решил, что найдёт её. Или найдёт того, кто её тронул. И накажет. Он не учёл одного: Данила Синицын был не просто псих и вивисектор. Он был умён. Он вычислил, что перед ним див. Выследил. Понял что у Перовых полно зверодивов. Знал, что рано или поздно кто-то из соседей — кто-то с участка Перовых — придёт искать пропавшую рысь. И ждал. Готовился. Расставил алатырь. Разложил серебро. И когда див пересёк границу участка, ловушка захлопнулась. Сколько лет прошло с тех пор? Див не знал. Время в клетке текло иначе — не днями, а вспышками боли. Алёша был маленьким мальчиком в инвалидном кресле, когда див попался. Теперь, наверное, уже взрослый. Может, даже старый. Может, они все думают, что див сам ушёл. Как прибился к их стае, так и отбился. Был — и нет. Бродячий зверодив, что с него взять. Они не знали. Они не могли знать. Руки хозяйки — вот что он помнил всё это время. Анна Сомова. Его первая хозяйка, ещё до Перовых. Она гладила его и говорила: «Бася… Басенька…» Тёплые руки. Мягкий голос. Она была хорошая. А её муж — у-у-у, дебил! — заставлял убивать людей. Басенька убивал, потому что не мог ослушаться приказа. А потом убил и его. Этого приказа не было — он сам придумал как. Просто понял, что так надо. Что иначе хозяйка никогда не будет свободна. Потом он прибился к дому Перовых. Анастасия помогала таким, как он. Дивам, потерявшим хозяев. Зверодивам, бродячим, неприкаянным. Он не сказал ей, что он первого класса. Сделал вид, что обычный зверодив — маленький, пушистый, безопасный. Пусть думают, что он просто кот. Алёша тискал его. Гладил скрученными спастикой пальцами — неловко, но бережно. И научил читать. И Басенька был счастлив. А потом — клетка. Серебряные кандалы. Рефрижератор. Боль. На языке — язвы, потому что он постоянно грыз серебро. Не мог остановиться. Грыз и грыз, хотя каждый укус обжигал, как кислота. Грыз, потому что это было единственное, что он мог делать. Единственное, что зависело от него. Больно. Больно. Больно. Больно. Очень долго было больно. Наверное, Данила Синицын думал, что победил. Что сломал дива. Что сделал его послушным, покорным, сломленным. Но див был первого класса. Он был старше этого человека. И однажды — он не запомнил, в какой именно день, потому что все дни были одинаковы, — он перегрыз чёртово серебро. Зубы крошились. Язык горел. Но серебро поддалось. Когда Данила Синицын вошёл в рефрижератор — проверить, не сдох ли наконец его пленник, — он встретил свою разноглазую смерть. В руке у вивисектора был какой-то медицинский инструмент. Он любил снимать с дива кожу разными медицинскими инструментами. Теперь этот инструмент валялся на полу, а Данила Синицын лежал рядом. Дива тошнило — от боли, от серебра, от ненависти. Но память Данила Синицина не сбросил: пытался вытащить оттуда все что можно. Он сумел расковырять алатырь. Рисунок погас. Клетка перестала быть клеткой. Он забрал документы Данилы Синицына. Обнаружил среди них диплом навигатора вездеходов — настоящий, с печатью, на гербовой бумаге. Полезная вещь. Он сунул диплом за пазуху, под свитер, прямо к голой коже. И вышел наружу. Ночь. Он шёл, шатаясь, по знакомой дороге — той самой, по которой когда-то бегал за Алёшиным креслом. Вот забор Перовых. Вот ворота. Но что-то было не так. Сад зарос. Дорожки засыпаны листвой. Окна темны. Пусто. Он обошёл дом, заглянул в сарай, позвал — тихо, мысленно: Анастасия? Алёша? Никто не ответил. Никого не было. Они уехали. Давно, судя по тому, как покосился забор и как проросла трава сквозь ступеньки крыльца. На веранде, под перевёрнутым стулом, он нашёл газету. Старую, пожелтевшую, мокрую от дождя. Поднёс к глазам — в свете уличного фонаря ещё можно было разобрать буквы. Дата. Число, месяц, год. Он смотрел на цифры и не мог сосчитать. Сколько лет прошло? Десять? Двадцать? Пятьдесят? А теперь этот го в газете — он больше того, который он помнил. Намного больше. Но насколько? Алеша учил его счету. Но сейчас див почти ничего не помнил. Див смотрел на цифры, и они расплывались перед глазами. Он разучился считать. Он разучился думать. Он умел только мёрзнуть и помнить боль. Он сел на ступеньки и завернулся в дырявый свитер. Надо подумать. Надо понять, что делать дальше. Перовых нет. Анастасии нет. Алёши нет. Он один. Куда податься диву, который не хочет больше ни к кому привязываться? В Пустошь. Там, в льдистых равнинах, он сможет быть собой. Но там холодно. Но есть миры где тепло. И никто не может привязать дива. Бася будет хороший. Он не будет жрать местных разумных, чтобы не попасться колдунам с Земли которых в таких мирах теперь нанимают для охоты на демонов. Там тепло. Только как туда попасть? Через городскую станцию? Там охрана, документы, колдуны. Его вычислят мгновенно. Он — див первого класса, и любой, кто умеет видеть, увидит. Притвориться человеком? У него есть диплом. Навигатор вездеходов. Данила Синицын когда-то учился на навигатора — неизвестно зачем, неизвестно когда, но бумага настоящая. Можно попробовать наняться на какой-нибудь вездеход. Прийти, показать диплом, сказать: «Я навигатор, мне нужен рейс». Люди верят бумагам. Люди верят документам. Он спрячет глаза за очками. Его возьмут. А там — сбежать. Первая же остановка в Пустоши. Первый же выход наружу. Он спрыгнет с борта, уйдёт в ледяную равнину, и никто его не догонит. Доберётся до какого-нибудь другого мира. До тёплого, он будет жить где-нибудь в джунглях, не будет жрать разумных... Только бы добраться до такого мира! До такого, где не нужен свитер. До такого, где нет серебра, нет алатырей, нет вивисекторов. До такого, где можно просто лежать на солнце и не думать ни о чём. Главное — чтобы было тепло. Главное — чтобы не было больно. Див поднялся со ступенек, поправил свитер и пошёл прочь от пустого дома Перовых. В кармане у него лежал диплом навигатора, паспорт. Память Данила Синицина перезванивались. На языке всё ещё саднили язвы. Но он шёл — не в Пустошь пока, а к городу, к людям, к вездеходам. Он притворится человеком. Он найдёт тепло. Он больше никогда не попадётся.