История вторая. Пикник в Пустоши. Гермес Аверин.

Завод брата — длинные приземистые цеха из серого кирпича, уходящие в степь, насколько хватало глаз. Дымили трубы, гудели генераторы, пахло железом, машинным маслом. Где-то внутри, за высокими воротами с родовым гербом Авериных, рождались машины, способные ходить сквозь Пустошь. Гермес вышел из такси и на секунду замер. Он не был здесь много лет — с тех пор, как они с Василем виделись последний раз, предпочитал видеться с братом в поместье. — Гермес Аркадьевич! — к нему уже спешил молодой человек в форменной куртке с шевроном завода. — Василь Аркадьевич предупредили. Прошу за мной. Вас ждут. Они миновали контрольно-пропускной пункт, прошли через цех сборки (Гермес мельком увидел остов вездехода, опутанный проводами, как пациент на операционном столе), и вышли в отдельный ангар. Здесь было тише. Чище. И здесь стояла она. — «Меркурий», — произнёс провожатый с гордостью, словно представлял породистую лошадь. — Новейшая модель. Только с конвейера. Повышенный комфорт. Три уровня. Грузопассажирский класс. Ваш брат распорядился подготовить для вас именно этот экземпляр. Гермес обошёл машину. Вездеход не был похож на те старые модели, к которым он привык. Те напоминали бронированные автобусы — приземистые, тяжёлые, с узкими коридорами и низкими потолками, о которые вечно бились головой. Этот был выше. Изящнее, насколько вообще можно говорить об изяществе применительно к пустошной технике. Длинный, обтекаемый корпус, широкие иллюминаторы, блестящая обшивка. Не машина — корабль. Только без парусов. — Три уровня, — продолжал провожатый, открывая люк. — Нижний ярус — склад и место для хранения. Просторный, с усиленными стеллажами. Поместится всё: снаряжение, припасы, дополнительное оборудование. Вот здесь, — он указал на люк в полу, — доступ к ходовой части. При необходимости можно провести ремонт, не выходя наружу. Гермес кивнул. Полезно. В Пустоши лишний раз наружу не выйдешь. — Поднимаемся выше. Жилой уровень. Здесь было… просторно. Не Потолки — на добрых пятнадцать сантиметров выше, чем в старых моделях. Гермес, человек не маленького роста, выпрямился в полный рост и не задел макушкой обшивку. Уже хорошо. — В носовой части — капитанская рубка, — провожатый указал на дверь впереди. — Четыре кресла, два поста управления, дублирующие системы. Обзор — двести сорок градусов. За рубкой — кают-компания. Стол, кресла, библиотечный шкаф. Дальше — кубрик. Рассчитан на трёх человек, но если что — можно разложить дополнительные койки. — А каюты? — Каюты в кормовой части. Вот, прошу. Он открыл дверь. Гермес шагнул внутрь и присвистнул. Каюта была вдвое больше той, в которой он жил во время прошлых экспедиций. Полноценная кровать, а не откидная полка. Письменный стол. Кресло. Шкаф для одежды. Иллюминатор — широкий, почти во всю стену. На старых моделях иллюминаторы напоминали бойницы. — Брат постарался, — пробормотал он. — Комфорт… — Повышенный, — напомнил провожатый. — Но это ещё не всё. Он подвёл Гермеса к небольшой нише в стене кают-компании. Там, в углублении, стояла статуя — женская фигура в полный рост, вырезанная из серого камня. Лицо было гладким, без черт, руки сложены на животе, поза — спокойная и торжественная. — Голем-домработница, — объявил провожатый. — Бонус от завода. Работает от стационарного поля вездехода. Готовит, убирает, следит за порядком. Не ест, не спит, не жалуется. Идеальный член экипажа. Гермес с интересом оглядел статую. — А почему без лица? — Активируется после того, как вы выберете версию. — Версию? — Существует две конфигурации, — провожатый чуть заметно улыбнулся. — Первая — Машенька. Вторая — Маргарита. — И в чём разница? — Машенька, — провожатый откашлялся, — это горничная. Молодая, привлекательная. В микроскопическом платьишке. Фартук, чепчик. Очень… э-э-э… заботливая. Подаёт кофе, делает комплименты, создаёт уют. Некоторые заказчики предпочитают именно этот вариант. Говорят, поднимает настроение в долгих рейсах. Гермес представил себе эту картину и едва заметно поморщился. — А Маргарита? — Маргарита — дама серьёзная. Седые волосы, убраны в пучок. Очки. Строгий костюм. Минимум слов, максимум дела. Готовит идеально, убирает бесшумно, в разговоры не вступает без необходимости. Если спросите совета — ответит. Если не спросите — не навяжется. Некоторые заказчики, — он снова откашлялся, — находят её слишком суровой. Но функционально разницы никакой. Гермес посмотрел на безликую статую. Представил Машеньку в микроскопическом платьишке, снующую по кают-компании с подносом. Представил, как она делает ему комплименты. Представил, как на это смотрит Меньшов. Потом представил Маргариту — седую, строгую, с пучком. Молчаливую. Деловитую. Которая не лезет в душу и не создаёт ненужного уюта. — Маргариту, — сказал он. Провожатый кивнул и коснулся статуи рукой. Камень ожил — по серой поверхности пробежала рябь, черты лица проступили, как проявляется фотография в проявителе. Высокий лоб, строгие губы, седые волосы, убранные в тугой пучок. Одежда — тёмно-серое платье с белым воротничком, ни намёка на фартук или чепчик. Голем открыла глаза — спокойные, серые, как осеннее небо — и оглядела кают-компанию. — Добрый вечер, — произнесла она ровным, хорошо поставленным голосом. — Я — Маргарита. Отвечаю за порядок и питание на борту. Если вам что-то понадобится — обращайтесь. Гермес кивнул. — Добрый вечер, Маргарита. Голем едва заметно склонила голову и направилась в кухонную нишу. Движения у неё были плавные, бесшумные — ни стука камня о камень, ни скрежета. Настоящее чудо инженерной мысли. Провожатый с улыбкой наблюдал за этой сценой. — Прекрасный выбор, Гермес Аркадьевич. Василь Аркадьевич говорили, что вы человек серьёзный. Без глупостей. — Брат меня хорошо знает, — ответил Гермес. Он ещё раз обвёл взглядом кают-компанию. Просторно. Чисто. Маргарита уже чем-то гремела на кухне. Вездеход был готов к рейсу. Оставалось только собрать команду. Третий отсек располагался на верхнем уровне — неожиданно просторный, с усиленной броней и собственным генератором поля, независимым от основного. Сюда вела отдельная лестница из капитанской рубки, и провожатый, прежде чем открыть люк, на секунду замялся. — Здесь, — сказал он, — Василь Аркадьевич распорядились установить кое-что сверх стандартной комплектации. Сказали — для брата. Гермес поднялся первым. И замер на пороге. Это был не просто оружейный отсек. Это был маленький арсенал, собранный с умом и явным знанием того, с чем приходится сталкиваться в Пустоши. У дальней стены на специальных креплениях висел гарпун — не просто оружие, а произведение инженерного искусства. Длинное веретено из воронёной стали, с катушкой силового троса и сменными наконечниками в отдельном кофре. Наконечники поблёскивали тусклым серебром. Гермес провел пальцем по древку, стараясь не касаться наконечника. Баланс был идеальным. Таким гарпуном можно бить и с плеча, и с бедра. Катушка тихо щёлкнула под рукой — трос уходил в недра механизма, готовый размотаться на полсотни метров. В центре отсека, прямо в полу, был выложен алатырь. Восьмиконечная звезда, вписанная в сложную вязь линий. Славянский аналог пентаграммы — древний, как сама колдовская традиция. Линии светились тусклым багровым, пульсируя в такт генератору поля. Гермес знал этот рисунок с детства: алатырь был одним из первых, что заставлял его чертить отец. Див, попавший внутрь такой звезды, беспомощен. Не может двигаться. Не может менять личину. Не может атаковать. Рисунок блокирует любое воздействие — и входящее, и исходящее. Не клетка — скорее, колдовской сейф и аварийный выход если на борту есть див. Но Гермес не любил работать с дивами. Брат не пожалел серебра на наконечники — и не пожалел энергии на то, чтобы вписать алатырь в пол вездехода. Гермес присел у края звезды, всмотрелся в линии. Второй контур. Связка. Два алатыря, соединённых в одну систему. Один здесь, на вездеходе. Второй, надо полагать, где-то на земле — может, в Омске, может, в Петербурге, может, в загородном поместье Василя. Шаг — и ты уже не в Пустоши. Нужен только див. Колдун в одиночку через связанные алатыри не пройдёт. Нужен якорь — живой, энергетический. Див, за которого можно зацепиться. Без него рисунок на полу останется просто рисунком. С ним — станет порталом. — И наконец, — провожатый указал на третью установку. — Пулемёт. Он был смонтирован на поворотной турели, выдвигающейся через люк в потолке. Ствол — длинный, ребристый, с кожухом охлаждения. Лента уходила в бронированный ящик. Калибр — не авиационный, но и не пехотный: что-то среднее, способное остановить и человека, и дива, и тварь покрупнее. Прицел — оптический, с магическим усилением. Рядом на стеллаже лежали запасные короба с лентами. — Огонь очередями или одиночными. Боезапас — пятьсот выстрелов в основном коробе, плюс резерв. Перезарядка механическая. Управление — из капитанской рубки или вручную, с площадки. Гермес подошёл к турели. Взялся за рукоятки. Они легли в ладони удобно, словно были отлиты по его мерке. Он представил себе, как ведёт огонь по тёмному силуэту, вынырнувшему из пустошного марева. Представил — и отогнал мысль. Успеется. — Василь Аркадьевич сказали: «Младший брат без приключений не может, так пусть хоть подготовится как следует», — провожатый позволил себе лёгкую улыбку. — Это его слова, не мои. Гермес хмыкнул. Отпустил рукоятки, оглядел отсек ещё раз. Гарпун. Алатырь. Пулемёт. Всем этим можно убить многое. Почти всё, что водится в Пустоши. Кроме, пожалуй, правды. Но для правды у него был другой инструмент. Он развернулся и, кивнув провожатому, направился к лестнице. — Спасибо. Передайте брату — я оценил. — Непременно, Гермес Аркадьевич. Счастливого пути. *** КПП завода было местом скучным и функциональным: бетонная будка, турникет, охранник с постным лицом. Гермес вышел из ангара, всё ещё прокручивая в голове устройство вездехода — гарпун, алатырь, пулемёт, — и не сразу заметил фигуру, что ждала его у ворот. А когда заметил — остановился. Девушка стояла, прислонившись плечом к бетонной стене, и улыбалась так, словно они расстались вчера, а не несколько лет назад. На ней было платье в бельевом стиле — светлое, с тонкими бретелями и кружевным краем, не достающее до колен. Поверх платья — мужской пиджак, явно с чужого плеча, с подвёрнутыми рукавами, из которых торчали тонкие запястья. На ногах — кеды, старые, разношенные, с потёртыми носами. Русые волосы заплетены в две косы — одна переброшена на грудь, вторая за спину. И браслеты. Десятки серебряных браслетов — тонких, гладких, витых, с крошечными подвесками и без, — звенели на обеих руках от запястий почти до локтей. При каждом движении они издавали лёгкий перезвон, чистый и холодный, как зимний ручей. Серебро. Много серебра. Слишком много, чтобы это было простым украшением. — Привет, дядюшка, — сказала она. Голос у неё был нежный, почти детский, но в глазах плясали бесенята. — Тебе нужен второй колдун? Гермес смотрел на неё и молчал. Вера Аверина. Дочь Василя. Его племянница. Первая светская колдунья России — титул громкий, но за ним стояли годы тренировок, блестяще сданные экзамены и диплом с отличием. Она давно закончила Академию. Отслужила обязательную практику — где-то в Сибири, кажется, на границе с Пустошью. А потом её взяли на службу. Бумажки перебирать. Потому что женщин-колдуний всё ещё не рассматривали всерьёз. Диплом с отличием? Опыт полевой практики? Первая советская колдунья? Кому это интересно. Садись, Аверина, за стол. Вот тебе входящие. Вот тебе исходящие. Не путай. И она сидела. И перебирала. — Уволилась? — Гермес поднял бровь. — Вчистую, — она шагнула к нему. — Сожгла мосты. Точнее — бумажки. Весь стол завалила исходящими, так что пусть теперь разбираются. Ты не представляешь, какое это удовольствие — написать рапорт и уйти. — Представляю, — сказал Гермес. — Но Пустошь — не курорт. — А я и не ищу курорт, — она подошла вплотную. От неё пахло серебром и какими-то цветами — не духами, а именно живыми цветами, словно она только что вышла из сада. — Я ищу дело. Настоящее. Где не смотрят на то, какого пола колдун. Где серебро нужно не для украшения. Где я смогу делать то, чему меня учили. Дядюшка, — она посмотрела ему прямо в глаза, — я Аверина. Ты Аверин. У нас в крови — лезть туда, куда не просят. Но я ещё и дочь своего отца. А отец строит вездеходы, а не перебирает бумажки. Я хочу работать. Дай мне работу. Гермес хотел возразить. Хотел сказать, что Пустошь — не место для мести бюрократам, даже если месть справедлива. Хотел напомнить, что её дед погиб именно там. Что он, Гермес, не хочет отвечать ещё и за племянницу. Но он посмотрел в её глаза — светлые, упрямые, аверинские — и промолчал. — Ладно, — сказал он. — Второй колдун нужен. Но ты будешь меня слушаться. — В пределах разумного, — она улыбнулась ещё шире. — Я уже посмотрела твой вездеход. Симпатичный. Маргарита — прелесть. Ты выбрал правильную версию. Машенька действовала бы мне на нервы. Гермес вздохнул. — Ты уже и туда залезла? — А ты думал, я на КПП мёрзну? — она взяла его под руку, и браслеты зазвенели снова. — Пойдём, покажешь оружейный отсек. Гарпун я видела, а вот алатырь — не успела. И она потащила его обратно к ангару, не переставая улыбаться и звенеть серебром. А он шёл и думал: Аркадий Аверин когда-то открыл Пустошь. Один его сын строит вездеходы. Второй — колдун-сыщик — ищет правду. А третье поколение — Вера, дочь Василя, — рвётся в бой просто потому, что кому-то в голову пришло, что женщина-колдун годится только для бумажек. Эти бюрократы даже не представляли, какой подарок они ему сделали..