Глава 4

      Две недели пролетели незаметно, словно осенние листья, гонимые ветром. Дни сменяли друг друга, похожие один на другой, наполненные тихим ожиданием, редкими разговорами и тем особенным, тревожным затишьем, которое бывает перед бурей.       Старый дом Чонгука, когда-то хранивший лишь эхо одиночества, теперь наполнился жизнью. В нем поселились новые звуки: мягкие шаги Кайли, доносящиеся из кухни по утрам, приглушенный смех Тэхена, который то и дело заглядывал проведать друзей, тихое жужжание ноутбука Алекс, работающей над своими заметками до глубокой ночи, и мерный, успокаивающий голос Чимина, читающего вслух какую-нибудь книгу. Эти звуки сплетались в единую, почти семейную симфонию, которая странным образом успокаивала.       Сестры Норт все еще жили у Чонгука. Парни настояли на этом, не принимая возражений. Чон заявил это с той непреклонной, граничащей с упрямством уверенностью, которая была его визитной карточкой; Чимин поддержал его спокойным, рассудительным кивком; а Тэхен просто сказал: «Даже не думайте спорить». И девушки остались. Отчасти потому, что понимали разумность этого решения, а отчасти — потому что не хотели оставаться одни.       Уилл Ферген все еще был на свободе. От человека, чье имя когда-то заставляло дрожать всю Америку, не осталось и следа. Сотрудники полиции сбились с ног, прочесывают город и окрестности, но тщетно — словно растворился в воздухе, стал тенью, призраком, которого невозможно поймать. Это настораживало ребят больше всего. Известный преступник, человек с многолетней историей дерзких преступлений, оставался неуловимым даже спустя две недели активных поисков. Никто не понимал, как ему удается скрываться так долго в эпоху камер, спутников и тотальной слежки.       Неделю назад состоялись похороны Маркуса Моргена.       Тот день выдался на удивление солнечным — словно природа, устав от траура, решила подарить городу последний теплый день перед затяжными осенними дождями. На кладбище собрался, казалось, весь город. Люди стояли плечом к плечу, и их силуэты на фоне ярко-голубого неба выглядели странно, почти сюрреалистично. Пришли те, кто знал Маркуса лично, и те, кто не знал вовсе, — просто чтобы отдать дань уважения парню, которого жизнь била с самого детства и который в конце концов не выдержал этих ударов.       Ребята стояли чуть поодаль, единой группой. Кайли, в строгом черном платье, которое ей одолжила Алекс, тихо плакала, уткнувшись в плечо Чимина. Пак обнимал ее одной рукой, прижимая к себе, и его лицо, обычно такое беззаботное, сейчас было мрачнее тучи. Тэхен стоял рядом, низко опустив голову, и его плечи едва заметно вздрагивали. Чонгук, в темной рубашке, которую он терпеть не мог, но надел из уважения, смотрел прямо перед собой сухими, горящими глазами.       Алекс стояла в стороне от всех, чуть поодаль от группы. Ветер трепал ее волосы, которые она не стала собирать в привычный пучок, позволяя им свободно спадать на плечи. Она смотрела на гроб — большой, с телом Маркуса. Парня хоронят рядом с погибшей сестрой.        Внутри нее боролись два чувства: горечь и ледяное, парализующее чувство вины. Казалось бы, только вышла на него. Только нашла зацепку, только протянула невидимую нить, которая могла бы связать их. Хотела поговорить, расспросить, помочь. Но не успела.       Алекс вспоминала его закрытый профиль, темную аватарку, письмо, оставшееся без ответа, — и каждый раз к горлу подступал ком. Когда девушка только начала копаться в деле его сестры, когда нашла первые зацепки — Дениса Керта, статьи, нераскрытые убийства, — Маркуса уже не было в живых. Уже три дня как мертв. Висел в лесу, в той части, куда редко кто суется, пока они строили планы и ждали ответа.       Священник говорил что-то о вечной жизни, о мире и покое, но Алекс не слышала его слов. Она смотрела, как гроб медленно опускают в землю и чувствовала, как внутри что-то ломается. Не громко, не драматично — тихо, почти беззвучно. Так ломается вера в то, что всегда можно успеть.       Когда комья земли застучали по деревянной крышке, Чонгук подошел к ней и молча положил свою руку на ее плечо. Она не отстранилась. Просто стояла, чувствуя его теплые пальцы, сжимающие плечо, и в этом простом, почти невесомом касании было столько поддержки, сколько девушка не получала за всю свою жизнь.       А потом подняла глаза к небу — яркому, синему, равнодушному, — и прошептала одними губами: «Я найду того, кто это сделал. Обещаю». И пусть Маркус уже не услышит этих слов — она знала, что сдержит обещание. Чего бы ей это ни стоило.

***

      Солнце стояло высоко, заливая университетский кампус мягким, почти ласковым светом. Осенний воздух, прохладный и прозрачный, был наполнен запахом прелой листвы, влажной земли и отдаленным ароматом кофе из студенческой кофейни. После двух недель, проведенных в напряженном ожидании и добровольном заточении, возвращение в привычную университетскую суету казалось Алекс почти сюрреалистичным. Она шла по мощеной дорожке, рассеянно поправляя лямку рюкзака, и мысли ее витали где-то далеко — между нераскрытым делом, Денисом Кертом и все еще не пойманным Уиллом Фергеном.       – Алекс!       Голос, звонкий и до боли знакомый, разрезал тишину кампуса, точно луч света. Норт вздрогнула от неожиданности и резко обернулась, выныривая из омута тревожных мыслей. К ней, лавируя между группами студентов, бежала Кэтрин Дон — ее одногруппница, которую она не видела, казалось, целую вечность. Рыжие волосы девушки, собранные в высокий хвост, подпрыгивали в такт шагам, а на лице сияла та самая, заразительная улыбка, которая всегда поднимала настроение. Девушка отчаянно махала рукой, привлекая внимание, и ее глаза искрились радостью.       – Давно не виделись, Кэтти, – улыбнулась Алекс, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. Это была первая искренняя, беззаботная улыбка за последние две недели. Кэтрин, запыхавшись, остановилась перед ней и тут же заключила в крепкие, почти медвежьи объятия. От нее пахло цветочными духами и карамельным латте — запахами нормальной, обычной жизни, по которым Алекс так скучала.       – Пришлось уехать из города по семейным обстоятельствам, – пожала она плечами, выпуская подругу из объятий. – Родители ни с того ни с сего решили устроить мини-путешествие. Представляешь, сорвали меня прямо посреди семестра! Я, конечно, сопротивлялась, но кто меня спрашивал? – Дон закатила глаза и драматично вздохнула. – Так что пришлось пропустить две недели. Я уже боюсь спрашивать, сколько домашки нам задали.       – Это здорово, – кивнула Норт, чувствуя, как внутри разливается тепло от этой незамысловатой болтовни. – Путешествие — это всегда хорошо. Хоть отвлечься.       – А ты как? – Кэтрин тут же переключила внимание на подругу и, не спрашивая разрешения, по-свойски взяла Алекс под руку, увлекая ее в сторону главного корпуса. – Что нового произошло за эти две недели? Рассказывай все! Я тут умираю от информационного голода.       Алекс на мгновение замешкалась. Смерть Сэнди, ночные преследователи, шериф Ким на пороге, похороны Маркуса... Слишком много всего, что она не могла рассказать. Во всяком случае, не сейчас и не здесь.       – Ничего толкового, – соврала Норт, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беззаботно. – Обычные студенческие будни. Лекции, семинары, бесконечные домашки. Она сделала паузу, и Кэтрин тут же уловила недоговоренность, хитро прищурившись. – Да и посиделки с друзьями, – закончила Алекс, чувствуя, как по губам скользит легкая, почти неуловимая улыбка.       – О! – глаза Кэтрин загорелись любопытством. Она даже остановилась посреди дорожки, заставив какого-то первокурсника обойти их по газону. – С кем уже успела сблизиться? Рассказывай немедленно!       Алекс опустила глаза, чувствуя, как к щекам приливает тепло. Она вспомнила Чонгука — его вечные подколки и теплый взгляд, который она ловила на себе все чаще. Вспомнила Чимина с его спокойной мудростью и Тэхена с его трогательной заботой.       – Чонгук, Чимин и Тэхен, – ответила Алекс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Как-то сдружились. Само собой вышло.       – Ничего себе, – присвистнула Кэтрин, и в этом свисте было столько искреннего восхищения, что Алекс невольно рассмеялась. – Забрала себе красавчиков, Норт! Три самых завидных парня универа — и все с тобой! Да половина студенток тебя возненавидит.       – Ну не одна же я с ними время провожу, – усмехнулась Алекс, качая головой. – Не забывай о Кайли. Она тоже с нами.       – Да, точно, – усмехнулась Дон, подмигивая. – Две сестры — две грозы. Бедные парни, у них не было ни шанса, да?       Она весело рассмеялась, и Алекс, сама того не замечая, присоединилась к ней. Смех звучал так странно, так непривычно — словно старая песня, которую не слышала много лет. На душе стало чуточку легче. На мгновение девушка позволила себе забыть обо всём: о страхе, о расследовании, о несправедливости мира. Просто идти по кампусу, держа под руку подругу, и болтать о пустяках. Обычная жизнь. Обычные студенческие будни. Именно то, за что она обещала бороться.        – Кстати! – вдруг встрепенулась Кэтрин, и ее глаза загорелись тем особенным, озорным огоньком, который обычно не предвещал ничего, кроме приключений. Она легонько хлопнула себя ладонью по лбу, словно вспомнив что-то очень важное. – Чуть не забыла! Сегодня Эндрю устраивает небольшую вечеринку у себя дома. Ничего грандиозного, просто музыка, напитки, пара десятков человек. Он просил передать тебе личное приглашение.       – Вечеринка? – Алекс нахмурилась, и брови сошлись на переносице. Она бросила быстрый взгляд по сторонам, словно ожидая увидеть за каждым углом полицейский патруль или, что хуже, тень Уилла Фергена. – А как же комендантский час? Шериф ясно дал понять, что по ночам лучше сидеть дома.       – Ой, да брось ты! – проныла Дон, драматично закатывая глаза и картинно хватаясь за сердце, будто слова подруги нанесли ей смертельную рану. – Не будь занудой, Алекс! – Она потянула подругу за рукав, заставляя остановиться. – Ты две недели просидела взаперти, я же вижу. У тебя под глазами круги, а плечи напряжены так, будто ты таскаешь на них мешок с камнями. Тебе нужно развеяться. Просто расслабиться, выпить чего-нибудь, послушать музыку, потанцевать. Вспомнить, что мы все-таки студенты, а не затворницы.       Кэтрин сделала паузу, и улыбка стала еще шире — той самой, от которой невозможно было отказаться.       – Давай, повеселимся! И друзей своих не забудь. Чонгука, Чимина, Тэхена и Кайли, конечно. Всю вашу банду. Эндрю будет только рад.       Алекс задумалась. С одной стороны, предупреждение шерифа все еще звучало у нее в ушах: «Одни на улицу не ходите, даже днем». С другой — Кэтрин была права. Две недели взаперти измотали ее сильнее, чем готова была признать. Ей действительно хотелось хоть на один вечер забыть о расследовании, о преследователях, о страхе. Просто побыть обычной студенткой.       – Звучит заманчиво, – пожала плечами Алекс, и на губах медленно расцвела та самая, редкая полуулыбка, которую она обычно прятала за маской серьезности. – Ладно, я спрошу ребят. Если они согласятся — придем. В конце концов, мы заслужили один вечер отдыха.       – Вот и отлично! – Кэтрин была довольна положительным ответом подруги. Она буквально засияла, хлопнула в ладоши и снова подхватила Алекс под руку. – Обещаю, ты не пожалеешь. Будет весело, клянусь. А если кто-то попробует испортить нам вечер — я лично разберусь с ним.       Алекс усмехнулась, чувствуя, как внутри, где-то глубоко под слоем тревоги и усталости, зарождается что-то похожее на предвкушение. Может быть, Кэтрин права. Может быть, один вечер нормальной жизни — это именно то, что им всем нужно.       Резкий, пронзительный звонок разорвал утреннюю тишину кампуса, эхом прокатившись по коридорам. Кэтрин, не теряя ни секунды, схватила Алекс за руку и потянула ее в сторону нужной аудитории.       – Быстрее, Алекс! На пары к профессору Чону опаздывать нельзя — он начнет без нас, но такого шоу пропускать никак нельзя! – бросила она через плечо, и ее рыжий хвост мелькнул в толпе, точно сигнальный флажок.       Девушки влетели в аудиторию и замерли на мгновение, переводя дыхание. В отличие от других лекционных залов, где студенты вяло рассаживались и с тоской поглядывали на часы, здесь царила совершенно иная атмосфера. Аудитория гудела, как растревоженный улей — оживленный, радостный. Студенты переговаривались, смеялись, и в воздухе витало то самое, особенное предвкушение, какое бывает только перед встречей с чем-то действительно стоящим.       Кэтрин юркнула на свое место где-то на первых рядах, а Алекс, все еще переводя дыхание, оглядела зал. Ее взгляд тут же наткнулся на Тэхена. Ким сидел чуть поодаль, у окна, и солнечный свет мягко золотил его волосы. Но самое главное — он уже смотрел на нее. Его глаза светились той особенной, тихой радостью, какая бывает у человека, который увидел именно того, кого хотел увидеть.       Алекс пробралась между рядами и опустилась на стул рядом с ним.       – Привет, – прошептала она, поправляя выбившуюся из небрежного пучка прядь волос. – Давно ждешь?       – Всю жизнь, – усмехнулся Ким, и в его глазах заплясали озорные искорки. – Ты вовремя. Сейчас начнется магия.       – Магия? – недоверчиво переспросила Алекс, но Тэхен лишь приложил палец к губам, указывая взглядом на дверь.       И тут дверь распахнулась. В аудиторию стремительно вошел мужчина. Профессор Чон Хосок выглядел совсем не так, как можно было ожидать от университетского преподавателя. Двигался он с той особенной, танцующей грацией, которая сразу приковывала к себе внимание. Темные волосы были слегка взъерошены, словно он только что пробежался против ветра, а глаза — яркие, живые, искрящиеся — сияли такой заразительной энергией, что Алекс невольно выпрямилась на стуле. Одет профессор был не в строгий костюм, а в удобные брюки и светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами, открывающими сильные, жилистые предплечья.       – Доброе утро, мои дорогие искатели истины! – воскликнул Хосок, и его голос — звонкий, энергичный, с легкой хрипотцой — разнесся по аудитории, точно музыка.       – Доброе утро, профессор! – хором отозвались несколько десятков голосов, и в этом дружном ответе было столько искреннего энтузиазма, что Алекс невольно улыбнулась.       Чон прошел к кафедре широкими, размашистыми шагами, бросил на стол потрепанный кожаный портфель и тут же повернулся к аудитории, опершись руками о край кафедры.       – Рад, очень рад вас всех видеть, – продолжил профессор, и его улыбка, открытая и заразительная, казалось, осветила всю аудиторию. – Особенно рад видеть тех, кто пришел сюда не из-за страха перед отчислением, а потому что действительно хочет научиться чувствовать этот мир. Таких, я знаю, немного, но вы — мои любимчики.       По аудитории прокатился смех. Алекс заметила, как Тэхен рядом с ней расплылся в улыбке.       – Итак, – Хосок обвел аудиторию сияющим взглядом, и его глаза на мгновение задержались на Алекс, словно он сразу выделил среди остальных, – сегодня у нас тема, которая, я надеюсь, не оставит вас равнодушными. Журналистика как искусство видеть невидимое. Звучит загадочно? Так и должно быть.       Он выдержал короткую паузу, и в аудитории повисла тишина — та самая, наполненная любопытством и ожиданием.       – Что, по-вашему, самое главное в журналистике? – внезапно спросил мужчина, обводя студентов горящим взглядом.       Студенты зашептались, переглядываясь. Кто-то неуверенно поднял руку.       – Правда! – выкрикнул один из парней с задних рядов.       Хосок тут же указал на него пальцем, и его лицо озарилось довольной улыбкой.       – Правда! Отлично, браво! – воскликнул Чон и даже изобразил аплодисменты. – Это классический ответ, и он, безусловно, верен. Но знаете, что я вам скажу? Правда — это не просто сухие факты. Правда — это умение смотреть на мир глазами другого человека. Умение видеть то, что скрыто между строк. Умение чувствовать.       Профессор прижал руку к сердцу, и этот жест, который мог бы показаться театральным, у него выглядел абсолютно искренним.       Алекс слушала, затаив дыхание. С последней пары, которая была две недели назад, Норт выделила другую сторону профессора. Лекция Хосока была не просто передачей информации — это было шоу, представление, вдохновляющий разговор, в котором каждый студент чувствовал себя участником, а не просто зрителем. Чон не стоял за кафедрой, как истукан — он ходил по аудитории, жестикулировал, обращался к конкретным студентам по именам и постоянно задавал вопросы, заставляя аудиторию думать, спорить, включаться в дискуссию.       – Журналистика — это не просто профессия, – говорил профессор, прохаживаясь между рядами. – Это призвание. Это способ видеть мир. И, черт возьми, иногда это единственное, что отделяет порядок от хаоса. – Он на мгновение остановился и оглядел студентов, и в его ярких глазах промелькнула неожиданная серьезность. – Помните об этом, когда будете писать свои первые статьи. Вы не просто передаете новости. Вы формируете реальность.       Алекс почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она бросила быстрый взгляд на Тэхена и увидела, что он строчит что-то в тетради, но не конспект — скорее, собственные мысли, которые разбудил в нем Хосок.       А потом она заметила, что место рядом с ней, которое до этого пустовало, вдруг оказался занят. Чонгук — бесшумный, как тень, — уже сидел, откинувшись на спинку и скрестив руки на груди. Он поймал ее удивленный взгляд и подмигнул.       – Давно ты здесь? – одними губами прошептала Алекс.       – Достаточно, чтобы увидеть, как ты влюбилась в лекцию, – так же беззвучно ответил он, и в его глазах заплясали маленькие чертики.       Когда лекция подошла к концу и профессор Хосок, захлопнув портфель, объявил перерыв, аудитория взорвалась аплодисментами. Это не было дежурным хлопаньем — это были настоящие, искренние овации.       – Ну что я тебе говорил? – усмехнулся Чонгук, наклоняясь к уху Алекс. – Старик Хосок — это нечто.       – Это точно, – прошептала она в ответ, все еще находясь под впечатлением. – Если бы все преподаватели были такими, я бы вообще не пропускала лекции.       Тэхен, складывавший тетради, повернулся к ней и улыбнулся:       – В хорошем настроении? Это уже прогресс.       – Это все Кэтрин, – усмехнулась Норт. – Ее улыбка и жизнерадостность заразительны. Она как ходячий антидепрессант. Кстати, она пригласила нас на вечеринку к Эндрю.       – Что за вечеринка? – тут же вклинился Чонгук, подаваясь вперед.       Алекс тяжело вздохнула, понимая, что отвертеться не получится.       – Кэтрин позвала к Эндрю. Сказала, что будет музыка, танцы и напитки. Ничего грандиозного, просто возможность развеяться.       – Ммм, – задумчиво протянул Чонгук. – Я за. Честно говоря, мне до смерти надоело сидеть в четырех стенах. Развеяться не помешает.       – Меня отец не отпустит, – вздохнул Тэхен, качая головой. – Все же комендантский час. Это безрассудно, пока преступник на свободе. Вам так не кажется?       – Зануда же ты, – закатил глаза Чонгук, но без злости. – Мы и так две недели торчали только дома. Так что нам мешает на один вечер забыться и перестать думать о преступлениях?       – Может, то, что Уилл Ферген на свободе? – возразил Тэхен и перевёл взгляд на Алекс. – А он — угроза для тебя и Кайли.       Алекс мягко положила ладонь на его руку.       – Тэхен, давай правда отдохнем. Хотя бы один вечер. А отцу скажи, что останешься у Чонгука.       Ким смотрел на нее несколько долгих секунд, потом медленно выдохнул и покачал головой, но теперь в этом жесте не было отказа.       – Ох, ладно, я с вами. Спорить с тобой бесполезно.       – Вот и славно, – улыбнулась Алекс. Чонгук, поднимаясь со стула, наклонился к ее уху и прошептал:       – Кстати, принцесса, я надеюсь, ты умеешь танцевать. Потому что я намерен проверить это лично.       Алекс закатила глаза, но улыбка, адресованная куда-то в пол, была полна предвкушения. Вечер обещал быть интересным. А лекция профессора Хосока осталась где-то глубоко внутри — теплым, вдохновляющим эхом.

***

      Пара пролетела совершенно незаметно — так, как это бывает только тогда, когда преподаватель действительно владеет магией своего дела. Профессор Чон Хосок знал толк в том, как заставить студентов слушать, и это было видно по каждому, кто находился в аудитории. Никто не сидел, уткнувшись в телефон, никто не перешептывались на задних рядах и уж тем более не клевал носом. Все взгляды были прикованы к нему — к этому энергичному, харизматичному человеку, который умел превратить даже самую сухую тему в увлекательное представление. Он не читал лекцию — он ее проживал. Не вещал с кафедры — он общался, вовлекал, заражал своим энтузиазмом, словно дирижер, управляющий оркестром из нескольких десятков молодых, пытливых умов.       Алекс сидела, затаив дыхание, и чувствовала, как внутри нее разгорается тот самый огонек, который когда-то ощутила впервые, решив стать журналистом. Та искорка, которая почти погасла за последние две недели страха, тревог и бесконечных мыслей о расследовании. Но сейчас, слушая профессора Хосока, чувствовала, как он разгорается с новой силой — ярче, горячее, увереннее. Норт вспоминала, ради чего решила пойти на журфак. Не ради сухих статей и погони за сенсациями. А ради того, чтобы рассказывать людям правду. Настоящую, живую, неудобную правду, которую кто-то всегда пытается скрыть.       Особенно странно ей было осознавать, что первое занятие с профессором Чоном прошло совсем иначе. Тогда, две недели назад, она сидела на том же самом месте, но атмосфера в аудитории была другой. Хосок тогда выглядел уставшим, почти измотанным. Мужчина говорил сухо, по делу, без своей фирменной улыбки и искрометных шуток. Никаких прогулок между рядами, никаких вопросов к аудитории — только материал, только факты, только монотонный голос, который, казалось, принадлежал совсем другому человеку. Тогда Алекс решила, что слухи о «легендарном профессоре» были сильно преувеличены, и даже немного разочаровалась. Но сегодня, глядя на него — живого, искрящегося, полного энергии, — поняла, что в тот день мужчина был просто не в духе. Или, может быть, у него случилось что-то личное. Что-то, что погасило его обычный блеск. Но сегодня снова был собой — и это было потрясающе.       Под конец пары, когда часы уже приближались к заветной отметке, Хосок вдруг остановился посреди аудитории и хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Студенты, уже начавшие было собирать вещи, тут же замерли и повернулись к нему. Тишина наступила мгновенно — еще одно доказательство того, насколько сильно он владел аудиторией.       – И еще кое-что, мои дорогие, – объявил Чон, и в его голосе прозвучала та особенная, заговорщицкая интонация, которая обычно не предвещала ничего хорошего. Или, наоборот, только хорошее. – На следующей неделе мы с вами начнем серьезный разговор о ваших курсовых работах.       По аудитории прокатился смешанный гул: кто-то взволнованно зашептался, кто-то тяжело вздохнул, кто-то, наоборот, оживился. Курсовая работа была тем самым рубежом, которого одни боялись, а другие ждали с нетерпением.       Хосок поднял руку, призывая к тишине, и продолжил, обводя студентов своим фирменным, искрящимся взглядом:       – Я сразу оглашу всем темы, чтобы вы могли выбрать то, что вам действительно интересно. Никакой случайной раздачи, никаких «ты будешь писать про это, а ты — про то». Выбирать будете сами. Потому что, – Хосок сделал короткую паузу и чуть понизил голос, придавая своим словам больше веса, – статья, которую вы напишете, должна быть не просто работой для галочки. Она должна быть частью вас. Тем, во что вы верите. Тем, что вас по-настоящему волнует.       Профессор обвел аудиторию взглядом, и Алекс готова была поклясться, что на мгновение его глаза встретились с ее глазами. В этот короткий миг ей показалось, что он говорит лично с ней. И от этого ощущения по спине пробежала волна мурашек.       – И да, – добавил он уже легче, возвращаясь к своему обычному, жизнерадостному тону, – начните готовиться уже сейчас. Потихоньку. Без паники. Я знаю, что многие из вас никогда не писали настоящих статей. Это нормально. Мы научимся. Я вас научу.       Мужчина улыбнулся — широко, открыто, по-настоящему, — и в этой улыбке было столько тепла и поддержки, что даже самые нервные студенты расслабились.       – А теперь — все свободны, – объявил он и театральным жестом указал на дверь. – Бегите, пока я не передумал и не задал вам дополнительное чтение.       По аудитории прокатился смех, смешанный с облегчением. Студенты начали собирать вещи, гул голосов усилился, и в воздухе снова зазвучали разговоры — на этот раз о предстоящих курсовых, о темах, о том, кто что выберет.       Алекс медленно закрыла тетрадь, в которой за лекцию не появилось ни одной записи — она просто забыла писать, настолько была поглощена происходящим. Тэхен, сидевший рядом, заметил это и усмехнулся:       – Я так понимаю, конспекта у тебя не будет?       – Не будет, – призналась она. – Но, кажется, я запомню эту лекцию и без конспекта.       – Это Хосок, – пожал плечами Ким, словно это все объясняло. – После его пар всегда такое чувство, будто тебе открыли третий глаз. Или вдохнули жизнь заново. Зависит от темы.       Чонгук, поднимаясь со своего места, хмыкнул и потянулся, разминая затекшие плечи:       – Зато теперь у нас есть отличный повод для разговора на вечеринке. «А ты уже выбрал тему для курсовой?» – передразнил Чон кого-то из воображаемых собеседников, и его голос звучал до смешного серьезно. – Обожаю такие разговоры. Сразу чувствуешь себя взрослым и ответственным.       – Ты просто боишься, что тебе достанется скучная тема, – поддел его Тэхен, за что получил легкий, шутливый тычок в плечо.       – Ничего я не боюсь, – фыркнул Чонгук. – Выберу что-нибудь про криминальную журналистику. У нас как раз есть практический материал.       Он бросил быстрый взгляд на Алекс, и она поняла, что он имеет в виду. Да, практического материала у них было хоть отбавляй — благодаря расследованию, которое они вели уже две недели. Но сейчас, в эту минуту, ей не хотелось думать об этом.        В коридоре, куда они вышли после лекции, все еще толпились студенты, но основная волна уже схлынула. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна, рисовал на полу длинные золотистые прямоугольники, и в этих светлых островках плавали невесомые пылинки. Пахло старым деревом, мелом и чуть-чуть — осенней прохладой, тянувшейся из приоткрытой створки. Алекс, поправляя сумку на плече, бросила на Чонгука быстрый, скептический взгляд.       – Думаешь, тебе позволят о ней написать? – закатила глаза Норт, и в этом жесте было столько же сомнения, сколько и сестринской заботы. – Это все же нераскрытое дело, Чонгук. О нем практически не говорят — ни в новостях, ни в официальных сводках. Думаешь, шериф Ким даст доступ к материалам? Или профессор одобрит тему?       – Да, знаю, – вздохнул Чон, и вздох этот вырвался у него откуда-то из глубины груди, унося с собой крохотную частичку разочарования. Он запустил руку в волосы, взъерошивая пряди, и его обычная уверенность на мгновение пошатнулась. – Я чисто так, просто сказал. Идея, не больше. Не думаю, что из этого что-то выйдет. Сам понимаю, что дело висяк, никто не даст добро.       Он дернул плечом, словно отмахиваясь от собственных слов, и сунул руки в карманы. Но Алекс видела, как на скулах его заходили желваки — признак того, что он не так уж легко сдался. Просто спрятал эту идею поглубже, до лучших времен.       – Если будет выбор, – заговорила Норт, и голос вдруг стал мягче, задумчивее, – то я бы хотела написать статью про своих бабушку и дедушку. О том, какой вклад они внесли в этот город. Как он преобразился благодаря им. Каким они его видели и каким оставили.       Она замолчала, и в глазах — обычно таких колючих и сосредоточенных — промелькнуло нечто теплое, почти нежное. Воспоминания. Запах бабушкиного яблочного пирога, доносившийся с кухни. Голос дедушки, читавшего ей вслух старые газеты. Скрип качелей на заднем дворе их большого дома на холме. Все то, что она хранила глубоко в сердце и редко кому показывала.       – Это здорово, – улыбнулся Тэхен, и его улыбка была такой же теплой, как солнечный свет, падавший на его лицо. – Серьезно, Алекс. Это прекрасная тема. И очень личная. Такие статьи всегда получаются самыми сильными.       – Да, они действительно были величайшими людьми, – согласился Чонгук, и голос его зазвучал без обычной насмешки, серьезно и почтительно. Он на мгновение отвел взгляд, словно что-то припоминая, а затем продолжил: – Насколько я помню, отец рассказывал, что твой дедушка — мистер Коуч — в молодости был мэром города. Причем не просто мэром, а одним из лучших. Тем, кто действительно заботился о людях, а не о своем кошельке.       – Да, – кивнула Норт, и в голосе прозвучала тихая, сдержанная гордость. – Но когда ушел на пенсию, не переставал вкладываться. Строил школы, библиотеки, больницы. Говорил, что настоящая работа начинается тогда, когда тебе перестают за нее платить. Потому что только тогда ты делаешь что-то по-настоящему, от души.       Она замолчала, и в наступившей паузе стало слышно, как за окном шумит ветер, перебирая кроны деревьев.       – Странно, – задумчиво проговорил Тэхен, потирая подбородок. Он нахмурился, словно пытался сложить кусочки пазла в голове, но картинка не сходилась. – Мы были знакомы с твоими бабушкой и дедушкой. Я их хорошо помню. Но вас... вас я совсем не помню. Как будто вы никогда не приезжали.       – Мы приезжали только на летние каникулы, – пожала плечами Алекс, и в этом жесте не было ни обиды, ни удивления. Просто констатация факта. – Может, в это время вы куда-то уезжали. В лагерь, в отпуск, куда-то еще. Но мы особо и не общались со здешними детьми. Проводили время только с бабушкой и дедушкой. Они были для нас целым миром. Зачем были нужны еще какие-то друзья, когда у тебя есть они?       Она чуть улыбнулась, но в улыбке этой промелькнула тень грусти — по тем дням, которые больше никогда не вернутся.       – Да, тоже верно, – кивнул Тэхен, и его лицо прояснилось, словно он наконец нашёл недостающий кусочек головоломки. – Меня летом всегда отправляли в лагерь. В город Фримонт. Каждое лето, без вариантов. Отец говорил, что это для моего же блага — свежий воздух, спорт, общение со сверстниками. А я каждый раз мечтал остаться дома.       Ким усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи — только теплое, немного ностальгическое воспоминание.       – Так что, получается, мы годами разминались, – подытожил Чонгук, который молча слушал весь этот разговор, прислонившись плечом к подоконнику. – Ты уезжал в лагерь, они приезжали на каникулы. А я... – он запнулся, и на его лице промелькнула тень, – ...я вообще в то время жил в Чикаго. Так что мы все были как параллельные линии. Пересеклись только сейчас.       Тэхен на мгновение замолчал, глядя куда-то вдаль, словно перед его внутренним взором проносились картины далекого детства. Солнечный свет, падавший из окна, мягко золотил его профиль, и в этом освещении он вдруг показался Алекс не двадцатилетним парнем, а тем самым мальчишкой, которого каждое лето отправляли в лагерь против его воли.       – Фримонт, – вдруг повторила она, и в голове что-то щелкнуло, словно сработал невидимый переключатель. Имя города, произнесенное Тэхеном, отозвалось в ней странным, тревожным эхом. – Подожди... Фримонт?       – Ну да, – Ким удивленно посмотрел на нее, не понимая, что вызвало такую реакцию. – Это в соседнем городе. А что?       Алекс на мгновение прикрыла глаза, и перед ее внутренним взором промелькнули обрывки газетных статей, которые она изучала две недели назад. Пожелтевшие страницы, выцветшие чернила, заголовки, кричащие о смерти.       – Фримонт, – прошептала девушка снова, и голос прозвучал глухо, напряженно. – Это тот самый город, где в 1994 году произошло убийство. То, о котором я рассказывала шерифу Киму. Студентка, перерезанное горло, включенный газ. Точь-в-точь как у Сэнди Морген. В коридоре вдруг стало очень тихо, словно кто-то невидимый выключил звук. Даже шум ветра за окном, казалось, затих. Чонгук оттолкнулся от подоконника и выпрямился, его лицо мгновенно утратило расслабленное выражение. Глаза сузились, стали цепкими, внимательными, как у охотника, почуявшего след.       – Ты же не думаешь, что это как-то связано с лагерем Тэхена? – спросил Чон медленно, и в его голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая Алекс нотка скепсиса, за которой, однако, прятался живой интерес.       – Я не знаю, что думать, – честно призналась Норт. Она запустила пальцы в волосы, взъерошивая их на затылке, и ее лоб прорезала тонкая морщинка сосредоточенности. – Просто... за эти две недели я научилась не верить в совпадения. Слишком много всего сошлось в одной точке. Сэнди, Фримонт, то убийство в 1994 году... А теперь еще и ты, Тэхен, каждое лето проводил именно там.       Тэхен выглядел ошеломленным. Он переводил взгляд с Алекс на Чонгука и обратно, и в его глазах медленно разгорался страх — не за себя, а за то, что он только что узнал.       – Если в городе Фримонт был лагерь, то если убийство совершил кто-то из вожатых, никто ведь и не подумает на него, – заговорила девушка. – Нужно узнать больше об этом лагере, – голос прозвучал сосредоточенно, но бережно, словно она ступала по тонкому льду       Норт замолчала, давая им время осмыслить услышанное, и собственный взгляд стал холодным, анализирующим. В голове, точно детали пазла, складывались фрагменты: лагерь, куда каждое лето уезжали дети со всего штата; вожатые, которым родители безоговорочно доверяли; студентка, убитая в том же городе с чудовищной жестокостью. Это была слишком зыбкая, слишком отдаленная связь, но интуиция — та самая, которую так хвалил профессор Хосок, — упрямо твердила ей: «Копай глубже».       – Вожатый — это человек, которому доверяют, – продолжила Алекс тихо, словно размышляя вслух. – Его не проверяют. На него не думают. У него есть доступ к детям, к их родителям, к их домам. У него есть алиби на все лето. И если такой человек захочет... захочет сделать что-то страшное, кто его заподозрит?       Тэхен сглотнул. Перед его глазами промелькнули лица вожатых, которых он помнил смутно, как в тумане: высокий парень с гитарой, который учил их ставить палатки; девушка с косичками, которая раздавала сладости; ещё кто-то, чье имя стерлось из памяти, но чей смех он до сих пор, кажется, слышал.        – Нужно узнать больше об этом лагере, – твердо сказала Алекс, и голос вывел его из оцепенения. – Кто там работал, кто руководил, были ли какие-то инциденты. Может, есть старые архивы, списки сотрудников, фотографии.       – Конечно, это очень отдаленная версия, – задумчиво произнес Чонгук, потирая подбородок, и его низкий голос прозвучал неожиданно серьезно. Он оттолкнулся от подоконника и сделал несколько медленных шагов по коридору, словно измеряя расстояние между фактами. – Если лагерь был тем самым местом. Если убийца был среди персонала. Если он вообще как-то связан с лагерем, а не просто оказался в том же городе случайно.       Чон остановился и повернулся к друзьям. В его глазах больше не было ни насмешки, ни скепсиса — только холодный, расчетливый интерес. Так смотрят люди, которые понимают, что перед ними — пусть шаткая, но все же зацепка.       – Ладно, хватит на сегодня мрачных мыслей, – сказал он, и его голос снова обрел привычные, слегка насмешливые нотки. – У нас вечеринка, забыли? А завтра, мы сядем и разложим все по полочкам. Включая этот твой лагерь.       – Согласен, – кивнул Тэхен, и его плечи немного расслабились. – Обещаю, я постараюсь вспомнить все, что связано с Фримонтом. Может быть, найду старые фотографии, расспрошу отца.       – А я проверю кое-что в архивах, – кивнула Алекс. – Но не сегодня. Сегодня — никаких расследований. Как сказал Чонгук, мы заслужили отдых.       – Вот это другой разговор, принцесса, – ухмыльнулся Чон и, легонько толкнув ее в плечо, направился к выходу из коридора. – А теперь пошли. Нас ждет обед, а потом сборы. И я все еще надеюсь, что ты умеешь танцевать.       Алекс закатила глаза, но позволила себе улыбнуться. Тэхен, идущий рядом, тоже улыбнулся — и от этого на душе стало чуточку легче.       Кэтрин, которая все это время ждала их у лестницы, уткнувшись в телефон, подняла голову и окинула троицу недоуменным взглядом:       – Что это вы такие загадочные? Опять обсуждаете свои журналистские тайны?       – Именно, – кивнул Чонгук, не вдаваясь в подробности. – Готовим материал для курсовых. Ты же знаешь, мы очень прилежные студенты.       Кэтрин фыркнула, явно не поверив ни единому слову, но расспрашивать не стала. Вместо этого она подхватила Алекс под руку и потащила ее в сторону столовой, на ходу рассказывая о том, какой диджей будет сегодня у Эндрю и стоит ли надеть то новое платье, которое она купила на прошлой неделе.       И Алекс, слушая ее щебетание, позволила себе на время забыть о Фримонте, о нераскрытых убийствах, о странных совпадениях. Сейчас, в этот момент, она была просто студенткой, которая идет обедать с друзьями. И это было именно то, что ей нужно.

***

      Обед пролетел незаметно — так же, как и все хорошее в этот день. В столовой было шумно и людно, но их компания заняла привычный столик у окна и провела там почти час, болтая о пустяках. Чимин и Кайли, пришедшие чуть позже, тут же включились в общий разговор, и вскоре за столом воцарилась та самая, домашняя атмосфера, которая стала привычной за последние две недели.       После обеда пришлось разойтись: у кого-то были еще пары, у кого-то — дела. Но договорились встретиться через несколько часов у дома Чонгука, чтобы вместе отправиться на вечеринку.       Дом встретил их тишиной и уютным полумраком. Чонгук, как хозяин, первым переступил порог и тут же отправился на кухню — проверить, не закончился ли кофе, потому что вечер обещал быть долгим. Тэхен поднялся в комнату, чтобы позвонить отцу и предупредить, что останется у друга. А сестры Норт направились наверх, в ту самую комнату, которая когда-то принадлежала матери Чонгука.       Кайли, едва переступив порог, тут же направилась к шкафу, где уже висели их наряды. Алекс, напротив, на мгновение замерла у двери, обводя комнату взглядом. За две недели она привыкла к ней — к этим кремовым шторам с вышитыми розами, к старой фарфоровой балерине с трещиной на пачке, к вязаному пледу на спинке кресла-качалки. Эта комната больше не казалась чужой. Она стала почти родной.       – О чем задумалась? – спросила Кайли, заметив ее задумчивый взгляд.       – Да так, – Алекс качнула головой и улыбнулась. – Просто вспомнила, как мы впервые здесь оказались. Две недели назад. Мне тогда казалось, что мы никогда не сможем чувствовать себя в безопасности.       – А сейчас? – тихо спросила сестра.       Алекс перевела взгляд на сестру — на светлые волосы, на нежно-голубое платье, которое она достала из шкафа и теперь прикладывала к себе, на глаза, в которых пряталась тень тревоги, но уже не такая густая, как раньше.       – Сейчас... – младшая Норт сделала короткую паузу, подбирая слова, – сейчас я думаю, что мы справимся. Что бы ни случилось. Потому что мы больше не одни.       Кайли ничего не ответила, только улыбнулась — тепло и чуть застенчиво, — и принялась готовиться к вечеру. А Алекс, бросив последний взгляд в зеркало, последовала ее примеру.  Алекс стояла перед раскрытым шкафом, переводя взгляд с одной вещи на другую, и чувствовала, как внутри нее нарастает странное, почти забытое чувство растерянности. Но это была не та тревожная растерянность, которая преследовала последние две недели, а совсем другая — легкая, почти забавная, связанная с простым, девичьим вопросом: «Что надеть?». Младшая Норт провела пальцами по ткани своих вещей — немногочисленных, тех, что они с Кайли успели забрать из родного дома. Джинсы, несколько свитеров, пара блузок, одно строгое платье, которое Кайли настояла взять «на всякий случай». Ничего кричащего, ничего броского. Ничего из того, к чему она привыкла за годы жизни в Нью-Йорке.       И вдруг на нее нахлынули воспоминания. Яркие, как вспышка фотокамеры, и такие же чужие.       Вечера в их особняке всегда были событиями. Не просто ужинами, не просто посиделками — настоящими выходами в свет. Мать, высокая, величественная, с безупречной укладкой и холодным, оценивающим взглядом, лично следила за тем, как одеваются дочери. Она стояла в дверях их гардеробной, скрестив руки на груди, и ее острый взгляд не упускал ни единой детали.       «Алекс, это платье тебе не идет. Надень то, изумрудное».       «Кайли, ради всего святого, убери эти сережки, они дешЕвые. Возьми жемчуг».       «Девочки, помните: вы — лицо семьи. Вы не имеете права выглядеть как простолюдинки».       И они помнили. Алекс до сих пор чувствовала на своих плечах тяжесть дорогих тканей, слышала шуршание шелка, видела блеск бриллиантов в ушах и на запястьях. Она помнила, как часами сидела перед зеркалом, пока парикмахер колдовал над ее прической, создавая замысловатые конструкции из локонов и шпилек. Помнила запах лака для волос, смешанный с дорогими духами, и то, как ныли ноги после целого вечера на высоких каблуках.       Гости — бизнесмены, политики, старые деньги и новые амбиции. Разговоры — приторно-вежливые, полные скрытых смыслов и подводных камней. Улыбки — натянутые, как струны, готовые лопнуть в любой момент. И бесконечное, удушающее чувство, что ты не просто человек, а экспонат. Витрина семьи. Ходячая реклама отцовского успеха.       Алекс помнила, как ненавидела все это. Как мечтала сбежать в свою комнату, сорвать с себя это дурацкое платье, распустить волосы и просто дышать. Без приказов. Без оценок. Без этого вечного «ты должна соответствовать».       И вот теперь девушка стояла перед шкафом в доме Чонгука — старом, потрепанном временем, но таком живом и настоящем, — и не могла сдержать улыбки. Здесь не было изумрудных платьев. Не было бриллиантов. Не было парикмахеров и стилистов. Зато были джинсы, которые она выбирала сама. Футболки, майки, свитера, которые купила на распродаже, потому что та приглянулась ей, а не матери.       Она взяла в руки белую майку — ту самую, которую так и не решилась надеть ни на одну из семейных вечеринок, потому что матери не нравилась простота о повседневность. «Слишком дешево, — говорила она. Алекс провела ладонью по рубчатой, прохладной ткани и вдруг поняла: сегодня она наденет ее.       Алекс бросила взгляд на Кайли, которая все еще колдовала над своим нежно-голубым платьем, и усмехнулась. Сестра тоже выглядела иначе, чем в Нью-Йорке. Ее движения стали свободнее, плечи — менее напряженными, а улыбка появлялась чаще и была искренней, а не дежурной.       – Знаешь, – тихо проговорила Алекс, и Кайли подняла на нее глаза, – я только сейчас поняла, насколько сильно ненавидела те светские вечера.       Кайли на мгновение замерла, а потом понимающе кивнула.       – Я тоже, – призналась она, и в голосе прозвучало облегчение от того, что это наконец-то было произнесено вслух. – Я тоже их ненавидела. Но боялась признаться даже себе.       – А теперь? – спросила Алекс, и в голосе прозвучала легкая, поддразнивающая нотка.       – А теперь... – Кайли оглядела комнату — старую, но уютную, с вышитыми розами на шторах и фарфоровой балериной на тумбочке, — и улыбнулась. – А теперь я просто хочу пойти на вечеринку. В этом платье. Без бриллиантов. Без парикмахера. Без приказов. Просто... пойти и повеселиться. Как обычная студентка.       – Вот и отлично, – кивнула Алекс и решительным движением сдернула бордовую блузку с вешалки. – Потому что я тоже иду как обычная студентка. В «вульгарном» цвете.       Кайли тихо рассмеялась, и этот смех — легкий, серебристый, свободный — был лучшим подтверждением того, что они наконец-то оказались там, где хотели быть. Здесь — в маленьком городе, в старом доме, среди друзей, которые никогда не попросят их «соответствовать».       Алекс надела майку, поправила волосы, распустив их по плечам — никаких сложных причесок, — только объем у корней. Из отражения на нее смотрела уже не та девочка, которая когда-то часами сидела перед парикмахером. И Алекс поняла, что именно этот образ — черные джинсы свободного кроя, белая майка в рубчик, сверху кожаная куртку оверсайз, на талии черный кожаный ремень с массивной пряжкой золотистого цвета,  распущенные волосы и легкая, почти незаметная улыбка — ей нравится гораздо больше, чем все изумрудные платья вместе взятые. Потому что впервые за долгое время она была собой.       – Ну все, – выдохнула Кайли, отступая на шаг от зеркала и в последний раз оглядывая себя. – Я готова.       Старшая Норт сделала шаг назад, потом еще один, а затем — легким, почти невесомым движением — закружилась посреди комнаты. Нежно-голубое платье послушно взметнулось, разлетаясь мягкими волнами вокруг ее колен, словно лепестки распускающегося цветка. Свет от торшера заиграл на шелковой ткани, переливаясь серебристыми искрами, и в этом сиянии Кайли казалась почти нереальной — хрупкой, воздушной, сотканной из света и ветра.       Она остановилась и посмотрела на сестру, чуть запыхавшись, с легким румянцем на щеках и той особенной, сияющей улыбкой, которая появлялась у нее только в минуты полного, безоговорочного счастья. В ее глазах горел задорный огонек, а руки держали края платья, словно она была готова снова закружиться в любую секунду.       Алекс смотрела на нее, и сердце наполнялось теплом — тем самым, которое бывает только когда видишь родного человека по-настоящему счастливым. Она широко улыбнулась и несколько раз быстро, от души похлопала в ладоши, словно аплодируя не просто платью, а тому, кем сестра стала здесь — свободной, живой, настоящей.       – Ты потрясна, – проговорила младшая Норт, и в голосе не было ни капли зависти или соперничества, только искреннее, сестринское восхищение.        – Спасибо, – широко улыбнулась Кайли, и улыбка, казалось, осветила всю комнату. Она пригладила волосы, которые слегка растрепались от вращения, и только сейчас по-настоящему внимательно посмотрела на сестру.       Ее взгляд скользнул по широким джинсам, белой майке, кожаной куртке, ремню  и по , по распущенным волосам, в которых не было ни капли лака, по лицу, на котором была лишь легкая тушь и капелька блеска для губ. В этом образе не было ничего от той Алекс, которую она помнила по светским вечерам — той, что часами сидела перед парикмахером, затянутая в корсет дорогого платья и унизанная фамильными драгоценностями.       – Ты как-то просто одета, нет? – спросила Кайли, и в голосе прозвучало легкое, едва заметное удивление. Она не осуждала — просто констатировала факт, который никак не вязался с ее привычным образом младшей сестры.       Алекс усмехнулась и направилась к двери. Ее шаги были легкими, пружинистыми, а движения — свободными, лишенными той скованности, которую когда-то прививали им бесконечные уроки этикета. Она взялась за дверную ручку, но на мгновение обернулась через плечо и посмотрела на сестру с той самой, чуть лукавой улыбкой, которая всегда означала, что сейчас прозвучит что-то дерзкое.       – Я тебе больше скажу, – проговорила младшая Норт, и в голосе зазвенела веселая, беззаботная нотка, – это простые посиделки с друзьями. Обычная студенческая вечеринка, где будут танцы, дешевые напитки и, скорее всего, чужая собака, которая стащит чей-нибудь бутерброд. Зачем мне туда наряжаться как на выпускной? Или, того хуже, как на прием у губернатора?       Она фыркнула, вспоминая те самые приемы, где приходилось часами стоять с прямой спиной, улыбаться незнакомым людям и делать вид, что ей интересны их разговоры о налогах и инвестициях.       – Здесь не нужно производить впечатление, Кайли, – добавила она мягче, и взгляд стал теплее. – Здесь нужно просто быть. Дышать. Смеяться. Танцевать, если захочется. И никто не будет оценивать, насколько дорогое на тебе платье. Им важно, кто ты, а не сколько ты стоишь.       Она нажала на ручку и открыла дверь. Из коридора потянуло прохладой и отдаленным запахом кофе, который Чонгук, кажется, снова заваривал на кухне. Где-то внизу слышался приглушенный смех Чимина и низкий голос Тэхена, который, видимо, уже закончил разговор с отцом.       – Пойдем, – сказала Алекс, делая шаг в коридор. – Парни нас уже заждались. И кажется, Чонгук без нас выпьет весь кофе, а это будет катастрофа. Кайли еще мгновение смотрела на сестру, а потом улыбнулась — широко и светло, как умела только она. Старшая Норт вдруг поняла то, что Алекс, казалось, поняла уже давно: они больше не в Нью-Йорке. И это было самое лучшее, что могло с ними случиться.       – Иду, – сказала Кайли и, подхватив маленькую сумочку, поспешила за сестрой.       Они вместе спустились по лестнице, и старые деревянные ступени привычно заскрипели под их шагами, словно приветствуя. В гостиной их уже ждали. Чонгук, успевший сменить свою неизменную черную рубашку на что-то более подходящее — а именно, на белую футболку и кожаную куртку, небрежно наброшенную на плечи, — стоял у двери, поигрывая ключами от машины. Чимин, одетый в темно-синюю рубашку, который удивительно шел к его глазам, сидел на подлокотнике дивана и что-то быстро записывал в телефоне. Тэхен, уже успевший надеть легкую серую куртку, стоял у окна и смотрел на улицу, где последние лучи заката окончательно растворились в сумерках.       При появлении сестер все трое одновременно подняли головы. Чимин, завидев Кайли в ее нежно-голубом платье, снова поперхнулся и на этот раз действительно уронил телефон. Тот с глухим стуком упал на ковер, но Пак даже не заметил. Он смотрел на старшую Норт так, словно видел ее впервые — и это зрелище, судя по выражению его лица, ему очень нравилось. Тэхен одобрительно кивнул обеим сестрам и улыбнулся своей теплой, чуть застенчивой улыбкой.       Чонгук же ничего не сказал. Он просто скользнул взглядом по Кайли, коротко кивнул ей, а затем перевел взгляд на Алекс — и замер. Его глаза медленно, очень медленно прошлись по ее фигуре: от распущенных волос, которые мягкими волнами спадали на плечи, до простых черных ботинок на платформе. И в этом взгляде не было ни насмешки, ни колкости — только то, что он никогда не произносил вслух, но что Алекс научилась читать за последние две недели.       – Ну что, все готовы? – спросил Чон наконец, и его голос прозвучал чуть хрипловато. – Тогда выдвигаемся. Эндрю нас уже заждался, а я не люблю опаздывать.       – С каких это пор? – фыркнул Тэхен, но тут же осекся под суровым взглядом друга.       Они вышли из дома в прохладную осеннюю ночь. Ветер, пахнущий прелой листвой и далеким дымом, мягко коснулся лиц, растрепал волосы, заставил поежиться. Небо над головой было глубоким, почти черным, и звезды на нем сияли ярко.       – Едем на моей машине, – сказала Алекс, доставая ключи. – Все поместятся.       – Я поведу, – тут же заявил Чонгук и, не дожидаясь ответа, перехватил ключи из ее руки.       Его пальцы на мгновение коснулись ее ладони — теплые, чуть шершавые, — и Алекс почувствовала, как по руке пробежала искра.       – Ты хоть знаешь, куда ехать? – скептически спросила она, но без настоящего сопротивления.       – Ты бы знала сколько раз бывал у него, – пожал плечами Чон, уже усаживаясь на водительское сиденье. – И вообще, принцесса, доверься мне. Я отличный водитель.       – Оно и видно по твоему мотоциклу, который вечно ревет на всю улицу, – пробормотала Алекс, садясь на пассажирское сиденье.       Остальные расселись сзади: Кайли и Чимин рядом друг с другом — и Пак, кажется, забыл, как дышать, — а Тэхен устроился у другой двери, предварительно закатив глаза при виде этой немой сцены. Салон наполнился тихой музыкой из радио, приглушенным смехом и тем особенным, уютным теплом, какое бывает только в компании близких людей.       Дом Эндрю встретил их яркими огнями. Дом сиял, как новогодняя елка: гирлянды, развешанные по фасаду и на деревьях в саду, отбрасывали на землю разноцветные пятна, а из открытых окон доносилась музыка — ритмичная, заводная, обещающая отличный вечер. У входа уже толпились студенты, кто-то с бокалом в руке, кто-то просто смеялся и обнимался с друзьями.       Когда их компания вышла из машины, на крыльце показалась Кэтрин. Она была одета в ярко-красное платье, которое делало ее похожей на язычок пламени, и рыжие волосы, уложенные в крупные локоны, пружинили при каждом движении. Завидев друзей, она просияла и замахала рукой:       – Вы все-таки пришли! Я уж думала, Алекс передумает и решит остаться дома с учебниками!       – Кто-то же должен следить за тем, чтобы ты не натворила глупостей, – усмехнулась младшая Норт, поднимаясь по ступенькам.       – О, поверь, сегодня я намерена натворить их побольше, – подмигнула Кэтрин и, схватив подругу за руку, потащила ее в дом. Остальные двинулись следом.       Внутри царила та самая, неповторимая атмосфера студенческой вечеринки. В гостиной приглушили свет, и единственным источником освещения служили гирлянды, развешанные по стенам, да несколько напольных ламп с цветными плафонами. Музыка гремела из колонок, расставленных по углам, и под нее танцевало не меньше двух десятков человек. На кухне, превращенной в импровизированный бар, кто-то смешивал коктейли, кто-то просто сидел на подоконнике с банкой газировки в руке, а кто-то уже успел устроиться на диване и вести оживленную беседу.       Эндрю — хозяин вечеринки и бессменный организатор — стоял у входа, приветствуя гостей. Завидев процессию во главе с Кэтрин, он широко развел руки в стороны:       – Команда Чонгука в полном составе! О, и сестры Норт! Я уж думал, слухи о вашей красоте преувеличены, но теперь вижу — все правда. Добро пожаловать! Чувствуйте себя как дома, напитки на кухне, закуски там же, диджей будет через полчаса. Если что — я где-то здесь, просто ищите самую громкую компанию.       – Спасибо, Эндрю, – улыбнулась Алекс и прошла вглубь дома.       Она огляделась, впитывая в себя эту атмосферу — такую простую, такую нормальную, такую непохожую на все, что происходило с ней последние две недели. Здесь были только музыка, смех и лица, не обремененные тайнами и страхами. И впервые за долгое время почувствовала, как внутри что-то отпускает.       Кайли, стоявшая рядом, тоже оглядела зал, и на губах играла та самая, зачарованная полуулыбка.       – Как ты? – спросила Алекс, легонько касаясь ее локтя.       – Хорошо, – ответила Кайли, и в голосе прозвучало искреннее, неподдельное облегчение. – Даже странно. Но... хорошо.       Чонгук, который уже успел куда-то отойти, вдруг возник прямо перед ними с двумя пластиковыми стаканчиками в руках.       – Держите, – сказал он, протягивая один Кайли, а второй — Алекс. – Это просто газировка, не пугайтесь. Алкоголь будет позже, когда диджей приедет. А пока — разминка.       – Ты сегодня прямо сама забота, – хмыкнула Алекс, принимая стакан.       – Я всегда такой, – парировал Чон и, чуть наклонившись к её уху, добавил тише: – Только ты не замечаешь, принцесса.       Алекс не нашла, что ответить, и только сделала глоток, чувствуя, как по телу разливается тепло — и вовсе не от газировки. Где-то рядом Чимин уже предлагал Кайли показать ей сад, который Эндрю так старательно украсил гирляндами, а Тэхен, смеясь, разговаривал с каким-то однокурсником.       Музыка становилась громче, гости прибывали, и вскоре дом наполнился тем самым, особенным гулом, который бывает только на хороших вечеринках. Кэтрин, как и обещала, отплясывала в центре гостиной, вовлекая в свой танец всех, кто оказывался рядом. Тэхен, отыскавший Алекса в толпе, подошел к ней с заговорщицким видом.       – Я говорил с Марком, – сказал он, имея в виду своего однокурсника. – Он тоже ездил во Фримонт, только на год позже меня. Обещал найти старые фотографии и списки вожатых. Может, что-то всплывет.       – Отлично, – кивнула Алекс. – Но не сегодня. Сегодня — никаких расследований.       – Конечно, – согласился Тэхен и, чуть помедлив, добавил: – Пойдем потанцуем?       Алекс посмотрела на него — на его теплую улыбку, на протянутую руку, на искорки в глазах, — и вдруг поняла, что действительно хочет этого. Просто танцевать. Просто веселиться. Просто жить.       – Пойдем, – сказала девушка и, оставив стаканчик на столике, позволила увлечь себя в центр гостиной, где музыка уже гремела в полную силу, а Кэтрин, завидев их, одобрительно засвистела.       Музыка гремела на весь дом, и танцпол — импровизированный, в центре гостиной, где Эндрю предусмотрительно сдвинул мебель к стенам — был заполнен студентами. Разноцветные огни гирлянд плясали на лицах, окрашивая их то в синий, то в зеленый, то в ярко-розовый, и в этом калейдоскопе все казались немного нереальными, словно сошедшими со страниц сказки. Алекс, увлеченная Тэхеном в самую гущу танцующих, сначала двигалась немного скованно — сказывались годы тренировок по этикету, где каждое движение должно было быть выверенным и грациозным. Но Ким танцевал так заразительно, так свободно и беззаботно, что она невольно расслабилась. Парень не выставлял оценок. Он просто двигался в такт музыке, закрыв глаза, позволяя ритму вести себя, и его улыбка — широкая, искренняя, мальчишеская — была заразительнее любого вируса.       — Давай, Норт! — крикнула Кэтрин, проносясь мимо в каком-то совершенно безумном танцевальном движении. — Покажи им, на что способны Нью-Йорские  девчонки!       Алекс рассмеялась и, поддавшись моменту, закружилась. Кожаная куртка взметнулась вокруг нее, волосы разлетелись, и она вдруг почувствовала ту самую, давно забытую легкость, какую испытывала только в детстве, когда они с Кайли танцевали в своей комнате под музыку из старого магнитофона, пока никто не видел. Никаких приказов матери, никаких осуждающих взглядов, никаких «ты должна соответствовать». Только музыка, только ритм, только свобода.       Где-то на краю танцпола Чонгук, до этого стоявший с неизменным стаканчиком и наблюдавший за происходящим с ленивой полуулыбкой, вдруг отставил напиток в сторону. Он выпрямился, поправил куртку и решительным шагом направился в центр зала. Его глаза, темные и блестящие в свете гирлянд, были прикованы к одной точке. К одной девушке.       — Тэхен, — сказал он, легко касаясь плеча друга, — не возражаешь, если я украду твою партнершу?       Ким, не переставая танцевать, открыл глаза и перевел взгляд с Чонгука на Алекс. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на понимание, смешанное с легкой, добродушной усмешкой.       — Да без проблем, — ответил Тэхен и, подмигнув Алекс, добавил: — Я пока пойду проверю, не нужно ли Кайли спасать от Чимина. Кажется, они уже полчаса осматривают сад.       Алекс хотела что-то возразить, но Чонгук уже взял ее за руку. Его ладонь была теплой и сухой, а пальцы — длинные, музыкантские — обхватили запястье с той особенной, уверенной нежностью, которая была так свойственна ему в редкие моменты, когда он переставал притворяться.       — Потанцуем, принцесса? — спросил Чон, и в его голосе не было ни насмешки, ни вызова. Только вопрос. И надежда.       Алекс на мгновение замешкалась. Девушка чувствовала, как сердце бьется где-то в горле, как ноги становятся ватными, воздух вокруг них вдруг становится плотнее и горячее. Но она не отдернула руку. Вместо этого подняла на него глаза и улыбнулась — открыто, без своей обычной брони.       — Ну, попробуй, — сказала с вызовом Норт. — Только учти: я не танцую с теми, кто наступает на ноги.       — Я не наступаю, — усмехнулся Чонгук и притянул ее ближе.       Музыка сменилась — быстрый трек закончился, и диджей поставил что-то медленное, тягучее, с глубоким басом и обволакивающей мелодией. Идеальный момент для медленного танца. Чонгук положил одну руку на талию Алекс, вторую — на ее ладонь, и они начали двигаться. Медленно, почти невесомо, словно плывя по волнам музыки.       На мгновение Алекс показалось, что весь мир вокруг исчез. Шум вечеринки, смех, голоса — все это отошло на задний план, стало приглушенным, далеким, как шум прибоя. Она чувствовала тепло его руки на своей талии, его дыхание, касающееся виска, ритм его сердца, который, кажется, бился чуть быстрее обычного. Девушка вдыхала его запах — смесь кожи, кофе и еще, неуловимого, что принадлежало только ему.       — Ты сегодня выглядишь... — начал Чонгук тихо, и его голос прозвучал прямо над ее ухом, отчего по спине пробежали мурашки. — Нет, не так. Ты выглядишь потрясающе. Я хотел сказать это еще дома, но... не смог.       Алекс подняла на него глаза и увидела то, что он так старательно прятал за своими вечными шутками и ухмылками. Уязвимость. Теплую, обнаженную, настоящую. И от этого ее сердце пропустило удар.       — Спасибо, — прошептала она. — Ты тоже... ничего.       Чонгук тихо рассмеялся и чуть крепче сжал ее талию.       — «Ничего»? Это все, на что я заслужил?       — Ну, ты же знаешь, я скупа на комплименты, — усмехнулась Алекс. — Но так и быть: ты выглядишь очень хорошо. Особенно когда не пытаешься быть самым умным в комнате.       — Ого, два комплимента за один вечер, — Чон притворно округлил глаза. — Принцесса, я начинаю думать, что нравлюсь тебе.       — Не обольщайся, — фыркнула Алекс, но ее щеки предательски порозовели, а уголки губ поползли вверх.       Они продолжали танцевать, и каждый поворот, каждое движение были пропитаны той особенной, невысказанной нежностью, которая росла между ними уже две недели. Это не было похоже на мимолетное увлечение или студенческую интрижку. Это было что-то глубже. Что-то, что пугало и одновременно притягивало. Что-то, что не требовало слов.       Где-то на диване Кайли и Чимин, наконец вернувшиеся из сада, сидели плечом к плечу и о чем-то тихо разговаривали. Их пальцы почти соприкасались, и в воздухе между ними висело то самое, трепетное напряжение, которое предшествует первому признанию. Пак что-то говорил, а Кайли слушала, и глаза сияли в полумраке гостиной, как две звезды.       Тэхен, оставшись без партнера, не стал унывать. Он нашел Кэтрин, и теперь они вдвоем отплясывали в центре зала, вовлекая в свой круг все новых и новых участников. Кэтрин хохотала, запрокинув голову, и рыжие локоны развевались, точно языки пламени.       Время летело незаметно. За окнами давно стемнело, и луна, круглая и серебристая, висела над крышами, точно фонарь. Вечеринка и не думала затихать. Кто-то вышел на задний двор — глотнуть свежего воздуха, кто-то устроился на диванах с новыми знакомыми, кто-то танцевал до седьмого пота.       Когда медленная песня закончилась и диджей снова включил что-то энергичное, Чонгук не сразу отпустил руку. Он на мгновение задержал ее ладонь в своей, провел большим пальцем по костяшкам и посмотрел ей в глаза.       Алекс опустила взгляд на их сцепленные руки, и ее губы медленно растянулись в той самой, ехидной полуулыбке, которая всегда появлялась, когда собиралась поддеть его. В глазах зажглись озорные искорки — те самые, которые Чонгук хорошо знал и которых, даже немного побаивался.       — Тебе не кажется, что медленный танец уже закончился? — усмехнулась Норт, многозначительно глядя на его руку, все еще лежавшую на ее талии. — А то могу посчитать, что нравлюсь тебе, — добавила она и повторила его собственные слова с той самой, чуть утрированной интонацией, какой он говорил с ней пару минут назад. Ехидство в голосе было густым, как сироп, но под ним пряталось — волнение, трепет, надежда.       Чонгук на мгновение замер. Потом уголки его губ дрогнули, и он пустил легкий, почти не слышный смешок — низкий, с хрипотцой, от которого у Алекс почему-то задрожали колени. Он разжал пальцы, и его рука медленно, словно нехотя, соскользнула с талии. Но прежде чем отойти, он вдруг наклонился к самому ее уху. Алекс почувствовала его горячее дыхание на своей коже, запах кофе и легкой туалетной воды, услышала, как его голос — низкий, бархатный, почти интимный — прошептал слова, от которых весь мир вокруг нее замер.       — Принцесса, если бы ты не была мне симпатична, я бы не впустил тебя в свой дом.       Слова упали в тишину, которая вдруг образовалась вокруг них, несмотря на грохочущую музыку. Алекс застыла, чувствуя, как сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось в бешеном ритме. Кровь прилила к щекам, и она поняла, что краснеет — отчаянно, предательски, по-девчачьи.       Девушка открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Ни одной колкости. Ни одной ехидной реплики. Ничего.       А Чонгук, сказав это, не стал ждать ответа. Он просто отступил на шаг, бросил на нее короткий, почти дерзкий взгляд — в котором, однако, пряталась та самая, тщательно скрываемая уязвимость, — и быстро, по-кошачьи ловко, скрылся в толпе танцующих. Его куртка мелькнула среди чужих плеч и исчезла, растворилась в море огней и музыки. Алекс осталась стоять одна посреди танцпола. Ошеломленная. С широко распахнутыми глазами, в которых плясали разноцветные огоньки гирлянд. С губами, чуть приоткрытыми от удивления. С сердцем, которое колотилось где-то в горле.       Он сказал это. Сказал так просто, так буднично, словно констатировал погоду за окном.        «Если бы ты не была мне симпатична, я бы не впустил тебя в свой дом».  И от этого признания — негромкого, не напыщенного, без фанфар и розовых лепестков, — у нее внутри что-то перевернулось.       Алекс медленно поднесла руку к уху, к тому самому месту, где горело его дыхание, и прикрыла глаза. Вокруг гремела музыка, кто-то задел ее плечом, кто-то громко рассмеялся, но она ничего не слышала. Только эхо его слов. Только стук собственного сердца.       И тут Алекс поймала себя на том, что улыбается. Глупо, широко, совершенно не контролируя это. Так, как не улыбалась уже много лет.       — Вот же... — прошептала девушка себе под нос, качая головой. — Чон Чонгук, ты невыносимый.       Алекс еще несколько мгновений стояла посреди танцпола, чувствуя, как горят щеки, а в ушах эхом отдаются слова Чонгука. Она попыталась отыскать его глазами в толпе, но безуспешно — парень словно растворился среди десятков танцующих студентов. Тогда она решила, что ей нужно немного остыть и перевести дыхание. Норт направилась к кухне, лавируя между танцующими и обходя небольшие компании, собравшиеся вокруг диванов.       Кухня встретила ее прохладой и относительной тишиной. Здесь музыка звучала приглушенно, доносясь из гостиной сквозь стены, и можно было хотя бы на минуту остаться наедине со своими мыслями. На длинной столешнице, словно солдаты на параде, выстроились ящики с пивом — кто-то явно позаботился о том, чтобы вечеринка удалась. Стеклянные бутылки и алюминиевые банки поблескивали в свете одинокой лампочки под потолком, и на их запотевших боках играли блики.       Алекс подошла к столу, раскрыла картонную упаковку и достала одну банку. Металл был приятно холодным, и она на мгновение прижала его к разгоряченной щеке, наслаждаясь контрастом температур. Затем открыла банку с тихим, знакомым шипением и сделала пару глотков. Пиво было горьковатым и ледяным, и она почувствовала, как прохлада растекается по телу, успокаивая нервы. Норт облокотилась спиной о кухонную тумбу, скрестила ноги в лодыжках и прикрыла глаза, все еще прокручивая в голове слова Чонгука, его низкий шепот, его дыхание у самого уха.       Шаги, раздавшиеся у входа в кухню, вывели из задумчивости. Две незнакомые девушки вошли внутрь, явно с той же целью, что и она. Они были одеты с той особенной, чуть небрежной элегантностью, которая выдавала в них студенток старших курсов: одна — в облегающем черном топе и джинсах с высокой талией, с волосами, собранными в высокий хвост, вторая — в коротком серебристом платье, которое переливалось при каждом движении. Они оглядели стол с напитками и, заметив Алекс, переглянулись.       — О, ты же Алекс? — спросила первая, та, что с высоким хвостом. Голос прозвучал немного удивленно, но не враждебно.       Норт перевела взгляд на незнакомок. Она оторвалась от своих мыслей и вежливо улыбнулась.       — Да, — кивнула она, делая еще один глоток пива. — А вы?..       — Я Лив, а это Джесс, — представилась та же девушка, указывая на свою спутницу. — Мы учимся на курс старше. Слышали о вас с сестрой. О вас тут много говорят.       — Надеюсь, хорошее? — усмехнулась Алекс, и в голосе промелькнула легкая ирония.       — Как тебе вечеринка? — поинтересовалась вторая девушка, Джесс, обходя стол и выбирая себе напиток. Ее серебристое платье тихо шуршало при каждом шаге.       — Весело, — улыбнулась Норт, делая глоток пива. Она на мгновение задумалась, подбирая слова, и затем добавила уже искреннее: — Давно не бывала на таких мероприятиях. Если честно, я отвыкла. Две недели практически не выходила из дома.       — Да, мы слышали о той истории, — неопределенно протянула Лив, беря себе банку с газировкой. — Странное дело. Но хорошо, что с вами все в порядке.       — Спасибо, — коротко ответила Алекс.       Повисла небольшая пауза. Джесс, открыв бутылку, вдруг бросила на Алекс долгий, оценивающий взгляд — тот самый, который Алекс слишком хорошо знала по своим временам. В нем смешивались любопытство, легкая зависть.       — А вы с сестрой, знаешь, без особого старания производите впечатление на здешних ребят, — проговорила Лив, и в голосе, несмотря на кажущуюся беззаботность, промелькнула острая, едва замаскированная нотка зависти. Она провела пальцем по краю банки, не сводя глаз с Алекс. — Даже не пришлось ничего делать. Просто родиться в обеспеченной семье. И все — внимание, поклонники, друзья. Удобно, да?       Слова повисли в воздухе. На кухне вдруг стало очень тихо, и только приглушенный бас музыки из гостиной напоминал о том, что где-то там, за стеной, продолжается вечеринка. Алекс замерла с банкой в руке. Медленно перевела взгляд на Лив, и в глазах — обычно таких колючих и острых — промелькнуло что-то похожее на усталость. Усталость от того, что этот разговор преследовал всю жизнь. Усталость от того, что люди видели только обертку.       Норт могла бы огрызнуться. Могла бы съязвить в ответ. Могла бы сказать что-то резкое и уничтожающее — слова у нее были. Но вместо этого она сделала еще один глоток пива, чувствуя, как холодная жидкость прокатывается по горлу, и спокойно, почти устало посмотрела на собеседницу.       — Ты права, — сказала Алекс тихо, и от этого неожиданного признания Лив удивленно подняла брови. — Я родилась в обеспеченной семье. Это факт. Я не выбирала своих родителей, как и никто из нас не выбирает. Но знаешь, что я тебе скажу?       Она оттолкнулась от тумбы и выпрямилась во весь рост. Ее глаза, горящие в полумраке кухни, встретились с глазами Лив.       — Впечатление — это не то, с чем ты родилась. Впечатление — это то, что ты делаешь. И поверь мне, — она сделала короткую паузу, и в голосе зазвенела сталь, — за последние две недели я сделала больше, чем многие за всю жизнь. А деньги... — Норт усмехнулась, и в этой усмешке не было ни горечи, ни злости, только спокойная, уверенная сила. — Деньги не помогли мне, когда за мной следили. Не помогли, когда я боялась выйти на улицу. Не помогли, когда мы с сестрой остались одни в чужом доме. Знаешь, что помогло? Люди. Настоящие, живые люди, которым плевать на мой банковский счет и тем более на статус.       Девушка замолчала, переводя дыхание, и увидела, как на лице Джесс промелькнуло что-то похожее на стыд. Лив же, напротив, смотрела на нее все с тем же изучающим, но теперь уже менее враждебным выражением.       — Так что да, — закончила Алекс, и голос снова стал мягче, — я родилась в обеспеченной семье. Но я не свожусь к этому. И Кайли тоже. Может, ты дашь нам шанс показать это, прежде чем вешать ярлыки?       Тишина, наступившая после слов, была оглушительной. Лив несколько секунд смотрела на нее, а потом вдруг неожиданно улыбнулась — не натянутой светской улыбкой, а настоящей, кривоватой, чуть смущенной.       — Ладно, — сказала она, поднимая свою банку в примирительном жесте. — Признаю, это было грубо. Извини. Просто... мы тут давно, а вы только появились, и уже... ну, ты понимаешь.       — Понимаю, — кивнула Алекс и, чуть помедлив, подняла свою банку в ответ. — Мир?       — Мир, — хмыкнула Лив, и они, звякнув жестянками, сделали по глотку.       Джесс, наблюдавшая эту сцену, облегченно выдохнула и наконец нарушила молчание:       — А я же говорила тебе, Лив, что они нормальные! Но нет, ты вечно со своими предрассудками.       — Ну все, все, — замахала руками та, и на кухне наконец раздался смех — легкий, искренний, разрядивший напряжение.       Алекс улыбаясь, сделала еще глоток и вдруг почувствовала странное облегчение. Она прошла через очередное испытание — не перед шерифом, не перед преступником, а перед людьми, которые видели в ней только ярлык. И она справилась. Не сломалась. Не стала той, кем хотели видеть. Осталась собой.       Где-то в гостиной музыка сменилась на что-то знакомое, и она услышала, как Кэтрин громко закричала: «Это мой трек!» — а затем раздался дружный хохот. Алекс улыбнулась, оттолкнулась от тумбы и, кивнув новым знакомым, направилась обратно в гостиную.        Алекс, все еще улыбаясь после разговора с Лив и Джесс, рассеянно скользнула взглядом по гостиному окну и замерла. Улыбка мгновенно сползла с лица, словно стерли ластиком. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — быстро, тревожно, оглушительно.       На улице, у самого тротуара, стояла полицейская машина. Темный седан с характерными очертаниями, которые она узнала бы из тысячи. Та самая машина, на которой две недели назад к дому Чонгука подъехал шериф Ким. Сейчас она была припаркована чуть поодаль от дома Эндрю, почти скрытая тенью старого дуба, но свет уличного фонаря падал на ее капот, и блики играли на лобовом стекле.       Внутри у Алекс все похолодело. Она резко поставила банку с пивом на столешницу — так резко, что немного жидкости выплеснулось через край и потекло по пальцам, но она даже не заметила. Глаза, расширенные и встревоженные, заметались по залу, выискивая знакомые лица среди толпы танцующих и беседующих студентов. Музыка гремела, кто-то смеялся, кто-то выкрикивал слова песни, но для нее весь этот шум вдруг стал далеким, приглушенным, как сквозь вату.       Она увидела Тэхена. Он сидел на диване в углу гостиной, чуть ссутулившись, и о чем-то разговаривал с Чонгуком, который, наклонившись к нему, что-то увлеченно объяснял. Их лица, освещенные разноцветными огоньками гирлянд, были расслабленными, почти беззаботными. Алекс, не теряя ни секунды, рванула к ним, лавируя между танцующими и едва не сбив с ног какого-то парня с красным стаканчиком в руке.       – Здесь полицейская машина, – выпалила девушка, подскочив к дивану. Слова вырвались быстро, сбивчиво, почти шепотом, но в этом было столько тревоги, что оба парня мгновенно напряглись.       – Черт, – выругался Тэхен, и его лицо побледнело. Он резко выпрямился на диване, и его рука инстинктивно сжала подлокотник так, что побелели костяшки. В его глазах промелькнул страх — не за себя, а за всех них, за Кайли, за Алекс, за то, что их вечер, обещавший быть таким прекрасным, сейчас может обернуться катастрофой.       – Пора уносить ноги, – проговорил Чонгук, поднимаясь с места. Его голос прозвучал низко и собранно, без паники, но с той особенной, жесткой решимостью, которая всегда появлялась у него в минуты опасности. Чон быстро оглядел зал, оценивая обстановку. – Надо найти Чимина с Кайли. Где они?       – Я видела их у лестницы минут десять назад, – быстро ответила Алекс, уже разворачиваясь. – Разделимся. Тэхен, проверь задний двор. Чонгук, ты — второй этаж. Я — первый этаж.       Они кивнули и разошлись. Время словно ускорилось, каждая секунда стала драгоценной. Алекс металась по первому этажу, заглядывая в комнаты: гостиная — нет, кухня — только незнакомые лица, коридор — пусто. Она распахивала двери одну за другой, чувствуя, как сердце колотится в груди, как адреналин разгоняется по венам.        Чонгук, перепрыгивая через ступеньки, взлетел на второй этаж. Он быстро прошелся по коридору, заглянул в хозяйскую спальню — заперто, в гостевую — никого, в ванную — тоже. Уже собирался спускаться, когда услышал приглушенные голоса из-за двери в конце коридора. Он рванул туда.       Тэхен выскочил на задний двор. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, но он не обратил на это внимания. Гирлянды, развешанные по деревьям, мигали и переливались, отбрасывая на траву разноцветные пятна. Здесь было несколько человек — кто-то курил, кто-то просто дышал свежим воздухом, — но Кайли и Чимина среди них не было. Тэхен выругался сквозь зубы и побежал обратно в дом.       Тем временем Чонгук добрался до той самой двери в конце коридора второго этажа. Он уже занес руку, чтобы постучать, как вдруг заметил, что дверь ванной комнаты рядом чуть приоткрыта, и из-под нее пробивается полоска света. Он остановился, прислушался и услышал тихий голос Кайли, а затем — успокаивающий баритон Чимина.       – Сюда! – крикнул он вниз, и через минуту Алекс и Тэхен уже взбегали по лестнице. Чонгук осторожно постучал, и дверь распахнулась. На пороге стоял Чимин, а за его спиной — Кайли, которая сидела на краю ванны с заплаканными глазами.       – Что случилось? – обеспокоенно спросила старшая Норт, вскакивая на ноги. Ее глаза, еще влажные от слез, расширились от тревоги.       – Здесь шериф, – быстро ответила Алекс, переводя дыхание после бега. – Его машина у дома. Если нас увидят, то, боюсь, мало не покажется. Комендантский час все-таки. А мы все официально должны сидеть дома.       – О нет, – прошептала Кайли, прижимая руку ко рту. – Нас же предупреждали...       – Именно поэтому мы уходим, – твердо сказал Чонгук. – Быстро, тихо и через задний двор. Там есть проход к соседней улице, через живую изгородь. Я проверял, когда мы приехали.       – На всякий случай, – хмыкнул Чимин, и в его голосе промелькнула тень мрачного юмора. – Предусмотрительно.       – Всегда, – коротко бросил Чон.       Они быстро, стараясь не привлекать внимания, спустились по боковой лестнице, которую Чонгук обнаружил во время своих «разведок» по дому. Кэтрин, мелькнувшая в толпе, заметила их встревоженные лица и открыла было рот, чтобы спросить, но Алекс на ходу шепнула ей: «Все в порядке, мы просто уходим. Позже объясню». Подруга понимающе кивнула и, не задавая лишних вопросов, прикрыла их отступление, громко объявив на всю гостиную, что сейчас будет конкурс на лучший танец.       Через минуту они уже были на заднем дворе. Прохладный воздух обжег разгоряченные лица, и пар от дыхания смешивался с ночной прохладой. Они двигались быстро, но бесшумно, словно тени. Чонгук шел первым, прокладывая путь, за ним — Алекс и Кайли, потом Чимин, и замыкал процессию Тэхен, то и дело оглядывался через плечо.       Живая изгородь, о которой говорил Чонгук, оказалась густой и колючий, но в ней действительно был проход — узкая щель, которую кто-то явно использовал раньше. Они один за другим протиснулись сквозь нее, исцарапав руки и порвав пару рукавов, и вышли на тихую, пустынную улицу. Здесь не было ни фонарей, ни машин, ни людей — только темнота, луна над головой и шум ветра в кронах деревьев.       – Все целы? – тихо спросил Чонгук, оглядывая друзей.       – Целы, – отозвался Чимин, стряхивая с плеча Кайли прицепившийся листок. – Правда, кажется, я порвал рубашку. Но это мелочи.       – Машина за квартал отсюда, – сказала Алекс, припоминая, где они парковались. – Надо идти тихо и быстро. Без фонарей, без разговоров.       – Тогда вперед, – скомандовал Чонгук.       Они двинулись вдоль улицы, стараясь держаться в тени деревьев. Шаги их были почти бесшумными на мягкой земле, и только изредка хруст ветки под ногами нарушал тишину. Наконец, впереди показался знакомый силуэт машины Алекс, припаркованной под старым кленом.       – Быстро внутрь, – скомандовала Норт, на ходу доставая ключи. – Чонгук, поведешь. У тебя реакция лучше.       – Наконец-то ты признала мои таланты, – усмехнулся он, но в его голосе не было обычной насмешки — только облегчение от того, что они почти выбрались.       Ребята расселись по местам — так же, как и по пути сюда: Чонгук за рулем, Алекс на пассажирском, остальные сзади. Двигатель заурчал, и машина мягко тронулась с места, увозя их прочь от дома Эндрю.       – Как думаете, шериф нас заметил? – спросила Кайли, все еще прижимаясь к плечу Чимина.       – Да, он не мог не заметить машину,  – честно ответила Алекс. – Если и не заметил, то кто-то выдаст нас.        Она откинулась на спинку сиденья и впервые за последние полчаса позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове крутились обрывки мыслей: о вечеринке, о Чонгуке, о полицейской машине. Но сейчас, в тепле салона, под мерное урчание двигателя и тихую музыку из радио, напряжение начало понемногу отпускать.       Чонгук бросил на нее короткий взгляд — не насмешливый, как обычно, а теплый и чуть встревоженный — и, убедившись, что она в порядке, сосредоточился на дороге.

***

      Раннее утро выдалось тихим и серым. Солнце еще только робко выглядывало из-за горизонта, окрашивая небо в бледно-розовые и нежно-голубые тона. Воздух был прохладным и влажным, пропитанным запахом мокрой травы и приближающейся осени. На ветках деревьев, окружавших дом Чонгука, блестели капли росы, и весь мир, казалось, еще не до конца проснулся.       В доме было тихо. После вчерашней суматохи, поспешного бегства с вечеринки и позднего возвращения все спали крепким, почти беспробудным сном. Чонгук, который лег позже всех — он еще долго сидел на кухне, прокручивая в голове события вечера, и в особенности тот момент, когда прошептал Алекс свои слова, — только под утро провалился в глубокую, тяжелую дремоту. Ему снилось что-то смутное, размытое, где смешивались огни вечеринки, темные волосы Алекс, ее удивленные глаза и ритм медленной музыки.       Резкий, настойчивый стук в дверь разорвал тишину, точно выстрел. Чонгук вздрогнул и открыл глаза. Несколько секунд он лежал, пытаясь понять, что его разбудило, но тут стук повторился — громкий, требовательный, безостановочный. К нему добавился звонок — пронзительный, дребезжащий, который, казалось, разбудит не только весь дом, но и соседей за квартал.       – Да иду я, иду, – пробормотал Чон, сбрасывая одеяло и поднимаясь с кровати.       Он не стал тратить время на поиски футболки — просто вскочил, как был: в одних спортивных штанах, с босыми ногами и обнаженным торсом, на котором еще виднелись следы от подушки. Мышцы на его спине и руках, обычно скрытые под одеждой, бугрились при каждом движении, а на коже, еще хранящей тепло постели, выступили мурашки от утренней прохлады. Он провел ладонью по взъерошенным волосам, которые после сна торчали во все стороны, и, зевая, направился к двери.       Стук не прекращался.  Чонгук распахнул дверь и замер. На пороге стоял мистер Ким Дусок — отец Тэхена. Высокий, широкоплечий мужчина в полицейской форме, которая, однако, сегодня выглядела не такой безупречной, как обычно. Воротник был расстегнут, галстук слегка съехал набок, а на лице — обычно суровом, но спокойном — застыло выражение глубокого, плохо скрываемого волнения. Глаза его, покрасневшие то ли от недосыпа, то ли от тревоги, быстро обежали фигуру Чонгука, но не задержались на ней ни на секунду.       – Где Тэхен? – строго спросил Дусок, и голос его, низкий и требовательный, резанул по утренней тишине. В этом голосе не было обычной выдержки, которую Чон привык слышать от отца друга. В нем звенела тревога. Настоящая, отцовская, глубинная тревога.       Чонгук мгновенно проснулся. Остатки сна слетели с него, как шелуха. Он выпрямился, расправил плечи и отступил в сторону, освобождая проход.       – Проходите, – сказал Чон спокойно, хотя сердце его уже забилось быстрее. – Он в зале. Спал на диване.       Мистер Ким, не говоря больше ни слова, шагнул через порог. Его тяжелые ботинки глухо застучали по деревянному полу прихожей, и от этого звука, казалось, проснулся весь дом. Чон закрыл дверь, чувствуя, как холодный утренний воздух, ворвавшийся следом за гостем, пробежал по его обнаженной спине. Но холодно ему было не от воздуха. От этого внезапного визита веяло чем-то серьезным. Чем-то, что заставило отца Тэхена примчаться сюда на рассвете без предупреждения.       Чонгук повернулся и направился следом за мужчиной в зал. Его босые ноги бесшумно ступали по полу, а в голове крутилась одна-единственная мысль: «Он узнал о вечеринке». В зале царил полумрак. Плотные шторы на окнах были задернуты, и только тонкая полоска утреннего света пробивалась сквозь щель между ними, рисуя на полу бледную золотистую линию. Воздух был спертым и теплым, пропитанным запахом сна и вчерашнего вечера. На диване, скомкав плед и подмяв под себя подушку, спал Тэхен. Его волосы разметались по подушке, лицо было расслабленным и по-детски беззащитным, а дыхание — ровным и глубоким. Он даже не слышал ни стука в дверь, ни звонка, ни тяжелых шагов отца.       Чонгук, пропустив мистера Кима вперед, молча указал на диван и остановился в дверях, скрестив руки на груди. Он понимал: сейчас произойдет разговор, в который лучше не вмешиваться. Но и оставить друга один на один с разъяренным отцом он не мог. Поэтому просто стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдал.       Мистер Ким подошел к дивану и остановился напротив спящего сына. Несколько секунд он просто смотрел на него, и в его взгляде смешивались тревога, гнев и что-то еще — глубокое, отцовское, что заставляло его сердце сжиматься от страха за своего ребенка. Затем он наклонился и легонько, но настойчиво потряс Тэхена за плечо.       – Тэхен. Проснись.       Ким вздрогнул и открыл глаза. Несколько секунд он смотрел в потолок, пытаясь сообразить, где находится и что происходит. Затем его взгляд сфокусировался на лице отца, и парень резко сел, едва не ударившись головой о спинку дивана. Сон слетел с него мгновенно, словно его окатили ледяной водой.       – Отец? – его голос прозвучал хрипло и растерянно. Тэхен сонно потер глаза кулаками, пытаясь прогнать остатки дремоты, и уставился на мужчину. – Что ты здесь делаешь? Почему не предупредил?       – Как это понимать, Тэхен? – голос мистера Кима, хоть и звучал сдержанно, дрожал от плохо скрываемого гнева и тревоги. Мужчина стоял над сыном, возвышаясь, точно башня, и его тень падала на все еще сонного Кима. – Что ты делал вчера дома у Эндрю, когда отпросился к Чонгуку?       В зале повисла тяжелая, звенящая тишина. Тэхен опустил глаза и провел ладонью по взъерошенным волосам. Парень чувствовал, как внутри все сжимается от стыда и вины. Врать отцу больше не имело смысла — тот и так все знал. Оставалось только рассказать правду.       – Отец, – вздохнул Ким, и этот вздох вырвался из самой глубины груди, унося с собой остатки сна и надежду на то, что разговор будет легким. – Я… просто решил развеяться. Пойти на вечеринку к другу, который позвал нас. Всех нас: меня, Чонгука, Чимина, Алекс, Кайли. Ничего более. Мы не делали ничего плохого. Просто танцевали, разговаривали, пили газировку.       Он поднял глаза на отца, и в них промелькнуло что-то похожее на мольбу о понимании.       – Мы немного задержались. Честно, я не заметил, как наступил комендантский час. Там была музыка, все веселились… Время пролетело незаметно. Мы поняли, что уже поздно, только тогда, когда приехал шериф. Мы сразу же ушли. Через задний двор. И поехали прямо сюда. Без остановок.       Тэхен замолчал, ожидая реакции. Но реакция отца оказалась совсем не той, на которую он надеялся.       – Это безответственно, сын! – воскликнул мужчина, и его голос, низкий и громкий, разнесся по залу, отражаясь от стен. В этом возгласе было столько боли и разочарования, что Тэхен невольно втянул голову в плечи.       Мистер Ким сделал шаг назад, провел ладонью по лицу, словно пытаясь успокоить себя, но получалось плохо. Его глаза, обрамленные темными кругами недосыпа, горели тревогой.       – Ты хоть понимаешь серьезность всей ситуации в городе? – продолжил он, и голос его зазвучал тише, но от этого не менее напряженно. – Преступник на свободе. Уилл Ферген — опаснейший человек, которого разыскивают по всей стране. Он угрожает твоим друзьям. Он угрожает сестрам Норт. Каждый день, каждую минуту мы не знаем, где он и что он планирует. А вы, вместо того чтобы слушаться приказа, разгуливаете по домам, ходите на вечеринки, танцуете!       Мужчина замолчал, переводя дыхание, и в наступившей тишине было слышно, как наверху скрипнула половица — видимо, кто-то из девушек проснулся от шума. Чонгук, стоявший в дверях, переступил с ноги на ногу, но ничего не сказал.       – Отец, – тихо начал Тэхен, но осекся, не зная, что сказать.       – Ты понимаешь, что могло случиться? – продолжил Дусок, и его голос дрогнул, выдавая тот страх, который он так старательно пытался скрыть за маской сурового полицейского. – Если бы Ферген узнал, что вы там? Если бы он следил за домом? Если бы что-то случилось с тобой? Или с кем-то из твоих друзей?       Он замолчал, и в наступившей паузе стало слышно, как на кухне капает вода из крана — размеренно, монотонно, словно отсчитывая секунды этого тяжелого разговора.       – Я не переживу, если с тобой что-то случится, Тэхен, – сказал мистер Ким наконец, и голос его упал почти до шепота. – Ты — все, что у меня есть.       Тэхен поднял голову и встретился глазами с отцом. Он увидел в них не гнев, не раздражение, а глубокую, всепоглощающую тревогу. Такую, какая бывает только у родителей, которые любят своих детей больше жизни. И от этого ему стало еще стыднее.       – Прости, отец, – прошептал Тэхен. – Я правда не подумал. Мы просто хотели отдохнуть. Две недели взаперти… мы устали. Устали бояться. Устали ждать. И нам показалось, что один вечер ничего не изменит.       – Один вечер может изменить все, – тихо ответил мистер Ким и тяжело опустился в кресло напротив дивана. Его плечи поникли, и он вдруг показался Тэхену старше своих лет. – Я понимаю, что вам тяжело. Я понимаю, что вы молоды и хотите жить нормальной жизнью. Но сейчас — не время. Сейчас нужно быть осторожными. Ради вас самих. Ради тех, кто вам дорог.       Тэхен молча кивнул. Он смотрел на отца и впервые за долгое время видел перед собой не просто строгого полицейского, а уставшего, испуганного мужчину, который больше всего на свете боится потерять сына.       Чонгук, все это время молча стоявший в дверях, наконец оторвался от косяка и сделал шаг вперед.       – Мистер Ким, – сказал он, и голос прозвучал спокойно и уважительно, – я понимаю ваш гнев. И беру на себя ответственность за вчерашнее. Это я настоял на том, чтобы пойти. Тэхен не хотел. Он говорил, что это опасно, что вы будете волноваться. Но я уговорил его. Так что если и злиться, то на меня. Не на него.       Мистер Ким поднял глаза на Чонгука, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение.       – Я не злюсь, – сказал он наконец. – Я волнуюсь. Это разные вещи. Тэхен, все еще сидевший на диване с понурой головой, вдруг поднял глаза и тихо спросил:       – А откуда ты узнал? Что мы были у Эндрю?       Мистер Ким тяжело вздохнул и отвел взгляд.       – Шериф видел вас. Он засек вашу машину и проследил, куда вы поехали. Но не стал вас задерживать — не хотел устраивать сцену при всех. Он позвонил мне и все рассказал. Сказал, чтобы я сам разобрался. Потому что вы — хорошие ребята. Просто… глупые.       Тэхен опустил голову еще ниже. Ему было стыдно. Стыдно перед отцом. Стыдно перед шерифом, который проявил к ним снисхождение. Стыдно перед самим собой. Но где-то глубоко внутри, под слоем стыда и вины, теплилась благодарность. Благодарность за то, что все обошлось. Благодарность за то, что отец пришел не наказывать, а защищать.       — Этого больше не повторится, — тихо сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти шепотом. Тэхен поднял глаза на отца, и в них стояла та самая, искренняя решимость, которая всегда появлялась, когда он давал слово. — Обещаю. Я не подведу тебя больше.       Мистер Ким долго смотрел на сына. Его взгляд, все еще суровый, постепенно смягчился, словно лед, тающий под лучами утреннего солнца. Дусок видел перед собой не просто провинившегося студента, а своего мальчика — того самого, который когда-то учился завязывать шнурки, который боялся грозы и забирался к отцу под одеяло, который плакал, когда впервые упал с велосипеда. И сердце мужчины, закаленное годами службы, дрогнуло.       — Надеюсь, — сказал мистер Ким наконец, и в этом слове было больше отцовской любви, чем в иных длинных речах. Он устало потер переносицу, и на мгновение его лицо, изрезанное морщинами, выдавало крайнюю степень изнеможения. — Ладно, сегодня я весь день на дежурстве. Ночью меня дома тоже не будет — двойная смена. Так что оставайся здесь и без глупостей. Слышишь меня? Без. Глупостей.       — Хорошо, отец, — кивнул Тэхен, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение от того, что гроза миновала.       Мистер Ким выпрямился и поправил сбившийся галстук. Затем перевел взгляд на Чонгука, который также стоял у дверного косяка, скрестив руки на груди. Его обнаженный торс уже покрылся мурашками от утренней прохлады, но он не двигался с места, словно верный страж.       — Отец не звонил тебе? — спросил Дусок, и его голос прозвучал чуть мягче, чем когда он обращался к сыну. В нем промелькнула та особая, понимающая интонация, с какой говорят о вещах, которые причиняют боль.       Чонгук чуть заметно напрягся. Его челюсть сжалась, а взгляд на мгновение ушел куда-то в сторону — туда, где на стене висела старая фотография в деревянной рамке. Та самая, с которой смотрела его мать.       — Нет, а что? — ответил он ровно, но в этом прозвучало столько скрытой горечи, что мистер Ким понимающе кивнул.       — Мы связались с их участком в Чикаго, чтобы они помогли с поиском Уилла, — объяснил мужчина, засовывая руки в карманы форменных брюк. — Он может прятаться где угодно — у него обширные связи по всей стране. Ну и любая помощь не помешает. Все же сотрудники Чикаго куда более проворнее нас. У них и ресурсов больше, и опыта.       Чонгук горько усмехнулся. Усмешка вышла кривой и совсем не веселой.       — Даже если и позвонит, он не станет ничего рассказывать, — сказал он, и голос прозвучал глухо, словно доносился со дна колодца. — Только напрямую будет связываться с вами, мистер Ким. Вы же знаете, какой он. Работа для него всегда была на первом месте. — Чон сделал короткую паузу и добавил почти шепотом: — Он не звонил мне больше месяца.       В зале повисла тишина. Тэхен поднял глаза на друга и увидел то, что Чонгук так старательно прятал за своими вечными ухмылками и подколками. Одиночество. Глубокое, застарелое одиночество человека, которого бросила мать и забыл отец. И от этого зрелища у Кима внутри что-то болезненно сжалось.       — Я тебя понял, — кивнул Дусок, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. Он не стал развивать эту тему — он знал, что такие раны лучше не бередить. — У вас сегодня есть занятия? — спросил он, меняя тему. Тэхен, благодарный отцу за этот переход, ответил:       — Сегодня нет. Преподаватели сейчас редко проводят занятия в связи с нынешней ситуацией. Стараются просто давать много заданий на дом.        — Хорошо, — кивнул мужчина. Ким одернул форменную рубашку, расправил плечи и снова стал тем, кем его знали все — строгим, собранным полицейским. Но перед тем как уйти, он на мгновение задержался и обвел взглядом обоих парней. — Вечером, после десяти никуда не выходить, ясно? — строго спросил он, и голос снова обрл ту самую, непререкаемую твёрдость.       — Да, конечно, — кивнул Чонгук, выпрямляясь. — Не переживайте, мистер Ким. Я за ними присмотрю.       — Очень на это надеюсь, — вздохнул мужчина и, бросив последний, долгий взгляд на сына, развернулся и направился к выходу.       Его тяжелые шаги простучали по коридору, хлопнула входная дверь, и в доме снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой — не напряженной, не тревожной, а какой-то опустошенной. Такой, какая бывает после бури.       Тэхен откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Он чувствовал, как внутри что-то дрожит — то ли остатки страха, то ли облегчение. Чонгук, все еще стоявший в дверях, наконец оторвался от косяка и провел ладонью по лицу, разгоняя остатки сна.       — Кофе? — коротко спросил он.       — Кофе, — так же коротко ответил Тэхен.       Они вместе направились на кухню, и старые половицы коридора привычно заскрипели под их босыми ногами. Запах свежесваренного кофе уже плыл по дому, смешиваясь с утренней прохладой и первыми лучами солнца, которые наконец пробились сквозь занавески. На кухне их уже ждали остальные.       Кайли сидела за столом, поджав под себя одну ногу и обхватив ладонями горячую кружку с чаем. Ее светлые волосы были растрепаны после сна, а на щеке еще виднелся след от подушки. Рядом с ней, на соседнем стуле, устроился Чимин — такой же сонный, в мятой футболке, которую он, кажется, второпях надел задом наперед. Пак то и дело потягивался, разминая затекшие после сна на диване плечи, и пытался разлепить глаза. Алекс стояла у плиты, заваривая кофе. Ее движения были точными и размеренными, но по тому, как она чуть дольше обычного смотрела в одну точку, было видно, что она не до конца проснулась. При звуке шагов все трое одновременно подняли головы. Кайли тут же выпрямилась и поставила кружку на стол, ее глаза, заспанные, наполнились тревогой.       – Что случилось? – обеспокоенно спросила она, переводя взгляд с Тэхена на Чонгука и обратно. – Мы слышали громкие голоса. И шаги. И дверь хлопнула. Все в порядке?       – Да в порядке, – вздохнул Тэхен, опускаясь на свободный стул. Он провел ладонью по лицу, разгоняя остатки сна, и его плечи, до этого напряженные, немного расслабились. – Просто отец узнал, что мы были на вечеринке. Приезжал лично. Разбудил Чонгука, устроил допрос.       – Ожидаемо, – протянула Алекс, не оборачиваясь. Она как раз насыпала кофе в турку и теперь помешала его, наблюдая, как темная жидкость начинает пузыриться. В голосе не было ни удивления, ни страха — только усталая констатация факта. – Шериф видел нас. Я была уверена, что он сообщит твоему отцу. Еще вчера, когда увидела машину. Надо было сразу ехать домой, а не танцевать до последнего.       – Ну, теперь уже поздно рассуждать, – философски заметил Чимин, делая глоток из кружки. – Главное, что обошлось без серьезных последствий.       – Да, – согласился Тэхен. – Отец поворчал и уехал. Сказал, чтобы сегодня сидели дома.       Алекс, закончив с кофе, обернулась к остальным. Она хотела что-то добавить — возможно, очередную колкость в адрес их вчерашней беспечности, — но слова застряли у нее в горле. Потому что первым, что она увидела, был Чонгук. Вернее, его обнаженный торс.       Он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, в одних спортивных штанах, низко сидящих на бедрах. Утренний свет падал на его кожу, очерчивая рельеф мышц, которые обычно скрывались под одеждой, — широкие плечи, сильные руки, плоский живот с едва заметной дорожкой, уходящей вниз. Он потянулся, разминая затекшие мышцы, и это движение было настолько естественным и кошачьим, что у Алекс перехватило дыхание.       Она тут же проснулась. Окончательно и бесповоротно. Сон слетел с нее, как листва с дерева под порывом ветра, и на смену ему пришло что-то совершенно другое — смущение, смешанное с раздражением и еще чем-то, что она отказывалась признавать.       – Ты бы хоть оделся, извращенец, – буркнула младшая Норт, резко отворачиваясь обратно к плите и делая вид, что чрезвычайно занята кофе. Но щеки предательски порозовели, а пальцы, сжимающие турку, чуть дрогнули. – Тут вообще-то люди завтракают.       Чонгук, услышав ее тон, расплылся в той самой, фирменной ухмылке, которая могла означать все что угодно: от легкой насмешки до откровенного вызова.       – А что, принцессе не нравится? – протянул Чон, и в его голосе зазвучала та самая, бархатистая ленца, от которой у Алекс всегда почему-то подкашивались колени. Он даже не двинулся с места, продолжая стоять в дверях, словно нарочно позируя.       Алекс медленно повернулась к нему. Ее глаза, еще чуть прищуренные, встретились с его глазами, и в воздухе между ними проскочила та самая, невидимая искра, которая возникала каждый раз, когда они начинали свои словесные баталии.       – Я просто не хочу, чтобы на тебя смотрели, – с наигранным заигрыванием произнесла девушка, и в голосе проскользнула та особенная, чуть тягучая интонация, которая всегда появлялась, когда она хотела то ли поддеть его, то ли сказать что-то большее. Она не улыбалась, но в уголках губ пряталась та самая, едва заметная усмешка, которая выдавала с головой.       На кухне повисла короткая, но многозначительная тишина. Кайли, не донеся кружку до рта, замерла и переглянулась с Чимином. Тот многозначительно приподнял бровь, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на сдерживаемый смех. Тэхен, сидевший за столом, уткнулся в свою кружку, старательно делая вид, что его здесь вообще нет.       Чонгук на мгновение опешил. Такого ответа он явно не ожидал. Его ухмылка на секунду дрогнула, сменившись искренним удивлением, но он быстро взял себя в руки. Его глаза блеснули, и он, чуть наклонив голову набок, посмотрел на Алекс так, словно видел впервые.       – Не знал, что ты ревнивая, – подмигнул ей Чон, и в этом действии было столько обаяния, что даже Кайли, наблюдавшая сцену со стороны, смущенно улыбнулась в кружку.       Алекс не ответила — только фыркнула и снова отвернулась к плите, делая вид, что ее больше интересует кофе. Но уши горели алым, а сердце колотилось где-то в горле.       Чонгук, удовлетворенный произведенным эффектом, хмыкнул, оттолкнулся от дверного косяка и направился в свою комнату. Его босые ноги бесшумно застучали по лестнице, и через минуту наверху хлопнула дверь.       На кухне снова стало тихо. Кайли первая нарушила молчание, тихо хихикнув.       – «Я просто не хочу, чтобы на тебя смотрели», – передразнила она сестру, но в голосе не было ехидства — только сестринская теплота и легкая ирония.       – Замолчи, – буркнула Алекс, не оборачиваясь. Но голос прозвучал не сердито, а скорее смущенно.       Чимин, до этого молча наблюдавший, тихо рассмеялся и покачал головой:       – Да уж, с вами не соскучишься. Одна заваривает кофе, другой сверкает голым торсом, третий допросы устраивает. Типичное утро в доме Чонгука.       Тэхен, наконец оторвавшись от кружки, усмехнулся:       – Если бы отец увидел эту сцену, он бы, наверное, поседел еще больше.       Алекс, закончив с кофе, разлила его по чашкам и наконец повернулась к друзьям. Ее щеки горели, но она уже взяла себя в руки.       – Ладно, – сказала она, ставя чашки на стол, – давайте завтракать и думать, что делать дальше. У нас есть куча домашних заданий, нераскрытое дело и не пойманный преступник. Не время смущаться.       – Это ты кому говоришь? – не удержался Чимин. – Нам или себе?       Алекс метнула в него испепеляющий взгляд, но ничего не ответила. Просто села за стол и взяла свою чашку. Кофе был горячим и крепким — именно таким, какой был нужен, чтобы пережить это утро.       – Я сегодня хотела заскочить в университет, – проговорила младшая Норт, делая глоток кофе и отставляя чашку в сторону. Она обвела взглядом собравшихся за столом, и в глазах уже горел тот самый, знакомый всем азарт, который всегда появлялся, когда она бралась за новое расследование. – Покопаться в библиотеке. В том крыле, где хранятся старые архивы, газеты, подшивки. Именно там могут быть какие-либо книги, документы, отчеты. Можно найти все что угодно о лагере во Фримонте. Старые списки сотрудников, фотографии, может, даже газетные статьи. Если лагерь был там, о нем должны были писать.       Она повернулась к Тэхену и посмотрела на него с тем особенным, сосредоточенным выражением лица, которое означало, что она уже строит план действий.       – Ты не помнишь название лагеря? Без него будет сложно искать. Архивы огромные, можно потратить целый день впустую.       Тэхен замер с кружкой в руке. Он отставил кофе, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, погружаясь в воспоминания. Его брови сошлись на переносице, а пальцы рассеянно забарабанили по столу, отбивая неровный ритм. На кухне стало тихо — все ждали, понимая, что он пытается выудить из глубин памяти то, что было похоронено там много лет назад.       – Если не изменяет память... – задумчиво произнес Ким, и его голос прозвучал глухо, словно доносился откуда-то издалека. Он помнил лагерь: высокие сосны, уходящие кронами в самое небо, запах хвои и костра, скрип качелей и смех ребят, доносившийся с футбольного поля. Помнил вожатых — молодых, энергичных, с гитарами и неизменными улыбками. Но название... Оно ускользало, как вода сквозь пальцы. И вдруг — вспыхнуло яркой картинкой. Деревянная табличка у входа, вырезанная кривоватыми, но старательными буквами. – «Лесной мост».       – Странное название для лагеря, – усмехнулась Кайли, поднимая бровь и делая глоток чая. – Обычно их называют как-то более... романтично. «Солнечная долина», «Березовая роща», «Озерный край». А тут — мост.       – В том месте была достопримечательность, – проговорил Тэхен, и его глаза затуманились той особенной, мягкой дымкой, какая бывает только когда вспоминаешь что-то очень далекое и очень дорогое. – Удивительное явление природы. Я такого больше нигде не видел.       Он взял кружку и сделал небольшой глоток, прежде чем продолжить. Все за столом невольно подались вперед, завороженные его рассказом.       – Там, в лесу, протекала река. Не широкая, но довольно глубокая и быстрая. И на одном из участков, прямо над водой, ветви деревьев росли так, что создавали самый настоящий мост с одного берега на другой. Они сплетались между собой — сучки, стволы, лианы, — делая его невероятно прочным. Он выдерживал вес человека, даже взрослого. Мы, с ребятами, обожали по нему бегать. Вожатые, конечно, запрещали — говорили, что это опасно, — но мы все равно тайком пробирались туда по вечерам. Это было наше секретное место.       Ким замолчал, и на его губах расцвела теплая и чуть ностальгическая улыбка. Перед его внутренним взором промелькнула картинка: летний вечер, закатное солнце, пробивающееся сквозь густую листву, и он — десятилетний мальчишка с вечно разбитыми коленками, — стоящий на этом живом мосту и глядящий, как вода играет бликами далеко внизу.       – Он скрипел, когда по нему шли, – добавил парень тихо. – Иногда качался от ветра. Но никогда не ломался. Как будто лес сам хотел, чтобы этот мост существовал.       На кухне повисла тишина. Даже Чимин, который до этого рассеянно помешивал сахар в своей чашке, замер и смотрел на Тэхена с непривычной серьезностью. Кайли улыбалась — мягко, мечтательно, словно сама на мгновение перенеслась в тот далекий лес и услышала шум реки.       – Звучит как что-то из сказки, – прошептала она.       – Так и было, – кивнул Тэхен. – Это место было... волшебным. Я все детство помнил его.       Алекс, слушавшая рассказ с серьезным выражением лица, наконец кивнула. Ее глаза горели тем самым, холодным аналитическим расчетом, который означал, что информация принята и обработана.       – «Лесной мост», – повторила она, словно пробуя название на вкус. – Хорошо. От этого и будем отталкиваться. Если в библиотеке есть хоть что-то об этом лагере, я это найду.  Хлопнула дверь наверху, и через минуту на кухню вошел Чонгук — уже одетый, но с влажными после умывания волосами, которые он небрежно зачесал назад. Несколько прядей упали на лоб, и он то и дело сдувал их с лица. На нем была простая белая футболка и те же спортивные штаны. Он выглядел посвежевшим, но все еще слегка сонным — той особенной, ленивой сонливостью, которая бывает только у людей, проснувшись слишком рано.       Чон замер в дверях кухни, потянул носом воздух, в котором витал густой, насыщенный аромат свежесваренного кофе, и его губы медленно растянулись в предвкушающей улыбке.       — Надеюсь, принцесса сделала мне кофе? — спросил Чонгук, и голос его прозвучал с той особенной, бархатистой хрипотцой, которая всегда появлялась у него по утрам. Он смотрел прямо на Алекс, игнорируя остальных, словно на кухне не было никого, кроме них двоих.       Алекс, до этого спокойно сидевшая за столом с чашкой в руках, медленно подняла на него глаза. Во взгляде промелькнуло что-то среднее между раздражением и весельем, а на губах заиграла та самая, ехидная полуулыбка, с которой она обычно отвечала на его подколки.       — Руки-ноги есть? — спросила девушка и откинулась на спинку стула, скрещивая руки на груди. В голосе не было настоящей злости, только наигранная строгость, смешанная с искренним весельем. — Тогда делай сам.       — Как грубо, — театрально расстроился Чон, прижимая руку к сердцу и изображая на лице глубочайшую, вселенскую обиду. — Я, между прочим, сегодня был разбужен ни свет ни заря, меня допрашивали, как преступника, я замерз, пока стоял в одних штанах... — он сделал трагическую паузу и вздохнул так, словно на его плечи легла вся тяжесть мира. — А тут еще и кофе не наливают. Где справедливость?       Кайли, наблюдавшая эту сцену, прыснула в кружку, а Чимин тихо хмыкнул, качая головой. Тэхен, казалось, вообще перестал существовать — настолько он пытался слиться с мебелью, чтобы не мешать этой перепалке.       Алекс закатила глаза, но ее улыбка стала шире. Она выдержала еще пару секунд, наслаждаясь его притворным страданием, а потом кивнула в сторону кухонной тумбы.       — Вон, стоит на тумбе, — сказала она, и в голосе прозвучала теплая снисходительность.       Чонгук проследил за ее взглядом и увидел кружку — большую, темно-синюю, его любимую, — от которой шел пар. Кофе был налит аккуратно, и рядом, на блюдце, лежал один кусочек сахара — ровно столько, сколько он обычно клал. Его улыбка мгновенно сменилась с трагической на искреннюю, почти мальчишескую.       — О, вот это другое дело, — протянул Чон, и в его голосе больше не было ни капли притворства, только неподдельная радость.       Парень взял кружку, согревая ладони о горячий фарфор, и уселся за стол — прямо в центре, как король, занимающий трон. Поднес чашку к губам и сделал первый глоток. Его глаза на мгновение закрылись, а на лице расплылось выражение глубочайшего, почти медитативного удовольствия.       — Ммм, — протянул Чонгук, и этот звук был полон такого искреннего наслаждения, что даже Чимин, сидевший напротив, перестал помешивать сахар и уставился на него. — Это самый вкусный кофе, который я когда-либо пил. Серьезно. Клянусь своим мотоциклом.       Он открыл глаза и посмотрел на Алекс с теплой улыбкой, которая появлялась у него крайне редко и только когда он не пытался ничего изображать. Затем, не сводя с нее взгляда, добавил:       — Теперь будешь заваривать мне его каждое утро, принцесса. Это окончательное решение. Обжалованию не подлежит.       Алекс фыркнула, но щеки снова предательски порозовели. Она отвела взгляд и сделала глоток из своей чашки, стараясь скрыть смущение.       — Еще чего, – буркнула Алекс, но голос прозвучал не сердито, а скорее растерянно. — Нанимай бариста. Я тебе не прислуга.       — Бариста так не сварит, — парировал Чонгук и сделал еще один, особенно долгий глоток, явно наслаждаясь моментом. — У них нет души. А у этого кофе — есть. Чувствуешь разницу?       Кайли, не выдержав, тихо рассмеялась, а Чимин, отставив свою чашку, одобрительно хмыкнул:       — А ты умеешь делать комплименты, Чон. Своеобразные, но комплименты.       — Я вообще талантливый, — пожал плечами тот, не отрывая глаз от Алекс, которая старательно смотрела куда угодно, только не на него.       Тэхен, который мужественно хранил молчание, наконец не выдержал и сказал:       — Может, уже обсудим план на сегодня? А то, пока вы тут обмениваетесь любезностями, мы до вечера просидим.       — Да, точно, — встрепенулась Алекс, благодарная за возможность сменить тему. — Я в библиотеку. Нужно найти все, что можно, о «Лесном мосте». Кто со мной?       — Я, — тут же ответил Чонгук, отставляя кружку. — Отпускать тебя одну в такое время я не намерен. Да и в архивах может понадобиться физическая сила. Вдруг коробки тяжелые.       — Я тоже пойду, — кивнул Тэхен. — Все-таки я был в этом лагере. Вдруг узнаю что-то на старых фотографиях.       — Тогда мы с Кайли останемся здесь, — подвел итог Чимин. — Приготовим обед, наведем порядок. И будем на связи.       — Отлично, — кивнула Алекс и поднялась из-за стола. — Тогда через полчаса выдвигаемся. Чонгук, допив кофе, довольно откинулся на спинку стула и посмотрел на нее с легкой улыбкой.       — Кстати, принцесса, — окликнул Чон ее, когда она уже направилась к выходу из кухни, — кофе действительно отличный. Спасибо.       Алекс на мгновение замерла, не оборачиваясь. А потом, чуть повернув голову через плечо, улыбнулась, которая была драгоценнее любых слов.       — Пожалуйста, — тихо ответила девушка и вышла в коридор.