Глава 5

      Утреннее солнце уже поднялось над крышами и заливало парковку университета мягким, золотистым светом. Осенний воздух был прохладным и прозрачным, и в нем далеко разносились редкие звуки просыпающегося города. Машина Алекс плавно свернула на почти пустую парковку — в такое раннее время здесь стояло всего несколько автомобилей, принадлежащих, вероятно, преподавателям или таким же студентам, решившим посвятить выходной день учебе.       Чонгук заглушил мотор, и тишина, наступившая после этого, показалась почти оглушительной. Он вынул ключи из замка зажигания, и они тихо звякнули в его ладони. На мгновение он замер, глядя на пустующее здание университета, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на сомнение. Затем он обернулся к ребятам и молча кивнул.       Алекс, сидевшая на пассажирском сиденье, расправила плечи и первой открыла дверцу. Тэхен, устроившись сзади, последовал ее примеру. Они вышли из машины, и их шаги гулко застучали по асфальту, разносясь эхом по пустой парковке.       Университет сегодня выглядел иначе — не так, как в будние дни. Не было привычной суеты, смеха, торопливых шагов студентов, бегущих на пары. Не было голосов, доносящихся из открытых окон аудиторий, и музыки из чьих-то наушников, просачивающейся в тишину коридоров. Здание стояло молчаливое и величественное, словно погруженный в дремоту. Его серые каменные стены, увитые плющом, который уже начал краснеть от осенних холодов, отбрасывали длинные тени на пустой тротуар.       Алекс первой подошла к тяжелым дубовым дверям главного входа и взялась за массивную латунную ручку. Металл был холодным, почти ледяным. Она потянула — раз, другой, — но дверь не поддалась.       — Вот черт, — выругалась девушка, и голос, прозвучавший громче, чем она хотела, разнесся эхом по пустому крыльцу. Алекс в сердцах стукнула ладонью по двери, и та ответила глухим, равнодушным гулом.        — Этого следовало ожидать, — вздохнул Чонгук, подходя ближе и останавливаясь за ее спиной. Он положил руку на дверную раму, проверяя на прочность, но та стояла насмерть. — После вчерашнего рейда и комендантского часа они усилили меры безопасности. Я должен был догадаться.       Алекс разочарованно вздохнула и отошла от двери. Ее плечи поникли, и Чонгук заметил, как та нервно закусила губу. Он знал это выражение лица: Норт уже строила планы, уже представляла, как будет перебирать старые папки, искать зацепки, и вдруг — стена.       Тэхен, который до этого молча стоял чуть поодаль, задумчиво потирая подбородок, вдруг шагнул вперёд.       — Тогда в городскую библиотеку, — сказал Ким, и голос прозвучал спокойно и рассудительно. Он обвел взглядом закрытые двери, затем перевел его на друзей, и в его глазах промелькнула решимость. — Там может быть больше информации. Городская библиотека хранит архивы местных газет за много десятилетий. Если «Лесной мост» был важным местом, о нем должны были писать в местной прессе. Открытие лагеря, какие-то мероприятия, соревнования между отрядами. Все это фиксировалось. К тому же, старая миссис Грейнджер, библиотекарь, работает там с незапамятных времен. Она может помнить то, чего нет ни в каких архивах.       Алекс повернулась к нему, и лицо, за мгновение до этого омраченное разочарованием, начало светлеть. Девушка медленно кивнула, обдумывая его слова.       — Ты прав, — сказала она. — Городская библиотека — даже лучше. Там архивы полнее, чем в университете. И миссис Грейнджер действительно может помочь. Говорят, она знает историю этого города лучше, чем кто-либо.       — Ну вот, — Чонгук легонько толкнул ее в плечо, выводя из задумчивости. — Не все потеряно, принцесса. Поехали.       — Поехали, — кивнула Алекс, и в голосе снова зазвучала уверенность.       Они быстрым шагом вернулись к машине. Чонгук снова сел за руль, и двигатель послушно заурчал. Машина тронулась с места и, покинув пустую университетскую парковку, направилась в сторону центра города.       Городская библиотека располагалась в старой части города, на тихой улочке, куда редко заглядывали случайные прохожие. Это было массивное двухэтажное здание из красного кирпича, построенное еще в середине прошлого века. Его стены, увитые плющом, который к осени стал багряным, хранили на себе отпечаток времени — трещины, выщербленные углы, потускневшие от дождей таблички. Над входом красовалась кованая вывеска, гласящая: «Городская публичная библиотека», и буквы на ней, когда-то позолоченные, теперь облупились и потускнели. Но в этом обветшании было что-то уютное, почти родное — словно само здание обещало сохранить любые тайны, которые ему доверяют.       Чонгук припарковал машину у тротуара, под старым раскидистым дубом, чьи ветви нависали над дорогой, точно стражи. Двигатель затих, и в наступившей тишине стало слышно, как ветер шуршит опавшими листьями по мостовой.       — Приехали, — объявил он, вынимая ключи.       Алекс первой вышла из машины и окинула библиотеку быстрым, оценивающим взглядом. Тэхен вылез следом, поправил рюкзак на плече и глубоко вдохнул прохладный воздух.       — Я был здесь пару раз, — сказал он, глядя на фасад. — Давно, еще в школе. Тут работает миссис Грейнджер. Если она нас вспомнит — повезет. Если нет... ну, будем надеяться на ее хорошее настроение.       — У меня с собой удостоверение студента, — пожала плечами Алекс. — Этого должно хватить.       Они поднялись по каменным ступеням, истертым тысячами ног, и Чонгук толкнул тяжелую дубовую дверь. Та поддалась с низким, протяжным скрипом, и они вошли внутрь. Воздух в библиотеке был совершенно особенным — густым, теплым, пропитанным запахом старых книг, пыли, деревянных стеллажей и едва уловимого аромата лаванды, исходившего, вероятно, от саше, развешанных между полками. Свет проникал сквозь высокие витражные окна, окрашивая помещение в мягкие, медовые тона, и в этих лучах медленно, почти торжественно кружились пылинки, словно крохотные хранители этого места. Тишина здесь была не гнетущей, а умиротворяющей — такой, какая бывает только в храмах знаний. Где-то в глубине зала мерно тикали старинные часы, отсчитывая вечность.       За массивной деревянной стойкой, заваленной стопками книг и потрепанными формулярами, сидела пожилая женщина. Миссис Грейнджер выглядела именно так, как и должна выглядеть хранительница библиотеки: седые волосы, убранные в тугой пучок, очки в тонкой золотой оправе, сползшие на кончик носа, и вязаная шаль, наброшенная на плечи. Она что-то записывала в толстый гроссбух, и ее перо скрипело, оставляя на бумаге изящные, витиеватые буквы.       Услышав шаги, она подняла голову и поверх очков оглядела вошедших. Ее взгляд — острый, цепкий, несмотря на возраст, — скользнул по Чонгуку, задержался на Тэхене и наконец остановился на Алекс.       — Доброе утро, — произнесла женщина голосом, который звучал, как шелест страниц. — Редко у нас бывают посетители в такую рань. И в такое время. Вы, должно быть, очень целеустремленные молодые люди.       — Доброе утро, миссис Грейнджер, — поздоровалась Алекс, подходя к стойке. — Мы студенты. Ищем информацию для курсовой работы. Нам нужны местные архивы, старые газеты. Все, что связано с лагерем «Лесной мост» во Фримонте.       Библиотекарь на мгновение замерла, и в глазах, увеличенных линзами очков, промелькнуло что-то похожее на узнавание. Она сняла очки, протерла их краем шали и снова водрузила на нос.       — «Лесной мост», — повторила мисс Грейнджер задумчиво, словно пробуя название на вкус. — Давно я не слышала этого названия. Очень давно. — Она помолчала, глядя куда-то поверх головы Алекс, и в ее старческих глазах промелькнула тень далеких воспоминаний. — Лагерь закрыли много лет назад. Говорили, что там произошел какой-то несчастный случай. А может, и не несчастный... — библиотекарь покачала головой, отгоняя мысли. — Впрочем, не мне судить. Архивный зал в подвале. Газеты расставлены по годам и по месяцам. Идите прямо по коридору, потом спуститесь по лестнице. Там темновато, так что возьмите лампу. И не курите.       — Спасибо, — искренне поблагодарила Алекс.       Они направились в указанном направлении. Коридор, ведущий к лестнице, был длинным и узким, с высокими потолками и деревянными панелями на стенах. Их шаги глухо отдавались под сводами, и эхо, многократно усиленное, создавало ощущение, будто они идут не одни — словно тени прошлого следуют за ними по пятам. С каждым шагом свет из главного зала становился все более тусклым, сменяясь полумраком, в котором тонули очертания старых картин и пыльных гобеленов.       На полпути им встретилась дверь, обитая железными полосами, с надписью «Архив», выведенной выцветшей краской. Чонгук взялся за массивную ручку и потянул. Дверь, издав все тот же протяжный, почти жалобный скрип, отворилась.       За ней обнаружилась крутая каменная лестница, уходящая вниз, в темноту. Со стен свисали старые лампы, но лишь одна из них тускло горела, отбрасывая на ступени дрожащий, неровный свет. В воздухе пахло сыростью, старой бумагой и чем-то еще — тем особенным, затхлым запахом подземелий, в которых годами не видят солнечного света.       — Миссис Грейнджер не шутила насчет темноты, — пробормотал Тэхен, беря с крюка на стене одну из переносных ламп. Он нажал на кнопку, и лампа зажглась теплым, желтым светом, который отбросил на стены длинные, пляшущие тени.       — Здесь как в фильмах ужасов, — тихо заметил Чонгук, спускаясь первым и подсвечивая ступени фонариком на телефоне. — Не хватает только паутины и летучих мышей.       — Не пугай меня раньше времени, — буркнула Алекс, но голос прозвучал не испуганно, а скорее взволнованно. Предвкушение охоты за информацией уже разгоралось в ней, и она спускалась следом, держась одной рукой за холодные каменные перила.       Подвал оказался просторным помещением с низкими сводчатыми потолками, подпираемыми массивными каменными колоннами. Вдоль стен, от пола до потолка, высились стеллажи, заполненные старыми книгами, папками, подшивками газет и картонными коробками с выцветшими этикетками. Некоторые корешки книг были настолько ветхими, что, казалось, могли рассыпаться от одного прикосновения. Тишина здесь стояла такая глубокая, что было слышно, как потрескивает лампа в руках Тэхена и как шуршит под ногами вековая пыль.       — Ого, — выдохнул Тэхен, оглядывая это книжное царство. — Здесь информации на несколько жизней.       — Нам нужна только одна, — напомнила Алекс, уже направляясь к стеллажу с надписью «Газеты. 1970-1997». — Ищите все, что связано с лагерем «Лесной мост». Газетные статьи, заметки, рекламные буклеты, фотографии. Все, что попадется под руку. Даже если кажется неважным — берите.       Чонгук присвистнул, оглядывая масштаб работ, но спорить не стал. Он снял с полки первую попавшуюся коробку и поставил ее на стоящий рядом деревянный стол, подняв облако пыли.       — Тогда за дело, — сказал Чон, и в его голосе прозвучала та самая, охотничья решимость, которая появлялась у него в моменты, когда он понимал, что работа предстоит серьезная.       Они погрузились в работу. Алекс перебирала пожелтевшие подшивки, ее пальцы осторожно, почти благоговейно листали хрупкие страницы, которые не видели света десятилетиями. Тэхен с лупой в одной руке и лампой в другой вглядывался в старые фотографии, пытаясь узнать знакомые лица и места. Чонгук, согнувшись над столом, просматривал коробку за коробкой, и на его лбу уже проступила тонкая полоска пота — несмотря на прохладу подвала, работа была кропотливой и требовала концентрации.       Время в подвале текло иначе. Здесь, в окружении вековой пыли и тишины, часы казались бесконечными. Но никто из них не жаловался. Они знали: где-то среди этих бесчисленных страниц прячется ответ. И они его найдут.       Тишина в подвале стала почти осязаемой. Где-то вдалеке капала вода, и этот размеренный звук, похожий на биение сердца старого здания, лишь подчеркивал звенящую тишину, повисшую между ребятами. Алекс держала в руках пожелтевшую, почти рассыпающуюся от времени газету. Ее пальцы слегка дрожали — то ли от холода подвала, то ли от волнения. На первой полосе жирным, кричащим шрифтом был выведен заголовок, и каждое слово, казалось, дышало трагедией.       — Получается, лагерь закрыли в 1990 году, — прошептала девушка, поднимая глаза на друзей. В неровном свете лампы ее лицо казалось бледным, а в глазах плясали тревожные тени. — Семь лет назад.       — Давай, читай скорее, — поторопил Тэхен, подаваясь вперед. В его голосе звенело нетерпение, смешанное со страхом. Он сжимал край деревянного стола так, что побелели костяшки, а его взгляд был прикован к газете.       Норт опустила глаза на пожелтевшие строки. Буквы, выцветшие и местами размытые, складывались в слова, которые она произнесла вслух. Голос звучал ровно, но с каждой секундой в нем проступал ужас:       — «Лесной мост закрывается в середине смены лагеря. Причиной послужил несчастный случай, связанный с двумя вожатыми. Их тела нашли в их домиках с перерезанными горлами».       Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже капли воды, казалось, перестали падать. Чонгук замер у стеллажа с коробкой в руках. Тэхен, сидевший напротив, медленно выпрямился, и его лицо побелело, словно мел. Алекс же смотрела на газетные строки и чувствовала, как внутри все холодеет. Перерезанные горла. Точь-в-точь как у Сэнди. Точь-в-точь как у той девушки из Фримонта. Это не совпадение. Это почерк.       — Два вожатых, — медленно произнесла она, и голос прозвучал глухо, словно доносился со дна колодца. — Убиты в лагере. А теперь убивают тех, кто когда-то там был? Или тех, кто с ними связан?       — Это значит, — тихо заговорил Чонгук, ставя коробку на стол, — что все началось гораздо раньше, чем мы думали. Не три года назад. Семь лет. Целых семь лет этот человек... или эти люди…       Алекс смотрела на пожелтевшие строки, и в ее голове что-то отчаянно не складывалось. Она перечитала статью еще раз, потом еще, но смысл написанного ускользал от нее, словно песок сквозь пальцы. Ее брови сошлись на переносице, а в глазах, расширенных и потрясенных, загорелся огонь яростного непонимания.       – Но почему это подчеркнули как несчастный случай, если это убийство? – выпалила она, и голос громкий и резкий, разорвал тишину подвала. Она вскочила со стула и принялась ходить взад-вперед, не в силах усидеть на месте. Ее движения были нервными, порывистыми, полными едва сдерживаемого возмущения. – Это же абсурд! Два человека найдены с перерезанными горлами — и это называют несчастным случаем?! Что за чудовищная ложь?!       Чонгук стоял, опершись руками о стол, и его лицо, освещенное снизу лампой, выглядело необычно серьезным. Он переглянулся с Тэхеном и тяжело вздохнул, словно на его плечи легла вся тяжесть этого открытия.       – Скорее всего, они не хотели паники, – заговорил Чон медленно, и в его низком голосе слышалась та особая, мрачная задумчивость, с какой он обычно рассуждал о сложных вещах. – Пойми: там находились дети. Сотни детей со всего штата. Родители, которые доверили их лагерю. Если бы в газетах написали правду — что в лагере орудует убийца, — началась бы такая паника, что никто бы не справился. Родители бы немедленно забрали детей, лагерь бы закрыли со скандалом, началось бы расследование... А так — тихо, без шума. Детям, скорее всего, так и сказали: произошел несчастный случай, трагедия, мы сворачиваем смену, все разъезжаются по домам. Никто не задавал лишних вопросов. А родителям... может, вообще ничего не сказали.       Он замолчал, и тишина в подвале стала еще гуще, плотнее. Тэхен сидел, глядя в одну точку, и на его лице застыло выражение глубочайшего потрясения. Он помнил этот лагерь. Помнил веселые костры, песни под гитару, смех и игры. И теперь все это было залито кровью. Алекс замерла на месте, глядя на газету так, словно та могла ожить и рассказать правду. В ее глазах промелькнуло что-то новое — озарение, смешанное с ледяным ужасом.       – Это больше похоже на ритуальное убийство, – прошептала Норт, и слова эти упали в тишину, точно камни в темную воду. Она подняла глаза на парней, и во взгляде читалась та самая, холодная проницательность, которая всегда проявлялась, когда она начинала соединять разрозненные факты в единую картину. – Вам так не кажется? Перерезанное горло — это не просто способ убить. Это символический акт. Один и тот же почерк, повторяющийся снова и снова. Семь лет назад — два вожатых. Три года назад — девушка во Фримонте. Сейчас — Сэнди. И у всех перерезано горло. Как будто кто-то... совершает обряд.       – Не сказал бы, – пожал плечами Тэхен, хотя его голос прозвучал неуверенно. Парень потер виски, пытаясь собраться с мыслями. – Это может быть просто почерк убийцы. Некоторые маньяки придерживаются одного и того же способа. Это не обязательно ритуал. Может, ему просто... нравится. Нравится этот способ. И поэтому его так и не поймали — он не оставляет следов, не меняет схему, его невозможно предсказать, потому что он... как тень.       – Может, – прошептала Алекс, но глаза уже горели тем самым, охотничьим огнем. – А может, и нет. Может, здесь есть что-то еще. Что-то, что мы упускаем.       Она вдруг резко развернулась и бросилась к стеллажам. Ее пальцы забегали по корешкам старых подшивок, выискивая даты, близкие к тому роковому лету.       – Так, может, есть что-то еще! – протараторила Норт, и голос звенел от возбуждения и отчаянной надежды. – Другие статьи, заметки, что угодно! Если это было убийство, должно было быть расследование. Должны были быть подозреваемые, допросы, полицейские отчеты, просочившиеся в прессу. Должно быть хоть что-то!       Она схватила подшивку за следующий месяц и принялась лихорадочно перелистывать страницы. Чонгук и Тэхен, не сговариваясь, присоединились к ней. Тишина подвала сменилась шуршанием бумаги, напряженным дыханием и редкими, короткими репликами. Они искали правду. И чувствовали, что она где-то рядом — скрытая, погребенная под слоями лжи и времени, но живая.       В подвале стало совсем тихо. Только шелест перелистываемых страниц нарушал эту вековую, пыльную тишину. Воздух, казалось, сгустился от напряжения, и каждый вдох давался с трудом. Алекс, Чонгук и Тэхен работали молча, погруженные в свои мысли, и каждый из них прокручивал в голове только что узнанное. Два вожатых. Перерезанные горла. Семь лет назад.       Алекс перебирала подшивку за подшивкой, и пальцы уже покрылись серой пылью, а глаза устали от мелькания выцветших строк. Она уже почти отчаялась найти что-то еще, как вдруг взгляд зацепился за небольшой заголовок на четвертой полосе старой, потрепанной газеты, датированной августом 1990 года — всего через пару недель после той самой статьи о закрытии лагеря. Буквы были мелкими, словно редактор намеренно пытался спрятать этот материал от посторонних глаз.       Норт замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — быстро, оглушительно, словно барабанная дробь. Она вчиталась в первые строки и почувствовала, как кровь отливает от лица.       – Нашла! – воскликнула девушка, и голос ее, звонкий и пронзительный, разорвал тишину подвала, заметавшись эхом между каменных колонн.       Чонгук вздрогнул и выронил коробку, которую держал в руках. Та с глухим стуком упала на стол, подняв облако пыли. Тэхен, сидевший за соседним столом, резко вскинул голову и уставился на Алекс широко распахнутыми глазами.       – Что там? – спросил Чон, но Алекс уже не слышала его. Ее глаза лихорадочно бегали по строкам, впитывая каждое слово, каждый жуткий намек, скрытый между строк.       – Я говорила вам, – выдохнула Норт, и голос дрогнул, сорвался почти на шепот, полный ужаса и мрачного торжества одновременно. – Я говорила, что это может быть ритуальное убийство.       Она подняла голову и посмотрела на парней. В тусклом свете лампы ее лицо казалось высеченным из мрамора — бледное, заострившееся, с горящими, как угли, глазами.       – Здесь один из журналистов пишет... – Алекс перевела дыхание, собираясь с силами, – ...пишет, что подозревает директора данного лагеря в ритуальных жертвоприношениях. Это целая статья-расследование, которую, видимо, пытались замять, потому что она вышла на задворках газеты, мелким шрифтом.       Она положила газету на стол, чтобы парни могли видеть, и продолжила читать, водя пальцем по строкам:       – «С давних пор на том месте пропадали люди. Местные старожилы рассказывают, что еще до постройки лагеря, в глубине леса находилась старая заброшенная шахта. Она пустовала с 1955 года, после того как там произошел обвал. Но самое жуткое — рядом с шахтой стоял каменный алтарь для жертвоприношений. Высеченный из цельного куска гранита, с выдолбленными желобами для... крови».       Алекс замолчала, переводя дыхание. Голос дрожал, но она продолжала:       – «Когда началось строительство лагеря "Лесной мост", алтарь снесли. Все подчистую. Сравняли с землей, убрали все камни, чтобы ничто не напоминало о прошлом. Шахту замуровали землей и камнями — специально, чтобы дети не ходили туда и не провалились. Официальная версия гласила, что это мера безопасности. Но журналист задает вопрос: а не была ли это попытка скрыть что-то еще? Что-то, что не должно было попасть на глаза общественности?»       Алекс оторвалась от газеты и обвела парней взглядом, в котором смешались ужас, возбуждение и холодная, стальная решимость.       – Понимаете, что это значит? – спросила она шепотом. – Лагерь построили на месте древнего капища. Там, где раньше приносили жертвы. А потом — раз, и двух вожатых находят с перерезанным горлом. Как будто кто-то... продолжил традицию.       Тэхен медленно, очень медленно откинулся на спинку стула. Его лицо, и без того бледное, стало почти белым.       – Директор лагеря, – прошептал Ким. – Я помню его. Мистер Харрис. Высокий, седой, с тростью. Он всегда казался нам добрым. Раздавал конфеты, устраивал праздники. А ты говоришь, что он...       – Журналист подозревает его, – поправила Алекс. – Это не доказательство. Но это ниточка. Очень тонкая, очень страшная, но ниточка.       Чонгук, до этого молча стоявший над развернутой газетой, наконец поднял глаза. В его взгляде горел тот самый, холодный огонь, который появлялся у него в моменты опасности.       – Значит, убийства начались не три года назад, – сказал Чон низким, мрачным голосом. – И даже не семь. Они начались задолго до этого. Лагерь просто стал... удобным местом. А теперь, когда лагеря нет, убийца нашел новый способ. Или новое место. Или... – он осекся, и его глаза сузились, – ...или он вернулся в этот город, потому что здесь что-то осталось. Что-то, что ему нужно.       Тишина, наступившая после его слов, была полна невысказанных вопросов. Но Алекс уже знала: они нашли ключ. Страшный, темный, пугающий, но ключ.        – Но если на момент работы лагеря директор был уже стар, то, вероятно, сейчас его уже нет в живых, – проговорила Алекс и подняла глаза на Тэхена.       В тусклом свете лампы ее лицо выглядело уставшим, но сосредоточенным. Лоб пересекала тонкая морщинка напряженных раздумий, а в глазах, устремленных на Кима, читался немой вопрос. Она все еще держала газету в руках, и пальцы, испачканные пылью вековых архивов, чуть подрагивали — то ли от холода подвала, то ли от переполняющего возбуждения.       – Сколько ему было лет? На тот момент, когда ты там был?       Тэхен задумался, откинувшись на спинку стула. Деревянные ножки скрипнули, и этот звук эхом разнесся по пустому подвалу. Он прикрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти образ директора — высокого, худощавого старика с серебристой сединой и неизменной тростью черного дерева, набалдашник которой был вырезан в виде головы волка. Воспоминание было далеким, как сон, но оно жило в нем — в запахе сосновой смолы, в отзвуках детского смеха, в том, как мистер Харрис, чуть сутулясь, прогуливался по территории лагеря, и полы его длинного плаща развевались на ветру.       – На тот момент, когда я стал приходить в лагерь, – ответил наконец Ким, открывая глаза, – ему было уже около восьмидесяти. Может, чуть больше. Он был совсем старым, но держался бодро. Всегда ходил с тростью, но спину держал прямо. Однако... – Тэхен сделал паузу, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на сомнение, – ...я знаю, что у него был старший сын. И младшая дочь. Сын иногда приезжал в лагерь — высокий, мрачный, все время в черном. Дети его побаивались. А дочь я видел всего раз, на каком-то празднике. Она была какая-то... отстраненная.       Алекс слушала, затаив дыхание. Каждое слово Тэхена падало в тишину подвала, точно камень в глубокий колодец, и круги от него расходились в сознании, складываясь в новую картину.       – Нужно разузнать об этом мужчине больше, – вздохнула Норт наконец и провела ладонью по лицу, разгоняя усталость. – О директоре, о его сыне, о дочери. Если старик действительно мертв, то его дети могут что-то знать. Или... – она осеклась, не желая произносить вслух то, что вертелось у нее на языке. – Или кто-то из них продолжает его дело. Можем ли мы взять пару книг с собой домой? – перевела девушка тему, оглядывая груду материалов, скопившихся на столе. – Все же это архив, и обычно такое не выдают студентам. Но миссис Грейнджер, кажется, к нам расположена.       – Давай возьмем все, что нам нужно, и спросим, – кивнул Ким, поднимаясь со стула. Его колени хрустнули после долгого сидения, и он поморщился. – Хуже не будет. Максимум — откажет.       – Хорошо, – согласилась Норт, и в голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая решимость.       Она принялась собирать материалы. Движения ее были быстрыми, точными и немного нервными. Алекс взяла в руки несколько книг по истории города Фримонт — тяжелые, в потрепанных кожаных переплетах, пахнущих стариной и плесенью. Газетные вырезки, которые они нашли, она аккуратно сложила и спрятала внутрь одной из книг, чтобы библиотекарь не заметила — все равно эти вырезки пролежали здесь десятилетия, и никто о них не вспомнит. Небольшую книгу о лагере «Лесной мост» — скорее брошюру, рекламный буклет для родителей, — она положила сверху, даже не пытаясь прятать.       А потом ее взгляд упал на то, что заметила еще раньше, но не решалась взять. Акустическая книга — старая, в картонной коробке с выцветшей этикеткой, на которой значилось: «Фольклор и легенды Фримонта. Записано со слов местных жителей. 1950 год». Алекс на мгновение замерла, чувствуя, как сердце пропустило удар. Девушка оглянулась через плечо — Чонгук и Тэхен были заняты своими находками и не смотрели на нее. Тогда она быстро, почти бесшумно, взяла коробку и положила в свою сумку, под книги. Что-то подсказывало ей, что эта запись может содержать то, чего нет ни в одной газете. Легенды. Мифы. Страшные сказки, которые иногда оказываются правдивее официальных отчетов.       – Все, идем, – сказал Чонгук, бросив на нее короткий, но цепкий взгляд. Он заметил, как та прятала коробку, но ничего не сказал — только уголок его губ чуть дрогнул в понимающей полуулыбке.       Они поднялись по крутой каменной лестнице, и свет из главного зала библиотеки после полумрака подвала показался почти ослепительным. Алекс на мгновение зажмурилась, прикрывая глаза ладонью, а когда открыла их снова, увидела, что миссис Грейнджер все так же сидит за своей стойкой, склонившись над книгой. Свет настольной лампы мягко освещал ее седые волосы, и в этом свете казалась почти нереальной — хранительницей времени, стражем знаний.       Тэхен первым подошел к стойке, и его шаги гулко отозвались в тишине зала. Он кашлянул, привлекая внимание, и заговорил тем мягким, почтительным тоном, который всегда использовал со старшими:       – Миссис Грейнджер, мы немного не закончили писать курсовую. Можем ли мы взять книги с собой?       Женщина подняла голову и поверх очков оглядела их. Ее взгляд, острый и проницательный, скользнул по стопке книг в руках Тэхена, по сумке Алекс, по Чонгуку, который стоял чуть позади с самым невинным выражением лица. Она вздохнула — так вздыхают люди, которые давно привыкли к тому, что молодежь вечно что-то не успевает, — и отложила книгу в сторону.       – Ох, ладно, – произнесла Грейнджер, и в голосе прозвучала та особенная, ворчливая теплота, какая бывает только у очень старых и очень добрых людей. – Дайте мне свой студенческий, и оформим паспорт читателя. Только чур, книги не портить, страницы не загибать и вернуть вовремя.       Алекс, не теряя ни секунды, достала студенческий билет из кармана и протянула женщине. Та взяла его сухими, узловатыми пальцами, поправила очки и принялась усердно заполнять формуляр. Ее ручка скрипела, выводя витиеватые буквы, а губы беззвучно шевелились, проговаривая то, что она писала. В эти пять минут ожидания никто из ребят не проронил ни слова — они стояли, затаив дыхание, словно боялись спугнуть удачу.       Наконец миссис Грейнджер поставила последнюю точку, промокнула чернила и вернула студенческий обратно.       – Приятного дня, дети, – улыбнулась она, и ее морщинистое лицо осветилось той особенной, почти материнской нежностью. – Срок на сдачу книг — две недели. И помните: библиотека — это храм. Относитесь к книгам с уважением.       – Спасибо вам огромное, – выдохнула Норт, прижимая книги к груди. Улыбка, адресованная старой женщине, была полна такой искренней благодарности, что миссис Грейнджер, казалось, даже смутилась. – Всего доброго! Мы обязательно вернем все в целости и сохранности.       – Уж постарайтесь, – кивнула библиотекарь и снова взялась за свою книгу, давая понять, что разговор окончен.       Ребята, не сговариваясь, развернулись и направились к выходу. Их шаги звучали громче, чем прежде, и в этом звуке слышалось облегчение. Тяжелая дубовая дверь распахнулась, и они вышли на крыльцо, где их встретил яркий солнечный свет и прохладный осенний ветер. Мир снова обрел звуки: где-то вдалеке просигналила машина, зашуршали листья, залаяла собака. Но Алекс, прижимая к себе стопку книг и чувствуя, как в сумке лежит та самая акустическая запись, думала только о том, что где-то среди этих страниц прячется правда. И они к ней подобрались еще на шаг ближе.

***

      Машина мягко затормозила у знакомого дома, и Чонгук заглушил двигатель. Несколько мгновений они сидели в тишине, все еще переваривая то, что узнали в библиотеке. Старые газеты, страшные заголовки, ритуальные жертвоприношения, алтарь в лесу — все это крутилось в голове, наслаивались одно на другое, и требовало осмысления. Алекс прижимала к груди стопку книг, чувствуя, как ноют руки, но не обращая на это внимания. Мысли были далеко — в мрачных подземельях старой шахты, среди каменных алтарей и теней прошлого.       Первым из машины выбрался Тэхен. Он потянулся, разминая затекшие после долгого сидения в библиотеке мышцы, и направился к дому. Чонгук, достав ключи и сунув их в карман, последовал за ним, бросив на Алекс короткий, но теплый взгляд. Она ответила едва заметной улыбкой и тоже вышла.       Но как только они открыли входную дверь, их окутало нечто совершенно иное. Реальность, оставленная за порогом, отступила, сменившись чем-то уютным, почти сказочным. Воздух в доме был пропитан умопомрачительным ароматом. Запах свежеиспеченного вишневого пирога — сладкий, густой, с легкой карамельной ноткой подрумяненной корочки — плыл из кухни, смешиваясь с тонким, травянистым ароматом чая. Казалось, сам дом дышал этим теплом, обволакивая каждого, кто входил, заботой и уютом. К этому букету примешивался легкий запах лимонной цедры и корицы — и от всего этого великолепия у Алекс невольно заурчало в животе.       Гостиная встретила их безупречной чистотой. Кто-то — и нетрудно было догадаться, кто именно, — постарался на славу. Пыль была вытерта с каждой поверхности, старые половицы сияли так, словно их только что натерли воском, а на журнальном столике, застеленном свежей скатертью в голубую клетку, уже красовались чашки, блюдца и заварочный чайник, из носика которого поднималась тонкая струйка пара. Диванные подушки были взбиты и разложены ровно, пледы аккуратно сложены, и даже старая фарфоровая балерина на каминной полке, казалось, улыбалась.       На пороге кухни появилась Кайли. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, из которого то и дело выбивались непослушные пряди. Щеки раскраснелись от жара плиты, а руки она то и дело вытирала о передник, повязанный поверх домашнего платья. За ее спиной виднелся Чимин — он как раз вынимал из духовки второй пирог и, кажется, обжег палец, потому что тут же сунул его в рот и что-то пробормотал.       — Ого, — выдохнул Тэхен, оглядывая преображенные гостиную. — Вы что, генеральную уборку устроили? И пирог... это что, вишневый?       — Вишневый, с корицей, — подтвердила Кайли, и улыбка стала шире. — И с лимонной цедрой. Бабушкин рецепт. Чимин помогал с тестом, хотя, честно говоря, больше мешал.       — Я не мешал, а вносил креатив, — возразил Пак, наконец вынимая палец изо рта. — И вообще, кто из нас двоих не дал пирогу сгореть, пока ты увлеклась мытьем окон?       Чонгук, до этого молча стоявший в дверях, медленно обвел взглядом комнату. Он заметил все: и то, как сияют стекла, и то, как расставлены его старые книги на полке — явно не так, как он их оставил, а гораздо аккуратнее, — и то, что даже ковер был вычищен так, что на нем появились давно забытые узоры. На его лице промелькнуло что-то странное — смесь удивления и благодарности, которую он поспешил спрятать за привычной усмешкой.       — Вы двое, — сказал Чон наконец, — случайно не нанимались в элитную службу уборки? Потому что я свой дом в таком состоянии не видел с тех пор, как…       Он осекся, не закончив фразу. С тех пор, как здесь еще была мама. Но никто не стал уточнять.       Алекс прижимая к груди книги, прошла в центр гостиной и положила свою драгоценную ношу на журнальный столик. Затем она повернулась к сестре, и лицо — уставшее, но светящееся — озарилось теплой, искренней улыбкой.       — Это потрясающе, — тихо сказала она. — Честное слово. Вы не представляете, как это... как это вовремя. У нас были тяжелые находки. А здесь — как будто в другой мир попали. В тот самый, где пахнет пирогом и никто никого не преследует.       Кайли, отставив передник, подошла к сестре и легонько коснулась ее плеча.       — Затем и старались, — мягко сказала она. — Чтобы у вас было место, куда можно вернуться. Настоящий дом. Хотя бы на время. Садитесь, пока пирог горячий. Чай уже заварен, травяной, с мятой и мелиссой — успокаивает.       Чонгук не заставил просить себя дважды. Он первым плюхнулся на диван, откинулся на взбитые подушки и блаженно прикрыл глаза. Тэхен последовал его примеру, и через минуту вся компания уже сидела за столом. В руках у каждого — по чашке ароматного чая, на тарелках — по щедрому куску еще тёплого пирога, из которого сочилась вишневая начинка.       — Ну, рассказывайте, что нашли, — потребовал Чимин, устраиваясь на подлокотнике дивана.       Алекс, сделав глоток чая и почувствовав, как тепло разливается по телу, переглянулась с Тэхеном.       — Много чего, — сказала она. — Слишком много. Но, кажется, мы напали на след. И он ведет в такие дебри, о которых мы даже не подозревали.       В гостиной воцарилась особенная, уютная тишина, какая бывает только в домах, где пахнет выпечкой и царит чистота. За окнами мягко шумел ветер, перебирая пожелтевшие листья старого дуба, а внутри было тепло и спокойно. Кайли, сидевшая в кресле с чашкой дымящегося чая в руках, поджала под себя одну ногу и приготовилась слушать. Ее глаза, устремленные на сестру, горели любопытством, а на губах играла легкая, предвкушающая улыбка. Чимин устроился на подлокотнике ее кресла, и рука почти невесомо лежала на спинке, словно он был готов в любую минуту поддержать.       – Заинтриговала, – протянула Кайли, делая глоток чая. Она чуть прищурилась, и в этом читалась сестринская проницательность — видела, что находка была не просто важной, но и мрачной.       Алекс поставила свою чашку на стол и выпрямилась. Ее лицо, только что расслабленное и умиротворенное от домашнего тепла, снова стало серьезным. Младшая Норт перевела взгляд с сестры на Чимина, потом на Чонгука, который сидел на диване, откинувшись на подушки, но слушал внимательно, и наконец заговорила:       – Начну с того, что лагерь «Лесной мост» был закрыт по причине смерти двух вожатых. – Она сделала короткую паузу. – Их тела нашли в домике. С перерезанными горлами. А в статье написали, что просто произошел несчастный случай.       Эффект был мгновенным. Кайли замерла, не донеся чашку до рта. Ее глаза расширились, а улыбка, только что игравшая на губах, медленно сползла, сменившись выражением глубочайшего потрясения. Чимин, сидевший рядом, выпрямился и убрал руку со спинки кресла, словно слова Алекс физически ударили его. Даже Чонгук, который уже знал об этом, снова помрачнел.       – Что? – выдохнула Кайли, и голос прозвучал тонко и испуганно. – Два вожатых? Убиты? И это назвали несчастным случаем? Как такое вообще возможно?       – Именно этот вопрос мы и задали, – кивнула Алекс. Она взяла в руки чашку с чаем, сделала маленький глоток, но почти не почувствовала вкуса — слишком была погружена в то, что собиралась рассказать. – Но дальше — хуже. Гораздо хуже.       Алекс поставила чашку обратно на блюдце, и фарфор тихо звякнул. Все взгляды были прикованы к ней. Даже Чонгук, до этого полулежавший на диване, выпрямился и подался вперед, уперев локти в колени. Кайли замерла, прижимая свою чашку к груди, словно та могла защитить от того, что сейчас услышит.       – Мы стали копаться в архивах дальше, – продолжила младшая Норт, и голос зазвучал ниже, глубже, с той особенной, мрачной интонацией, какой говорят о вещах, от которых кровь стынет в жилах. – Я перебирала подшивку за подшивкой. Десятки, сотни пожелтевших страниц. Глаза уже устали, пальцы покрылись пылью, голова гудела. Уже почти отчаялась найти что-то еще, как вдруг наткнулась на статью. Совсем небольшую, на четвертой полосе, мелким шрифтом — такую, которую обычно пролистывают, не читая.       Она сделала паузу, обводя взглядом слушателей, и в наступившей тишине стало слышно только дыхание ребят.       – Там один журналист описывал свои мысли, подозрения — в общем, все, что смог узнать об этом лагере. Он, видимо, провел собственное расследование и рискнул опубликовать его, хотя материал явно пытались замять. И вот что он выяснил.       Алекс выпрямилась и положила руки на колени, стараясь сдержать дрожь, которая снова начала пробираться в пальцы.       – С давних времен в том месте, еще задолго до лагеря, пропадали люди. Местные жители рассказывали журналисту, что еще их бабушки и дедушки предупреждали: не ходите в тот лес. Не ходите к старой шахте. Там обитает зло. Но люди, конечно, ходили. И пропадали.       Она сглотнула, переводя дыхание, и Кайли инстинктивно придвинулась ближе к Чимину, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       – В глубине леса находилась заброшенная шахта, – продолжила Алекс, и ее голос зазвучал почти шепотом, словно она боялась, что могут услышать те, кто прячется в этих темных глубинах. – Она пустовала после обвала в 1955 году. Страшное место, судя по описаниям. Черный зев, уходящий вглубь земли, и оттуда вечно тянуло холодом. А рядом с шахтой... – девушка сделала паузу, и в глазах промелькнул тот самый, ледяной ужас, который испытала, читая эти строки, – ...рядом с шахтой стоял алтарь. Каменный алтарь для жертвоприношений. Высеченный из цельного гранита, с выдолбленными желобами. Для крови.       Кайли тихо ахнула и прижала ладонь ко рту. Чимин, не отрывая взгляда от Алекс, медленно обнял Кайли за плечи, и она прильнула к нему, чувствуя, как его тепло прогоняет часть страха.       – А когда началось строительство лагеря, – закончила Алекс, и голос снова стал тверже, – все снесли. Сравняли с землей. Камни убрали, деревья вырубили, алтарь разбили и вывезли. А шахту замуровали. Просто засыпали ее землей и камнями, сделав из нее пригорок — такой обычный, ничем не примечательный, поросший травой и цветами. Чтобы дети не ходили туда.       Младшая Норт замолчала, переводя дыхание. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, а ладони стали влажными. Рассказывать об этом было тяжелее, чем ожидала — слова, произнесенные вслух, делали весь этот ужас реальным, осязаемым, почти физически присутствующим в комнате.       – Как же... – не веря собственным ушам, прошептала Кайли.       Она сидела, вцепившись пальцами в край чашки, и ее обычно такое спокойное, умиротворенное лицо сейчас было бледным, как полотно. Глаза, расширенные и полные ужаса, метались между сестрой и парнями, словно искали хоть у кого-то подтверждения, что это всего лишь глупая шутка. Но никто не смеялся. Чонгук сидел мрачнее тучи, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки. Чимин, все еще обнимающий Кайли за плечи, казалось, забыл, как дышать. А Тэхен смотрел в одну точку на полу, и его лицо было бледным и отстраненным — он снова и снова прокручивал в голове картины своего детства, которые теперь были навсегда отравлены.       – Как вообще такое возможно? – выдохнула Кайли наконец, и голос сорвался почти на всхлип. – Лагерь, где отдыхали дети... построенный на месте жертвоприношений? Это же... это какая-то чудовищная насмешка. Как родители могли отправлять туда своих детей? Как государство могло это допустить?       – Они не знали, – тихо ответил Тэхен. Его голос прозвучал глухо и бесцветно, словно доносился из-под земли. – Мы все не знали. Я провел там столько летних сезонов и даже не подозревал. Для нас это был просто лес. Просто холм, поросший травой. Мы даже играли на нем, – Ким поднял глаза, и в них стояла такая боль, что у Кайли сжалось сердце. – Мы играли на могильнике.       – Вы не могли знать, – твердо сказал Чонгук, и его низкий голос разрезал тишину, точно нож. – Вас намеренно держали в неведении. Всех.       Алекс, воспользовавшись паузой, снова заговорила. Она видела, что и Кайли, и Тэхен находятся на грани, и понимала: сейчас важно не дать им провалиться в ужас. Сейчас важно дать им цель.       – И еще, – добавила младшая Нор, и голос обрел ту самую, холодную деловитость, которая всегда появлялась у нее в моменты наибольшего напряжения, – директора того лагеря подозревали в ритуалах. Того самого мистера Харриса, о котором Тэхен рассказывал. Журналист писал, что он прекрасно знал, на каком месте строит свой лагерь. Он не мог не знать — он был местным, вырос в этих краях, слышал все легенды. И намеренно выбрал именно это место.       Девушка сделала короткую паузу, обводя взглядом друзей, и продолжила:       – Я не знаю, происходят ли эти ритуалы сейчас. Может быть, все закончилось с закрытием лагеря. Может быть, нет. Но факт того, что они существовали в городе Фримонт, — факт. Неопровержимый, подтвержденный свидетельствами и статьями. Поэтому я хочу подробнее изучить все: и сам город, и лагерь, и этого директора. Узнать, кто он такой, откуда взялся, что с ним стало. И еще...       Она наклонилась к своей сумке, стоявшей у кресла, и бережно, почти благоговейно вынула из нее книгу. Это был старый, потрепанный том в темно-коричневом переплете, с выцветшими золотыми буквами на корешке и обложкой, украшенной замысловатым узором из переплетенных ветвей и листьев. Книга выглядела так, словно ее не открывали десятилетиями, и от нее исходил тонкий, едва уловимый запах старой бумаги, сушеных трав. Кайли невольно поежилась.       – Эта книга, – сказала Алекс, кладя ее на журнальный столик перед всеми, – называется «Фольклор и легенды Фримонта». Она написана со слов местных жителей. Да, больше походит на сказку, на сборник страшилок у костра. Но если мы действительно имеем дело с ритуалами, с древними культами, с тем, что скрывали десятилетиями... стоит изучить. Возможно, именно в легендах прячется правда. Та правда, которую не напишут в газетах.       Она замолчала и посмотрела на книгу, которая лежала на столе между ними — старая, молчаливая, полная чужих страхов и тайн.        Чонгук первым нарушил тишину. Он протянул руку и осторожно, почти с благоговением взял книгу со стола. Старый переплет тихо скрипнул в его пальцах, и от этого звука по комнате словно пробежала дрожь. Парень провел ладонью по шершавой, выцветшей обложке, на которой едва угадывались контуры деревьев, сплетающихся в арку над темным провалом — не то пещеры, не то шахты.       — «Фольклор и легенды Фримонта», — прочитал Чон вслух, и его низкий голос прозвучал как-то особенно весомо в наступившей тишине. — Издано в 1950 году. Тираж — всего пятьсот экземпляров. Редкая вещь. — Он открыл книгу и пробежался глазами по оглавлению, написанному выцветшими чернилами. — «Духи старой шахты»... «Плачущая женщина с холма»... «Хранитель леса»... Звучит как сборник страшилок у костра. Но после того, что мы узнали...       — Именно, — кивнула Алекс. — После того, что мы узнали, я уже не верю в простые совпадения. Если местные жители передавали эти истории из поколения в поколение, значит, в их основе лежит что-то реальное. Что-то, что пугало их настолько, что они запомнили это на десятилетия.       Чонгук перевернул несколько страниц и остановился на одной из глав. Его глаза сузились, и он, чуть нахмурившись, начал читать про себя. Губы его беззвучно шевелились, а через минуту он поднял взгляд на друзей.       — Здесь говорится о том, что место, где позже построили лагерь, считалось проклятым задолго до появления первых поселенцев. Индейские племена обходили его стороной, называли «Логовом Спящего Духа». Верили, что там обитает нечто, что требует жертв. И если его не кормить — оно проснется и придет в мир людей.       — Прекрасно, — пробормотал Чимин, и в его голосе не было ни капли веселья. — Просто замечательно. Значит, теперь у нас не просто убийца, а какое-то древнее зло, которое требует жертв?       — Я не говорю, что это буквально так, — возразила Алекс. — Но послушайте. Люди, которые верят в такие вещи, могут сами стать теми, кто «кормит» духа. Они искренне убеждены, что делают это ради общего блага. Или ради собственной власти. И если директор лагеря знал об этих легендах... если он вырос на них... он мог решить, что он и есть тот самый «Хранитель», который должен приносить жертвы.       — Подожди-ка, — внезапно перебил ее Тэхен, подаваясь вперед. Он все это время сидел молча, но теперь его глаза загорелись тем самым, напряженным огнем узнавания. — Дай мне книгу на минутку.       Чонгук передал ему том. Ким осторожно, почти благоговейно взял его в руки, перевернул несколько страниц и остановился на одной из них. Его палец скользнул по пожелтевшей бумаге, пока не уперся в небольшой рисунок в углу страницы — грубый, но узнаваемый набросок, сделанный, видимо, со слов очевидцев.       — Я видел это, — прошептал Ким, и голос его дрогнул. — Я видел это собственными глазами.       — Что? Что ты видел? — Кайли подалась вперед, вцепившись в подлокотник кресла.       Тэхен поднял глаза, и в них стоял тот самый, глубинный ужас человека, который только что осознал, что его самые счастливые детские воспоминания были пропитаны тьмой.       — В лагере, — сказал он. — В лесу, недалеко от того самого холма, под которым замуровали шахту. Там была роща. Маленькая, всего несколько деревьев. Но мы, дети, всегда чувствовали себя там странно. Было холодно, даже в самую жаркую погоду. И на одном из деревьев... — он сглотнул. — На стволе старого дуба был вырезан этот символ. Точно такой же, как здесь, в книге. Мы думали, это просто кто-то из старших отрядов баловался. Но теперь я понимаю...       Тэхен развернул книгу к остальным, показывая рисунок. Это был круг, внутри которого переплетались три изогнутые линии — словно три языка пламени, застывшие в камне. Или три потока крови, стекающие в одну точку. Символ выглядел древним, примитивным, но от него веяло такой зловещей силой, что Кайли невольно отшатнулась. Даже Чонгук, обычно невозмутимый, нахмурился и сжал челюсти.       — Что это за символ? — тихо спросил Чон.       Алекс наклонилась над книгой, вглядываясь в подпись под рисунком, выведенную мелким, убористым почерком.       — «Знак Хранителя, — прочитала она вслух. — Использовался для обозначения мест силы. Согласно преданиям, тот, кто приносил жертву в таком месте, получал часть силы духа. Власть над землей, над людьми, над смертью».       — Над смертью? — переспросила Кайли, и ее голос прозвучал тонко и испуганно. — Что это вообще значит?       — Это значит, — мрачно ответил Чонгук, — что кто-то верил, что, убивая людей на этом месте, он становится сильнее.       Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Алекс медленно закрыла книгу и подняла глаза на друзей.       — Значит, так, — сказала она, и в голосе зазвучала та самая, стальная решимость, которая всегда появлялась в минуты наибольшей опасности. — Мы должны узнать все, что можно, об этом директоре. О его семье. О том, жив ли он, и если нет — кто продолжает его дело. Потому что, судя по тому, что мы нашли, ритуалы не прекратились.       — Но с чего начнем? — спросил Чимин. — У нас есть легенды, есть старые статьи, есть имя директора. Этого мало.       — Погоди, ты стащила книгу из библиотеки? Принцесса, ты меня поражаешь. Мелкое воровство? От тебя такого не ожидал.       — Я не украла, — возмутилась Алекс, и щеки порозовели. — Я... позаимствовала. На время. Верну, когда разберемся. К тому же, миссис Грейнджер все равно не знает, что эта книга там есть — на коробке вековая пыль, ее, наверное, никто не трогал с момента написания.       – Ладно, оправдание засчитано, – усмехнулся Чонгук, но в его глазах промелькнула теплота, похожее на уважение. Он смотрел на Алекс с той особенной, чуть прищуренной улыбкой, в которой смешивались восхищение ее находчивостью и легкая, почти братская гордость. – Мелкое воровство во имя справедливости. Принцесса, ты становишься все более интересной.       Алекс не ответила на подколку. Она сидела, опершись локтями о колени и сцепив пальцы в замок, и ее взгляд был устремлен куда-то вглубь себя. Наконец младшая Норт заговорила, и ее голос прозвучал негромко, но в нем слышалась та особая, аналитическая нотка.       – Я могу предположить, что никакой мистики не существует в этих ритуалах. Вся эта чушь про духов, про силу, про власть над смертью — это просто оболочка. Красивая, страшная оболочка, в которую заворачивали куда более примитивные и жестокие вещи. Алекс откинулась на спинку кресла и перевела взгляд на друзей. В глазах больше не было того ледяного ужаса, который стоял там полчаса назад. Теперь там горел холодный, расчетливый огонь исследователя, который смотрит в бездну не для того, чтобы ужаснуться, а для того, чтобы понять.       – Они могли просто приносить жертвы ради очищения от скверны, – продолжила девушка, и голос зазвучал размеренно, почти дикторским тоном. – Племена часто совершали подобные действия. Это проводилось только в маленьких, изолированных поселениях, где был глава — шаман, жрец, старейшина. Тот, кто внушал людям, что принесение человека в жертву способно очистить их грешные души. Или, наоборот, если кто-то совершал преступление или проступок, его карали — приносили в жертву, тем самым «очищая» общину от скверны. Это антропология, друзья, не мистика. Люди везде одинаковы. Они боятся непонятного и готовы на все, чтобы это непонятное задобрить.       Алекс замолчала, переводя дыхание, и в наступившей тишине стало слышно, как Кайли медленно, прерывисто выдохнула — словно сбрасывала с плеч невидимый груз. Чимин, сидевший рядом с ней, задумчиво кивнул.       – То есть ты хочешь сказать, – медленно проговорил Пак, – что никаких духов не существует? Что это просто люди? Обычные, живые люди, которые убивали других людей, потому что верили, что так надо?       – Именно, – кивнула Алекс. – Люди, которые верили. Или хотели верить. Или просто использовали эту веру для того, чтобы управлять другими. Контролировать. Внушать страх. Это самый старый инструмент власти в истории человечества. И судя по тому, что убийства продолжаются, кто-то до сих пор использует этот инструмент.       – Либо обычный подражатель, психопат, – пожал плечами Чонгук, и в его голосе прозвучала та самая, скептическая нотка, которая всегда появлялась, когда он сталкивался с тем, что не мог объяснить логически. Он взял со стола книгу, повертел ее в руках и отложил в сторону. – Может, никаких ритуалов давно нет. Может, кто-то просто прочитал старые газеты, вдохновился и решил повторить. Знаете, как это бывает: больной на голову человек узнает о нераскрытых преступлениях и думает: «А почему бы и нет?». И начинает копировать. Способ убийства, обстановку, даже символику, если она есть. Это классическая криминальная психология.       – Да, – кивнул Тэхен, и его лицо, до этого напряженное и бледное, немного расслабилось. Версия Чонгука звучала пугающе, но все же менее жутко, чем древние культы и духи леса. – Такое действительно случается. Подражатели — не редкость в криминалистике.       Ким помолчал, покусывая губу, и затем поднял глаза на друзей:       – Будем ли мы это рассказывать шерифу?       Вопрос повис в воздухе, и в комнате снова стало тихо. Слышно было только, как на улице ветер шуршит опавшими листьями. Кайли перевела взгляд с Тэхена на сестру, ожидая ее ответа.       Алекс тяжело вздохнула. Она провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость, и покачала головой.       – Он ясно дал понять, чтобы мы не лезли в это дело, – сказала девушка, и в голосе прозвучала смесь разочарования и упрямства. – Помните? «Это конфиденциальная информация, не ищите приключений, оставьте это профессионалам». Если мы сейчас придем к нему с рассказами о заброшенных шахтах, жертвенных алтарях и древних ритуалах, он посчитает нас чокнутыми. И, что хуже, – Алекс обвела взглядом стопку книг на столе, – закроет нам доступ к библиотеке и архивам. А это сейчас — наше единственное преимущество. Единственное, что позволяет нам копать дальше.       – Но мы не можем просто молчать! – возразила Кайли, подаваясь вперед. Ее глаза, все еще влажные от пережитого потрясения, горели тревогой. – Если это правда, если существует связь между убийствами, то шериф должен знать!       – Он уже знает о подозреваемом, – напомнил Чимин. – О Денисе Керте. Мы ему рассказали. А все остальное... – он пожал плечами, – ...пока что это только догадки. Газетные статьи, легенды, страшилки. Никаких доказательств.       Кайли замолчала, обдумывая его слова. А затем, нахмурившись, тихо спросила:       – А что, если это Уилл?       Все взгляды обратились к ней. Она сидела, обхватив колени руками, и в глазах, расширенных и испуганных, застыла картина, которую, видимо, прокручивала в голове уже давно.       – Что, если это он? – повторила старшая Норт. – Он же преследовал нас. Его ДНК нашли на окурках. Что, если Ферген и есть тот самый убийца? Что, если все эти ритуалы — его рук дело? Алекс медленно покачала головой. Она не стала отмахиваться от версии сестры — наоборот, задумалась на несколько секунд, тщательно взвешивая все факты.       – Не думаю, – сказала младшая Норт наконец, и голос прозвучал твердо, но без резкости. – Уилл Ферген — опасный человек, этого никто не отрицает. Но он никак не может быть связан с оккультом. Его почерк совсем другой. Зачем ему это? Зачем бандиту, который десятилетиями проворачивал махинации, запугивал людей, сколачивал состояния, вдруг заниматься ритуальными убийствами?       – Ну как минимум он держал в страхе всю Америку, – возразил Чимин, и в его голосе прозвучала та самая, рассудительная нотка, с которой он всегда подходил к сложным вопросам. – Он расстрелял в нашем городе людей в баре. Хладнокровно, при свидетелях, не скрываясь. Это не рациональное поведение бизнесмена. Это поведение человека, которому нравится внушать ужас. Может, ему и ритуалы нравятся по той же причине?       Алекс снова покачала головой. Девушка встала с кресла и прошлась по комнате, остановившись у окна и обернулась к друзьям.       – Вот именно по этой причине он не может быть тем, кто убивает ради жертвоприношения, – сказала младшая Норт, и каждое слово падало в тишину, точно камень в воду. – Посмотрите на факты. Ферген расстрелял людей в баре. Открыто. При свидетелях. Не прячась, не заметая следы. Он хотел, чтобы его боялись, чтобы его имя гремело. А наш убийца — тот, кто убил Сэнди, кто убил вожатых в лагере, кто, возможно, убил ту девушку во Фримонте — действует совершенно иначе. Тихо. Скрытно. Без свидетелей. Он заметает следы так тщательно, что полиция семи штатов не может его поймать уже много лет. Он не стремится к славе. Он не оставляет подписей. А прячется. Понимаете разницу?       Алекс обвела взглядом друзей, и те медленно, задумчиво кивнули.       – Ферген — хищник, который рычит, чтобы все знали, кто здесь главный. А этот убийца — тень. Он не хочет, чтобы о нем знали. Хочет, чтобы о нем забыли. Потому что только в тишине и забвении можно продолжать делать то, что он делает, – закончила девушка и снова опустилась в кресло, чувствуя, как внутри все холодеет от собственных слов.       – Ладно, – вздохнул Чонгук и откинулся на спинку дивана, потирая виски кончиками пальцев. – У меня уже мозг трещит от всей этой информации. Ритуалы, шахты, убийства, директора-сектанты... Еще немного — и моя голова просто взорвется.       Чон устало прикрыл глаза, и в этом коротком жесте промелькнула вся тяжесть прошедшего дня. Глубокая складка залегла между его бровей, а челюсти были сжаты так крепко, что на скулах проступили желваки. Даже его обычная, чуть насмешливая поза — расслабленная, ленивая — исчезла, сменившись напряжением, которое он больше не пытался скрывать. Все эти часы в пыльном подвале, бесконечные страницы с выцветшими буквами, страшные открытия одно за другим — все это навалилось на него разом, и теперь требовало выхода.       – Пойду покурю, – сказал он, поднимаясь с дивана.       Чонгук не стал ждать ответа. Просто взял со столика помятую пачку сигарет, сунул ее в карман и направился к выходу. Его шаги — тяжелые, размеренные — глухо простучали по деревянному полу, и в этом звуке слышалась вся его усталость. Входная дверь открылась и закрылась за ним с тихим, почти деликатным щелчком.       Алекс проводила его взглядом. Она видела, как напряжены его плечи, как он провел ладонью по затылку перед тем, как выйти, — жест, который выдавал крайнюю степень утомления. Что-то внутри нее дрогнуло. Младшая Норт переглянулась с Кайли, которая сидела, прижавшись к плечу Чимина и уже почти засыпая, потом с Тэхеном, который снова углубился в книгу, и поняла: они справятся без нее. Хотя бы несколько минут.       Девушка ничего не сказала. Просто поднялась и, стараясь не шуметь, выскользнула следом. На улице было прохладно и тихо. Осенний вечер окончательно вступил в свои права, окрасив небо в глубокие, темно-синие тона. Звезды, рассыпанные по небосводу, мерцали холодно и равнодушно, и только тонкий серп луны, повисший над крышами, отбрасывал на землю серебристый, призрачный свет. Ветер лениво перебирал опавшие листья, и они шуршали по дорожке, словно переговариваясь о чем-то своем. Где-то вдалеке залаяла собака, и ей ответила другая, а потом все снова стихло.       Чонгук сидел на ступеньках старого деревянного крыльца, ссутулившись и уперев локти в колени. В зубах у него дымилась сигарета, и тонкая струйка дыма поднималась вверх, растворяясь в прохладном воздухе. Чон смотрел куда-то вдаль — на темные силуэты деревьев, на далекие огни соседних домов, — но взгляд его был расфокусированным, задумчивым. Он не услышал, как открылась дверь. Не услышал легких шагов. Только когда Алекс опустилась на ступеньку рядом с ним, он чуть вздрогнул и повернул голову.       Несколько мгновений они сидели молча. Алекс ничего не говорила — просто сидела рядом, обхватив колени руками и глядя на те же звезды, что и он. В воздухе пахло табаком и осенней листвой, и в этом запахе было что-то успокаивающее, почти медитативное. Чонгук стряхнул пепел и, не глядя на нее, тихо спросил:       – Ты чего вышла? Замерзнешь же.       Алекс только пожала плечами и плотнее запахнула кофту. Она поежилась от вечерней прохлады, но не двинулась с места. Ей не хотелось ни говорить, ни уходить. Просто быть рядом.       Чонгук бросил на нее короткий взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то теплое, почти нежное, что он поспешил спрятать за привычной легкой усмешкой. Парень ничего не сказал. Только чуть подвинулся, освобождая ей больше места, и молча протянул сигарету. Алекс, чуть поколебавшись, приняла ее, затянулась — и почувствовала, как горьковатый дым наполняет легкие, унося с собой часть напряжения. Она выдохнула, глядя, как облачко растворяется в ночном воздухе, и вернула сигарету обратно.       Они сидели молча уже несколько минут. Чонгук курил, медленно выпуская дым в ночное небо, и его профиль, освещенный тусклым светом уличного фонаря, казался высеченным из камня — острые скулы, твердая линия подбородка, тени под глазами, которые за эти дни стали заметнее. Алекс сидела рядом, поджав колени к груди и обхватив их руками. Ей было холодно, но она не уходила.       Наконец Чонгук нарушил молчание.       — Знаешь, — заговорил Чон, и голос его прозвучал глухо, без обычной насмешливости, — иногда я думаю, что этот дом слишком большой для одного человека. Когда я жил здесь один, до всей этой истории, казался мне пустым. Не просто большим — а именно пустым. Как скорлупа без ядра. Я ходил по этим комнатам, ложился спать, просыпался, варил кофе — и все это в тишине. В абсолютной, давящей тишине, которую нарушал только скрип половиц и шум ветра за окном. А теперь... — парень сделал паузу, стряхнул пепел и продолжил: — А теперь здесь постоянно кто-то есть. Тэхен спит на диване, Чимин с Кайли вечно что-то обсуждают на кухне, ты строишь свои теории, роешься в книгах. И знаешь что?       Чонгук повернулся к ней, и в его глазах, обычно таких непроницаемых, промелькнуло что-то беззащитное, почти детское.       — Мне это нравится, — сказал он тихо. — Мне нравится, что дом снова живой. Что в нем есть звуки. Запахи. Голоса. Даже если это голоса спорящих о ритуалах и убийствах людей.       Алекс слабо улыбнулась, но ничего не ответила. Она понимала, что Чонгук говорит не столько для нее, сколько для себя — пытаясь облечь в слова то, что давно копилось внутри. Он снова затянулся и выпустил дым тонкой струйкой.       — Моя мать, — произнес Чон и голос дрогнул. — Она ушла, когда мне было десять. Просто собрала вещи и ушла. Я помню, как стоял у окна и смотрел на ее удаляющуюся спину. Она ни разу не обернулась. Ни разу. А отец… — он горько усмехнулся, — отец после этого с головой ушел в работу. Ловил преступников, раскрывал дела, получал повышения, а меня просто… перестал замечать. Я был не сыном. Я был напоминанием о женщине, которая его бросила.       Алекс слушала, затаив дыхание. Сердце ее сжималось от сочувствия, но она не перебивала. Она знала, как трудно ему даются эти слова.       — Поэтому когда вы все здесь появились, — продолжил Чонгук, — я сначала не знал, что с этим делать. Мне было… странно. Непривычно. Я привык быть один. А тут вдруг вы — шумные, наглые, вечно что-то расследующие. — парень усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли насмешки. — Но теперь… теперь я не хочу, чтобы это заканчивалось. Понимаешь? Даже несмотря на всю эту жуть с ритуалами и убийствами. Потому что впервые за много лет я чувствую, что у меня есть что-то, что стоит защищать.       Он замолчал и уставился на тлеющий кончик сигареты. Алекс смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Девушка знала, каково это — быть одиноким. Норт тоже прошла через это: богатый дом в Нью-Йорке, полный прислуги и пустоты; родители, которые интересовались только статусом и репутацией; друзья, которые исчезали при первых трудностях. И она тоже нашла здесь, в этом странном, опасном городе, то, чего ей не хватало всю жизнь. Семью.       — Мы никуда не уйдем, — тихо сказала Алекс наконец. — По крайней мере, я. И Кайли тоже. Даже когда все это закончится. Ты от нас так просто не избавишься.       Чонгук повернулся к ней и долго, очень долго смотрел в ее глаза. А потом — неожиданно для них обоих — его губы тронула та самая, редкая и искренняя улыбка, ради которой, как подумала Алекс, стоило пережить все, что они пережили.       — Спасибо, принцесса, — сказал он чуть слышно.       И они снова замолчали, сидя на старом крыльце под холодными осенними звёздами. Но теперь это молчание было другим — не тяжёлым, а тёплым. Таким, в котором слова уже не нужны.       Они еще долго сидели в тишине. Чонгук докурил сигарету, затушил окурок о край ступеньки и отбросил его в сторону. Алекс, замерзшая, но не желающая уходить, придвинулась чуть ближе — то ли инстинктивно ища тепла, то ли просто потому, что так было правильно.       — Знаешь, — заговорила Алекс наконец, и голос прозвучал тихо, почти задумчиво, — когда мы с Кайли только приехали сюда, я думала, что этот город — просто временная остановка. Что мы отучимся, получим дипломы и уедем обратно. Или еще куда-нибудь.        Девушка замолчала, подбирая слова, и Чонгук не перебивал.       — Но теперь, — продолжила она, — я смотрю на этот город иначе. Здесь жили наши бабушка и дедушка. Здесь они строили школы, библиотеки, больницы. Здесь оставили свой след. И здесь... — Алекс повернулась к Чонгуку и встретилась с ним глазами, — здесь я нашла то, чего у меня никогда не было. Настоящих друзей. Людей, которым не все равно. Людей, которые готовы рисковать собой ради других.       Она сделала паузу и добавила почти шепотом:       — И я не хочу это терять.       Чонгук смотрел на нее долгим, изучающим взглядом. В свете уличного фонаря ее глаза блестели — то ли от холода, то ли от подступающих слез, — и в этот момент она казалась ему не просто «принцессой», не просто напарницей по расследованию, а кем-то гораздо более важным.       — Не потеряешь, — сказал Чон хрипловато. — Я об этом позабочусь, принцесса.       Алекс слабо улыбнулась и снова подняла глаза к звездам. Она чувствовала, как внутри разливается странное, непривычное тепло — от близости, от понимания, от того, что кто-то впервые за долгое время говорил с ней не о расследовании, не об опасности, а о чем-то настоящем.        Девушка помолчала, собираясь с мыслями, а потом повернулась к Чонгуку и задала вопрос, который вертелся у нее на языке уже давно.       — Я хотела спросить... почему с первого дня нашего знакомства ты называешь меня принцессой?       Чонгук, не ожидавший такого прямого вопроса, чуть приподнял бровь. Он отвел взгляд, уставившись куда-то в темноту за крыльцом, и на его губах заиграла та самая, задумчивая полуулыбка, которая появлялась только в редкие моменты, когда позволял себе быть настоящим.       — Не знаю, — пожал плечами Чон, и в этом жесте не было ни капли наигранности. — Скорее просто хотел подколоть и посмотреть на твою реакцию. Понимаешь, когда в универе появляется новенькая — да еще и из богатой семьи, — все сразу либо начинают лебезить, либо завидовать. А мне было интересно, как ты себя проявишь. Растеряешься, сразу подумает, что я в тебя влюбился. Или найдешь в этом что-то забавное.       Он замолчал, сделал короткую паузу и усмехнулся.       — А ты... просто закатила глаза и сказала что-то едкое в ответ. Я даже не помню, что именно, но помню, что это было смешно. И с этого момента мне просто нравилось тебя так называть. Это стало... привычкой. Приятной привычкой.       Алекс усмехнулась, качая головой. Она так и думала. Именно это и предполагала — что парень просто сказал это в шутку, чтобы вывести ее из равновесия. Хотя Кайли пыталась внушить ей обратное: «Он смотрит на тебя не так, как на других», «Это не просто шутка, Алекс, ты слепая?». Но она отмахивалась. Не хотела придавать значения. Боялась ошибиться. Но теперь они сидели здесь, на старом крыльце, под холодными звездами, и разговор сам собой свернул в ту сторону, в которую она не планировала.       — А то, что ты сказал вчера на вечеринке? — спросила девушка и посмотрела на него прямо, не отводя взгляда.       Чонгук повернул голову и встретился с ней глазами. В тусклом свете фонаря его лицо было серьезным, торжественным. Он знал, о чем она спрашивает. Знал и ждал этого вопроса.       — Про то, что если бы ты не была мне симпатична, то я бы не впустил тебя в свой дом? — уточнил Чон, и его низкий голос прозвучал без привычной насмешки.       — Да, — кивнула Алекс, и сердце забилось быстрее. — Мне воспринимать это как признание? Или это была очередная шутка? — усмехнулась она, но в этой усмешке не было ни капли ехидства — только волнение, спрятанное за напускной небрежностью.       Чонгук помолчал. Потом медленно повернулся к ней всем телом. В его глазах, освещенных серебристым светом луны, больше не было ни насмешки, ни иронии, ни вечной маски беззаботного парня. Только спокойная, уверенная решимость.       — Не шутка, — сказал он. — Я редко говорю серьезно, принцесса. Ты это знаешь. Мне проще отшутиться, чем признать что-то важное.       Чонгук сделал короткую паузу, и в наступившей тишине она услышала, как ветер шуршит листьями где-то вдалеке.       — Ты мне симпатична, — продолжил он тихо, но твердо. — Не знаю, когда это началось — может, в тот момент, когда ты впервые закатила глаза на мою шутку и ответила чем-то таким же колючим. Или когда ты набросилась на шерифа с требованиями и не дала ему уйти. Или когда я увидел, как ты сидишь ночью над своими записями, потому что не можешь уснуть.       Он замолчал и отвел взгляд, словно сам удивляясь тому, что только что сказал. Алекс замерла. Сердце колотилось где-то в горле, а щеки горели, несмотря на ночную прохладу. Девушка ожидала очередной ухмылки, еще одной шутки, но не этого. Не такой прямоты.       — Так что, — Чонгук снова смотрел на нее, и в его взгляде мелькнула тень уязвимости, которую так старательно скрывал, — можешь воспринимать это как хочешь. Как признание. Как правду. Как то, что я слишком долго держал в себе. Но это не шутка, принцесса.       Алекс сидела неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле — быстро, оглушительно, словно птица, бьющаяся о прутья клетки. Она смотрела на Чонгука и видела его совсем другим — не тем вечным насмешником, не тем парнем с неизменной ухмылкой и колкими шутками, а кем-то настоящим. Уязвимым. Открытым. Тем, кто только что снял с себя броню и теперь стоял перед ней — беззащитный, но готовый к любому ответу.       Ветер мягко трепал его темные волосы, и в серебристом свете луны его глаза казались почти черными — глубокими, бездонными, полными того, что он так долго прятал. Алекс вдруг осознала, что задержала дыхание, и медленно, почти беззвучно выдохнула.       Она не знала, что сказать. Боялась, что стоит ей произнести это вслух — и все изменится. Что назад уже нельзя будет вернуться. Что их странная, колючая, но такая теплая дружба превратится во что-то другое. Во что-то, чего она никогда не позволяла себе испытывать.       Но, глядя в его глаза, она вдруг поняла: все уже изменилось. Может быть, с того самого момента возле курилки, когда он впервые назвал ее принцессой. Может быть, когда он встал рядом с ней перед шерифом, не дав ей одной отстаивать их правоту. Может быть, когда она проснулась в его доме и почувствовала себя в безопасности — впервые за долгое время.        – Сейчас такое время, когда в городе творится чертовщина, – проговорил Чон, и его голос прозвучал глухо, но в нем слышалась та самая, спокойная уверенность, которая всегда появлялась у него в моменты, когда он говорил о чем-то действительно важном. – Не вижу смысла откладывать этот разговор. Завтра может не наступить — мы оба это знаем. Слишком много всего произошло, много еще может произойти. Поэтому я решил: лучше сказать сейчас. Пока есть такая возможность.       Чонгук сделал короткую паузу и перевел взгляд на звезды, словно ища у них поддержки.       – Я не жду от тебя ответа, – продолжил он тише. – На свое маленькое признание. Ты не обязана ничего говорить. Не обязана ничего решать прямо сейчас. Я просто... – парень на мгновение запнулся, подбирая правильные слова, – ...просто хочу, чтобы ты знала. Я буду рядом. Буду оберегать твою безопасность и твое спокойствие. Как настоящий друг. Или как кто-то больший — это уже тебе решать. Но я не уйду. Что бы ни случилось.       Алекс слушала его, и каждое слово отдавалось в ее сердце глухим, теплым эхом. «Не жду ответа». «Просто буду рядом». «Не уйду». Она чувствовала, как к глазам подступают слезы — те самые, непрошеные, которые всегда старалась сдерживать. Но сейчас они не были признаком слабости. Они были признаком чего-то другого. Облегчения. Благодарности. Теплого чувства, которое так долго отказывалась признавать.       Норт медленно протянула руку и накрыла его ладонь своей. Прикосновение было легким, почти невесомым — просто пальцы, коснувшиеся прохладной кожи. Но Чонгук вздрогнул, словно от электрического разряда, и повернулся к ней. В его глазах, расширенных и полных надежды, отражались звезды.       – Спасибо, – прошептала Алекс. – За то, что сказал. За то, что не побоялся. И за то, что не требуешь ответа.       Она сглотнула ком в горле и добавила еще тише, почти одними губами:       – Но я тоже не хочу терять тебя. Ни как друга. Ни как... кого-то большего. Поэтому давай просто... будем рядом. Вместе. А там — посмотрим, что из этого выйдет.       Чонгук смотрел на нее несколько долгих секунд. А потом его лицо озарилось редкой и искренней улыбкой, которая была драгоценнее любых слов.       — Договорились, принцесса, — сказал он, и в его низком голосе прозвучала теплая хрипотца, которая всегда появлялась, когда говорил искренне. Чон уже собирался отвести взгляд, но в его глазах вдруг зажегся знакомый озорной огонек. — Но я могу расценивать это как признание?       Ухмылка, появившаяся на его губах, была — нахальной, невыносимой, до зубовного скрежета знакомой. Бровь чуть приподнялась, а в глазах заплясали бесы, которых она так хорошо изучила за последние недели.       — Чон Чонгук, — процедила Норт, и ее голос дрогнул где-то между смехом и искренним возмущением, — я тебя когда-нибудь прихлопну. Честное слово. Вот прямо здесь, на этом крыльце, и никто не найдет твое тело.       Он рассмеялся — легко, свободно, запрокинув голову, — и этот смех разнесся по тихому двору, отражаясь от старых деревьев. И в этом смехе было столько жизни, столько тепла, что Алекс вдруг почувствовала, как внутри нее что-то ломается — не плохое, не болезненное, а то, что она так долго строила вокруг себя. Стена. Броня. Защита. Все, чем отгораживалась от мира, от чувств, от него.       И прежде чем она успела подумать, прежде чем успела остановить себя, ее рука взметнулась вверх. Пальцы сомкнулись на воротнике его футболки — грубо, решительно, — и резко, одним движением притянула его к себе.       Чонгук опешил. Настолько сильно, что замер — буквально окаменел на несколько бесконечно долгих секунд. Его глаза, расширенные от удивления, встретились с ее глазами, и в них промелькнуло все: шок, неверие, вспышка чего-то горячего и глубокого. Парень не ожидал. Он, который всегда все контролировал, был на шаг впереди, — совершенно, абсолютно не ожидал.       А потом Норт поцеловала его.       Это был не нежный, робкий поцелуй — не тот, что бывает в романтических фильмах под звездами. Это был поцелуй-вызов. Поцелуй-ответ. В нем смешалось все: ее раздражение на его вечные подколки, благодарность за его поддержку, страх перед будущим и решимость жить сейчас, в этом моменте, не откладывая на потом.       Губы их встретились, и мир вокруг словно исчез. Не было больше ни холодного осеннего ветра, ни далекого лая собак, ни шума деревьев. Только он – только она. Это прикосновение — горячее, настоящее, стирающее все границы.       Чонгук вышел из оцепенения резко, как от удара. Его руки, до этого безвольно висели вдоль тела, взметнулись вверх. Одна легла на ее затылок, зарываясь пальцами в распущенные волосы, другая — на талию, притягивая ее ближе, так, что между ними не осталось ни сантиметра пространства. Чон ответил на поцелуй с той же силой, с той же страстью — словно все, что он держал в себе все эти недели, наконец вырвалось наружу.       Когда они наконец отстранились — оба запыхавшиеся, с горящими глазами и бешено колотящимися сердцами, — на крыльце повисла тишина. Такая звонкая, такая наполненная, что, казалось, ее можно потрогать руками.       Чонгук медленно, поднес пальцы к своим губам. Затем посмотрел на Алекс — растрепанную, раскрасневшуюся, с горящими глазами, — и на его лице медленно, как рассвет, расцвела улыбка. Не нахальная. Не насмешливая. А та самая — искренняя, которую она видела всего несколько раз за все время их знакомства.       — Знаешь, принцесса, — прошептал Чонгук, и голос его прозвучал хрипло, но в нем слышалось столько нежности, сколько она никогда не слышала раньше, — если это твой способ меня прихлопнуть, то я полностью «за». Можешь прихлопывать меня так хоть каждый день.       Алекс фыркнула, но губы ее предательски дрогнули в улыбке.       — Заткнись, Чон, — сказала она беззлобно.        — Как скажешь, — ответил он и, все еще улыбаясь, снова притянул ее к себе.       Они еще долго сидели на крыльце, не в силах разорвать объятия. Холодный осенний ветер уже не ощущался — между ними было слишком тепло. Чонгук уткнулся носом в ее волосы, вдыхая едва уловимый запах шампуня и чего-то еще, что принадлежало только ей, а Алекс прижималась щекой к его плечу, чувствуя, как мерно и спокойно бьется его сердце. Молчание между ними больше не было напряженным — оно было наполненным, словно все, что нужно было сказать, уже сказано, а все, что осталось, можно выразить без слов.       — Знаешь, — прошептала девушка наконец, не поднимая головы, — я никогда не думала, что это случится вот так. На старом крыльце, посреди ночи, когда где-то там бродит убийца, а у нас на столе лежат книги о ритуальных жертвоприношениях. Чонгук тихо усмехнулся, и Алекс почувствовала, как его грудь дрогнула от смеха.       — Романтика, да? — сказал он. — Никаких тебе свечей, никаких ужинов при свечах. Только старые ступеньки, сигаретный дым и пачка газетных вырезок в доме. Я прямо-таки принц из сказки.       Алекс отстранилась, чтобы посмотреть на него. Его лицо было так близко, что могла разглядеть каждую ресницу, каждую крохотную родинку на скуле, которую раньше не замечала.       — Ты не принц, — сказала она тихо. — Принцы скучные. А ты... настоящий.       Чонгук ничего не ответил, только сжал ее руку крепче и снова притянул к себе. Они сидели под огромным, усыпанным звездами небом, и где-то вдалеке, за темными силуэтами деревьев, поднимался тонкий серп луны.       Дверь за их спинами снова скрипнула, и на пороге показалась Кайли. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но замерла, увидев сестру в объятиях Чонгука. Несколько секунд просто смотрела, а потом на ее лице медленно, как восход солнца, расцвела улыбка — теплая, понимающая, чуть лукавая.       — Я, конечно, не хочу вам мешать, — сказала старшая Норт, и в голосе слышался с трудом сдерживаемый смех, — но вы тут совсем замерзнете. И чай уже действительно остыл. Я заварила новую порцию. И еще там Чимин нашел что-то интересное в книге про фольклор. Говорит, это важно.       Алекс и Чонгук переглянулись и нехотя, медленно разомкнули объятия. Поднимаясь, Чонгук подал ей руку — и она приняла ее без колебаний.       — Идем, — сказал он. — Похоже, ночь открытий продолжается.       — У нас, кажется, они вообще никогда не заканчиваются, — улыбнулась Алекс, но в этой улыбке больше не было ни усталости, ни тревоги. Только тепло. Только готовность встретить все, что ждет впереди.       Кайли, придерживая дверь, пропустила их внутрь и тихо, так, чтобы слышала только Алекс, шепнула:       — Я же тебе говорила.       Алекс закатила глаза, но ничего не ответила. Просто сжала руку Чонгука чуть крепче и вошла в дом.       В гостиной их действительно ждали. Чимин сидел за журнальным столиком, низко склонившись над книгой в потрепанном переплете — той самой, что Алекс принесла из библиотеки. Его брови были сосредоточенно сведены к переносице, а палец скользил по пожелтевшей странице, останавливаясь на отдельных строках. Рядом с ним стояла пустая чашка из-под чая — он был так увлечен, что, кажется, забыл про нее. Тэхен сидел на диване с другой книгой на коленях и что-то быстро записывал в блокнот, то и дело отбрасывая волосы со лба.       Когда дверь за Алекс и Чонгуком закрылась, Чимин поднял голову и окинул их быстрым, оценивающим взглядом. Он заметил и то, как близко они стояли друг к другу, и то, как Чонгук все еще не выпускал руку Алекс из своей, и то, как раскраснелись их щеки после долгого пребывания на холоде. Но Пак был достаточно тактичен, чтобы ничего не сказать. Только едва заметная, понимающая улыбка промелькнула в уголках его губ, прежде чем он снова стал серьезным.       — Вы как раз вовремя, — сказал он, отрываясь от книги. — Кажется, я нашел то, что может пролить свет на нашу историю с лагерем. И это… довольно жутко.       Алекс и Чонгук опустились на диван. Кайли, прошелестев юбкой, принесла две дымящиеся чашки и поставила их перед ними, а сама устроилась рядом с Чимином, заглядывая в книгу через его плечо. От нее пахло мятой и мелиссой, и этот запах смешивался с ароматом старой бумаги.       — В той акустической записи, — начал Чимин, — говорилось о дочери директора. О той, что пела песни у холма. Но здесь, в книге, есть целая глава, посвященная не только ей, но и всей семье Харрис.       Он развернул книгу так, чтобы все могли видеть. На пожелтевшей странице был изображен тот самый символ, что они видели раньше, — круг с тремя изогнутыми линиями внутри, — а под ним шел плотный текст, написанный убористым, выцветшим шрифтом.       — Семья Харрис, — прочитал Чимин вслух, — обосновалась в этих краях задолго до основания города Фримонт. Согласно местным преданиям, они были хранителями старого культа, существовавшего здесь еще до прихода первых поселенцев. Культа, связанного с землей, лесом и шахтой. Считалось, что члены этой семьи обладают особой силой — способностью «слышать» землю и «говорить» с духами. Но сила эта, как гласит легенда, требовала подношений.       — Подношений? — переспросила Кайли, и ее голос дрогнул. — Ты имеешь в виду…       — Жертв, — тихо подтвердил Чимин. — Человеческих жертв. Книга говорит, что в старые времена, когда случался неурожай или мор, жители обращались к Харрисам. И те «успокаивали» духов. Ритуалы проводились возле старой шахты — той самой, которую потом замуровали. Прямо на том каменном алтаре, который снесли при строительстве лагеря.       В гостиной повисла тишина. Потрескивание дров в камине казалось сейчас единственным звуком во всем мире. Алекс сидела, вцепившись пальцами в горячую чашку, и почувствовала, как холодок пробегает по спине, несмотря на тепло очага.       — Но это еще не все, — продолжил Чимин и перевернул страницу. — Здесь говорится, что культ не исчез. Он просто… адаптировался. Когда шахту замуровали, а алтарь снесли, Харрисы не перестали практиковать. Они просто нашли новое место. И новый способ. Автор книги, который собирал эти легенды в пятидесятых годах, пишет, что слышал от местных жителей о странных собраниях в лесу. О людях в капюшонах, которые приходили туда по ночам. И о том, что после каждого такого собрания в округе кто-то пропадал.       — Значит, это не прекратилось, — прошептала Алекс. — Даже после закрытия лагеря. Даже после смерти директора. Культ продолжается.       — И мы даже не знаем, жив ли директор, — добавил Чонгук, и его низкий голос прозвучал мрачно. — Может, он давно мертв, а культ возглавляет его дочь. Или сын. Или кто-то еще из семьи. Но то, что это до сих пор происходит — факт. Потому что Сэнди убили точно так же, как тех вожатых в лагере. И ту девушку во Фримонте. Один почерк. Одна схема. Один… ритуал.       — Но почему здесь? — спросила Кайли, и в голосе звенело отчаяние. — Почему сейчас? Почему в нашем городе?       — Может быть, потому что здесь что-то есть, — тихо ответила Алекс. Она подняла глаза на друзей, и в них горел тот самый, холодный огонь понимания. — Что-то, что связано с шахтой, с алтарем, с землей. Может быть, то самое «место силы», о котором говорилось в легендах, находится не только во Фримонте. Может быть, таких мест несколько. И наш город — одно из них.       — Тогда нам нужно узнать больше о семье Харрис, — твердо сказал Чонгук. — Где они сейчас, кто из них жив, кто мог продолжать культ. И главное — как они связаны с убийствами.       — Я завтра же пойду в библиотеку, — кивнула Алекс. — Поищу в архивах все, что связано с фамилией Харрис. Может быть, найду списки жителей, данные переписи, что-то, что укажет на их местонахождение.       — А я попробую найти информацию через отца, — добавил Тэхен. — Если Харрисы когда-либо попадали в поле зрения полиции, он может знать. Или может узнать.       — А мы с Кайли, — сказал Чимин, — еще раз изучим книги. Может быть, там есть что-то, что мы пропустили. Какая-то деталь, имя, название. Чонгук кивнул и откинулся на спинку дивана.       — Значит, решено. Завтра с утра — снова за работу. А сейчас…       Он посмотрел на Алекс и чуть улыбнулся.       — Сейчас, кажется, нам всем не помешает немного поспать. Все согласились. Свечи были потушены, книги аккуратно сложены на столе. И когда дом погрузился в темноту и тишину, каждый из них, засыпая, думал об одном и том же: что где-то там, в темноте, прячется враг. Древний, опасный, скрывающийся за маской легенд и ритуалов. Но теперь они знали его имя. И они не собирались останавливаться.

***

      Раннее утро прокралось в дом тихо, почти незаметно. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, и его первые, еще робкие лучи окрасили кухню в мягкие золотисто-розовые тона. За окном, на ветках старого дуба, пересвистывались проснувшиеся птицы, и их незамысловатая трель была единственным звуком, нарушающим утреннюю тишину. В доме пахло вчерашним вишневым пирогом, травами из остывшего чая и едва уловимым ароматом кофе.       Алекс стояла у кухонной тумбы, заваривая кофе в термос. Ее движения были медленными, почти машинальными: насыпать зерна, залить кипятком, закрыть крышку. Горячий пар поднимался над горлышком термоса, и в этом паре кружились крохотные пылинки, подсвеченные утренним солнцем. Она чувствовала легкую, приятную усталость после вчерашнего — они легли далеко за полночь, но уснуть смогли не сразу. Слишком много всего произошло. Слишком много было сказано.       Кайли сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и задумчиво ковыряла вилкой вчерашний кусок вишневого пирога. Ее волосы были небрежно собраны в пучок, из которого выбилось несколько прядей, а на плечи был накинут теплый вязаный плед. Она выглядела сонной, но в глазах уже горел тот самый, хорошо знакомый Алекс огонек любопытства. Тот самый, который означал, что разговора о вчерашнем вечере избежать не удастся.       — Так что у вас с Чонгуком? — спросила старшая Норт, и голос, хоть и прозвучал негромко, был полон того самого, сестринского ехидства, смешанного с искренним интересом. Она воспользовалась моментом, пока они были наедине.       Алекс вздохнула. Девушка знала, что этот вопрос прозвучит. Знала с того самого момента, как они с Чонгуком вернулись с крыльца, не в силах скрыть ни раскрасневшихся щек, ни смущенных улыбок. Она покосилась на сестру краем глаза, продолжая закручивать крышку термоса, и почувствовала, как к щекам снова приливает предательское тепло.       — Ну... — протянула Алекс, и голос прозвучал смущенно, почти растерянно. Она поставила термос на столешницу и почесала затылок — жест, который всегда выдавал ее волнение. — Вчера у нас выдался такой... откровенный разговор. На крыльце. Мы говорили о доме, о семье... о нем, обо мне. И... — она сделала короткую паузу, собираясь с духом, — ...я его поцеловала.       — Ты что?! — Кайли поперхнулась чаем и закашлялась. Глаза расширились до размеров блюдец, а рука с вилкой замерла на полпути ко рту. Она явно ожидала услышать что-то другое — может быть, признание в симпатии, может, неловкое объяснение, — но не это. Старшая Норт закашлялась еще сильнее, прижав салфетку к губам, и на лице отразилась такая смесь удивления и восторга, что Алекс невольно улыбнулась.       — Ну ты и... смелая, — выдохнула Кайли наконец, отдышавшись. Она покачала головой и широко, по-настоящему тепло улыбнулась. — Честно, Алекс, я от тебя такого не ожидала. Ты, которая всегда все просчитывает на десять шагов вперед, которая никогда не действует импульсивно, — и вдруг поцеловала парня на крыльце, как в каком-то романе. Браво.       — Спасибо, — буркнула Алекс, и щеки залил румянец, который она безуспешно пыталась скрыть.        — А что Чон? — продолжила Кайли и подалась вперед, поставив локти на стол и подперев подбородок ладонями. В глазах горел самый настоящий, девичий интерес. — Как он отреагировал? Что сказал?       Алекс снова вздохнула и на мгновение прикрыла глаза. Перед внутренним взором промелькнула вчерашняя сцена: его ошеломленное лицо, расширенные глаза, руки, которые сначала замерли, а потом притянули ближе. Девушка почувствовала, как сердце снова забилось быстрее.       — Он... ответил, — сказала она тихо. — Сначала опешил, замер на несколько секунд, а потом... ответил. А еще признался, что я ему симпатична. И достаточно давно.       Кайли прижала ладонь к сердцу и драматично вздохнула, но глаза сияли.       — Это же прекрасно! Взаимный поцелуй — это уже серьезный шаг. Это же не просто так. Вы оба…       — Я не знаю, — честно призналась Алекс и взяла термос в руки, просто чтобы чем-то их занять. Пальцы нервно поглаживали теплый металл. — Не думаю, что за все эти двадцать лет у него не было отношений. Или интрижек. Или поцелуев без обязательств. Чонгук — он красивый, обаятельный, девушки на него вешаются. Ты видела, как на него смотрят в университете? Может, для него это... просто момент. Ничего особенного.       Кайли медленно покачала головой. Девушка отставила чашку в сторону, поднялась со стула и подошла к сестре. Ее босые ноги бесшумно ступали по прохладному деревянному полу, а плед волочился за ней, словно шлейф. Она остановилась рядом с Алекс и мягко, по-сестрински положила ладонь на ее плечо.       — Дорогая моя, — проговорила Кайли теплым, почти материнским тоном, — парень, который признается в симпатии и отвечает взаимностью на поцелуй, — это нечто большее, чем просто интрижка. Поверь мне. Я видела достаточно парней, которые не стоят и гроша. Чонгук — не из их числа. Посмотри на него: он впустил нас в свой дом. Рисковал собой ради нас. Сидит с нами ночами, роется в архивах, защищает тебя перед шерифом. И вчера открылся тебе. Это не поведение ловеласа, Алекс. Это поведение человека, которому не все равно.       Алекс молчала, глядя в одну точку на полу. В голове крутились обрывки вчерашнего разговора: «Это не шутка, принцесса», «Я не уйду, что бы ни случилось».       — Вы же не спали, верно? — осторожно спросила Кайли.       — Нет, ты что, — буркнула Алекс и отдернула плечо, но без настоящего раздражения. — Просто поцеловались. На крыльце. А потом еще немного посидели. И все.       — Ну вот видишь, — улыбнулась Кайли. — Это не просто интрижка. Это что-то важное. Для вас обоих.       Алекс наконец подняла глаза на сестру и встретилась с ее теплым, понимающим взглядом.       — В общем, я не знаю, — сказала она тихо. — Спрашивать напрямую... неловко. Что я должна сказать? «Эй, Чонгук, мы теперь пара или как?» Это звучит глупо.       — Может, и глупо, — пожала плечами Кайли, — но иногда глупые вопросы — самые правильные. Не торопи его. Не торопи себя. Вы вчера сделали огромный шаг. Дайте себе время привыкнуть. Но не закрывайся от него, ладно? Он хороший. Я это вижу.       Алекс слабо улыбнулась и кивнула. На душе стало чуть легче. Сестра, как всегда, нашла нужные слова.       – Спасибо, – улыбнулась она, чувствуя, как тепло от слов сестры разливается по груди. Она сделала глоток кофе и вдруг прищурилась, глядя на Кайли. В ее глазах зажегся хорошо знакомый старшей сестре огонек любопытства. – А у вас с Чимином что?       Кайли, которая как раз потянулась за чашкой с остывшим чаем, на мгновение замерла. А потом на ее лице медленно, как восход солнца, расцвела улыбка. Счастливая. Светлая. Немного застенчивая.       – Ой, я же тебе не рассказывала! – усмехнулась старшая Норт, хлопая себя ладонью по лбу. Она поставила чашку обратно на стол и оперлась локтями о столешницу, подаваясь ближе к сестре. – Мы начали встречаться. Официально. Он предложил мне быть его девушкой на вечеринке у Эндрю, когда мы гуляли в саду. Помнишь, вы нас искали? Вот именно тогда, под гирляндами, среди этих дурацких розовых кустов, которые Эндрю так старательно рассаживал... – девушка мечтательно вздохнула, – ...Чимин вдруг стал серьезным, взял меня за руку и сказал, что я самая удивительная девушка, которую он когда-либо встречал. И что он не хочет терять ни минуты. Представляешь? Наш Чимин, который вечно шутит и делает вид, что ему все равно, вдруг оказался таким романтиком.       Кайли замолчала, и на губах заиграла глупая и счастливая улыбка, которая бывает только у влюбленных. Потом вдруг спохватилась и виновато посмотрела на сестру.       – Из-за всей этой суматохи – погоня, шериф, расследование – я совсем забыла тебе рассказать. Прости. Все случилось так быстро, а потом мы вернулись, и начался этот кошмар. В общем, вылетело из головы. Но да – мы вместе.       – Правда? – глаза Алекс расширились, и она поставила термос на столешницу. Улыбка, которая расцвела на ее лице, была одной из самых искренних за последние недели. – Кайли, это же потрясающе! Я так рада за вас! За тебя! За него! За вас обоих!       Она шагнула вперед и крепко, по-настоящему крепко обняла сестру. Кайли ответила тем же, и на мгновение они замерли – две сестры, два родных человека, которые за последние недели прошли через такое, что другим и не снилось, но все равно нашли в себе силы для счастья. От Кайли пахло чаем с бергамотом, вишневым пирогом и тем самым, родным, домашним теплом, которое Алекс так ценила.       – Видать, твой гарем распался? – прошептала Алекс, отстраняясь и лукаво глядя на сестру. В ее глазах появились озорные искры.       Кайли расхохоталась – легко, звонко, запрокинув голову.       – Зачем мне гарем, когда есть такой мужчина? – пропела она, театрально прижимая руку к сердцу и закатывая глаза к потолку. – Серьезно, Алекс, я никогда не встречала никого похожего на него. Он спокойный, когда я паникую. Он веселит, когда мне грустно. Он смотрит на меня так, будто я – самое ценное, что у него есть. И с ним мне не нужно притворяться. Понимаешь? Совсем.       – Тоже верно, – усмехнулась Алекс, и в глазах промелькнуло тепло. – Чимин – хороший. Он заслуживает тебя. А ты – его.       В этот момент в дверь громко постучали. Стук был энергичным, но не тревожным – скорее, бодрым. Кайли бросила на сестру короткий, удивленный взгляд и, все еще улыбаясь, направилась к двери. Ее плед волочился по полу, а босые ноги бесшумно ступали по деревянным доскам.       Она открыла дверь и замерла. На пороге стоял Чимин. Его волосы были слегка взъерошены, но глаза сияли той самой, мягкой теплотой, которую Кайли так полюбила. В руках он держал две большие чашки с горячим кофе из пекарни, которая находилась на углу их улицы, а от него самого пахло свежестью и утренним ветром. За его спиной солнце уже поднялось выше, очерчивая его фигуру золотистым сиянием, и в этом свете он казался почти нереальным – словно сошел со страниц того самого романа, о котором Кайли шутила утром.       – Доброе утро, – сказал он, и его голос прозвучал чуть хрипловатым со сна, но в нем слышалась особенная интонация, которую он приберегал только для нее. – Решил не ждать, пока все проснутся, и сходить за нормальным кофе. Тот, что мы варим дома, не идет ни в какое сравнение с пекарней миссис Лин. – Он протянул одну чашку Кайли и добавил тише, так, чтобы слышала только она: – И хотел увидеть тебя первой.       Кайли приняла чашку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись – легкое, почти невесомое касание, от которого по ее руке пробежало знакомое тепло. Она опустила глаза, чувствуя, как к щекам приливает румянец, и вдруг поняла, что улыбается – той самой глупой, счастливой улыбкой, которую так хорошо знала Алекс.       Младшая Норт, наблюдавшая эту сцену из кухни, прислонилась плечом к дверному косяку и скрестила руки на груди. На лице играла легкая, понимающая улыбка. Она перевела взгляд с Кайли на Чимина, потом обратно на сестру, и та, поймав ее взгляд, едва заметно кивнула – мол, «да, это именно то, что ты думаешь». Алекс, не в силах сдержать смешок, отвернулась к окну. Утренний город, залитый мягким золотистым светом, только начинал просыпаться. По пустой улице лениво прогуливался одинокий прохожий с собакой, где-то вдалеке проехала машина, а на проводах, покачиваясь, сидела стайка воробьев. В этом мирном, почти идиллическом пейзаже было что-то успокаивающее — словно весь мир замер в ожидании чего-то хорошего. За окном на ветке старого дуба все еще пересвистывались птицы, и их незамысловатая трель смешивалась с тихим разговором Кайли и Чимина, доносившимся из прихожей.       Алекс допила последний глоток кофе, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, прогоняя остатки утренней сонливости. Она решительно завинтила крышку термоса — того самого, который заваривала с особой тщательностью, словно ритуал, — и положила его в сумку. Затем накинула лямку на плечо, поправила волосы, которые сегодня собрала в привычный высокий хвост, и вышла из кухни. Ее шаги были легкими и уверенными, а в душе царило то самое, собранное спокойствие, которое всегда появлялось перед началом важной работы.       Проходя через прихожую, девушка кинула взгляд на Чимина, который стоял у двери.       — Привет, — поздоровалась младшая Норт, и ее голос прозвучал бодро, но негромко — остальные еще спали.       — Доброе утро, Алекс, — улыбнулся Чимин, и его глаза, обычно такие невозмутимые, сегодня сияли особенно тепло. — Ты идешь в библиотеку? Так рано? Она же открывается только через полчаса.       — Да, хочу пойти пораньше, чтобы успеть все найти, пока там нет толпы, — ответила девушка, присаживаясь на скамейку в прихожей и натягивая свои черные массивные ботинки на толстой подошве. Шнурки затянулись с привычным, почти машинальным усилием — туго, надежно, как она любила. — Чем раньше начну, тем больше успею. Чонгука дожидаться не буду — он вчера лег позже всех, пусть поспит. Как проснется, скажите, что я уже там. Пусть не волнуется.       — Хорошо, — кивнула Кайли, подходя ближе. Она все еще держала в руках чашку, которую принес Чимин, и от нее исходил тонкий аромат кофе. Старшая Норт посмотрела на сестру долгим, полным заботы взглядом, и в ее глазах промелькнула тень тревоги. — Будь осторожна, ладно? Держи телефон при себе. Если что — сразу звони. Мы все на связи.       — Конечно, — бодро улыбнулась младшая Норт и поднялась, поправив сумку на плече. Она понимала беспокойство сестры — после всего, что случилось, осторожность стала не просто привычкой, а необходимостью. Но Алекс не хотела, чтобы страх управлял ее жизнью. Она хотела действовать. Искать. Находить ответы. — Все будет хорошо. Это же просто библиотека.       Там миссис Грейнджер, книги, тишина. Что может случиться? Она схватила с вешалки свою любимую черную куртку, накинула ее на плечи и, махнув рукой на прощание, вышла из дома. Дверь закрылась с тихим, деликатным щелчком, отрезая от тепла и уюта.       Улица встретила ее прохладой и запахом мокрых листьев. Алекс на мгновение замерла на крыльце, вдыхая полной грудью, и вдруг почувствовала странное, почти забытое чувство — предвкушение. 

***

      Утро было удивительно ярким и прозрачным. Солнце поднялось уже достаточно высоко, заливая улицы мягким, золотистым светом, а воздух был таким чистым и прохладным, что каждый вдох ощущался как глоток родниковой воды. Осенние листья, еще не до конца облетевшие с деревьев, трепетали на ветру, и их тихое шуршание смешивалось с отдаленным гулом просыпающегося города. В такое утро просто невозможно было сидеть в душной машине — хотелось идти пешком, вдыхать этот воздух, чувствовать, как ветер касается лица.       Алекс шла по тротуару быстрым, уверенным шагом. Термос с кофе приятно оттягивал сумку, а мысли ее уже были в библиотеке — среди старых газет, пыльных архивов и бесконечных стеллажей, которые, возможно, хранили ответы на их вопросы. Она прикидывала, с чего начать поиски: сначала подшивки за 1970 год, потом списки сотрудников лагеря, а затем — все, что связано с фамилией Харрис. День обещал быть долгим, но плодотворным.       Чтобы сократить путь, она свернула в переулок — узкий, темный, зажатый между двумя старыми кирпичными зданиями. Здесь солнце почти не проникало, и воздух был заметно холоднее. Пахло сыростью, старой штукатуркой и немного — мусорными баками, выстроившимися вдоль стены. Но Алекс не боялась — она ходила этим путем уже не раз, и никогда ничего не случалось.       И тут она увидела кота. Черный, пушистый, с белым пятнышком на груди, он спал, свернувшись калачиком, прямо возле одного из мусорных баков. Его бока мерно вздымались и опускались, а кончик хвоста едва заметно подрагивал во сне. Алекс невольно улыбнулась — в этом коте, беззаботно спящем посреди переулка, было что-то удивительно мирное. Девушка осторожно, стараясь не шуметь, подошла ближе и присела на корточки. Протянула руку и мягко, кончиками пальцев провела по пушистой шерстке. Кот тут же проснулся, дернул ухом и, вместо того чтобы испугаться, потянулся навстречу — выгнул спину, замурлыкал, словно маленький моторчик, и стал тереться головой о ее ладонь.       — Ты такой хорошенький, — прошептала Норт, и улыбка стала шире. Она почесала кота за ухом, и тот довольно зажмурился, подставляя голову под пальцы. На мгновение Алекс забыла обо всем: о расследовании, о ритуалах, о страхе. Был только этот кот, этот момент, это тихое мурлыканье.       А потом позади нее раздались шаги. Тяжелые. Медленные. Размеренные. Такие шаги не могли принадлежать случайному прохожему — в них слышалась уверенность, сила и что-то еще, от чего у Алекс волосы на затылке встали дыбом. Кот резко насторожился, перестал мурлыкать и навострил уши. Девушка обернулась.       Ее глаза расширились. Сердце, только что бившееся спокойно и ровно, замерло на мгновение, а потом рухнуло куда-то вниз и заколотилось с бешеной скоростью. Кровь отлила от лица.       Напротив нее стоял Уилл Ферген. Он выглядел именно так, как представляла его по старым газетным вырезкам и рассказам отца, — высокий, широкоплечий, в дорогом темно-сером пальто, которое сидело на нем с той особенной, небрежной элегантностью, какая бывает только у очень богатых и опасных людей. Его волосы, тронутые сединой, были зачесаны назад, открывая высокий лоб и холодные, глаза, которые смотрели на нее с насмешливым, почти отеческим интересом. За его спиной, словно тени, высились двое помощников — те самые, что стояли на балконе отеля в тот вечер. Один — молодой, с взъерошенными волосами, второй — постарше, с тяжелой челюстью и пустыми, ничего не выражающими глазами.       — Ну здравствуй, моя юная Норт, — произнес Ферген, и его голос — низкий, вкрадчивый, с легкой хрипотцой — прозвучал в тишине переулка как раскат грома.       Алекс резко встала на ноги. Движение было инстинктивным — она развернулась к нему всем телом, заслоняя собой пустой переулок за спиной. Кот, испуганный ее резким движением, жалобно мяукнул и метнулся за мусорный бак, исчезнув в темноте.        — Мистер Ферген, — прошептала Алекс, и голос прозвучал тихо, но твердо. Она не покажет ему свой страх. Не доставит такого удовольствия. Хотя внутри все дрожало от ужаса. — Что вам нужно?       — Какая ты невежливая, — склонил он голову набок, делая шаг вперед. Его губы изогнулись в снисходительной улыбке, но глаза оставались холодными, как лед. — Неужели твой отец не научил тебя манерам здороваться со старшими? Впрочем, о чем это я — твой отец всегда был занят только собой. Плохое воспитание, мисс Норт. Очень плохое.       Он произнес это почти ласково, но в его голосе слышалась такая откровенная угроза, что у Алекс по спине пробежал холодок. Она почувствовала, как внутри закипает злость — не только на него, но и на себя за свой страх.       — Что вам нужно? — повторила девушка снова, и на этот раз голос прозвучал громче, грубее, в нем прорезалась та самая, стальная нотка. Она вскинула подбородок и посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.       Ферген смотрел на нее несколько долгих секунд, и в его холодных глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. Затем он усмехнулся — на этот раз шире, искреннее, — и сделал еще один шаг. Теперь между ними было всего несколько метров.       — Мне нужна ты, — сказал Уилл просто, словно речь шла о каком-то пустяке. — Только и всего. Твоя сестра не так важна — она не знает и половины того, что знаешь. А ты... ты любопытная. Роющаяся в архивах, изучающая старые газеты, задающая вопросы. Маленькая Алекс, которая думает, что сможет раскрыть то, что скрывали десятилетиями. — Он склонил голову к плечу и добавил с почти отеческой теплотой, от которой у нее кровь застыла в жилах: — Ты даже не представляешь, во что ввязалась, дитя. Но я здесь именно поэтому.        Алекс стояла, не шевелясь, выдерживая ледяной взгляд Уилла Фергена. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучало так громко, что почти не слышала собственных мыслей. Но даже сквозь этот оглушительный пульс она не переставала думать. Не собиралась сдаваться.       Краем глаза Норт покосилась назад, оценивая обстановку. Переулок был узким, зажатым между двумя глухими кирпичными стенами. Путь вперед перегорожен самим Фергеном и первым помощником — молодым, с взъерошенными волосами и цепким взглядом, который стоял чуть позади босса. Значит, единственный путь к отступлению — назад. Там открытая улица, люди, солнечный свет. Если бы только добраться до угла...       Она развернулась, готовая бежать, и замерла. Ее сердце рухнуло в пятки. Второй помощник — тот самый, с тяжелой челюстью и пустыми глазами, — стоял прямо за спиной, перегородив проход. Он возник словно из ниоткуда: пока все ее внимание было приковано к Уиллу и его вкрадчивому голосу, пока слушала его насмешливые речи, эти двое бесшумно окружили ее. Как волки, загоняющие добычу. Алекс даже не заметила, как это произошло. Ни единого шороха. Ни единого скрипа гравия под ногами. Стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на нее сверху вниз с тем самым, ничего не выражающим взглядом, от которого у нее по спине пробежал ледяной холод.       — Черт, — выругалась Норт сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает смесь ярости и отчаяния.       — Тебе некуда бежать, — раздался за спиной голос Уилла. Мягкий, почти ласковый, с той самой, обманчивой теплотой, от которой кровь стыла в жилах. — Тебе лучше добровольно поехать со мной. Обещаю, если ты не будешь сопротивляться, тебе не причинят вреда. Я не варвар, маленькая Норт. Я умею быть джентльменом. Когда хочу.       Алекс медленно повернулась к нему лицом. В глазах, расширенных и горящих, промелькнула вспышка ярости — той самой, чистой, незамутненной ярости, которая заставляет забыть о страхе.       — Ты, старый придурок, думаешь, я соглашусь поехать с тобой?! — выкрикнула она, и голос, звонкий и презрительный, разнесся эхом по переулку. — Размечтался!       Норт не дала ему времени на ответ. Резко, одним движением, развернулась и бросилась прямо на второго помощника, который стоял, загородив ей путь. На ходу ее рука нырнула в карман куртки и сомкнулась на холодном металлическом цилиндре. Перцовый баллончик. Маленький, почти незаметный, который она всегда носила с собой — привычка, оставшаяся с тех времен, когда отец настоял, чтобы дочери умели за себя постоять. Тогда она думала, что это паранойя. Теперь — благословляла его предусмотрительность.       Помощник, явно не ожидавший от хрупкой девушки такой прыти, двинулся ей навстречу, расставив руки. Но было поздно. Палец Алекс уже вдавил кнопку, и струя едкой, обжигающей жидкости ударила ему прямо в лицо. Он вскрикнул — грубо, сдавленно, — и резко остановился, зажимая глаза ладонями. Его тело согнулось пополам, плечи затряслись от кашля, а из груди вырвался хриплый, полный боли стон. Проход был свободен.       Алекс не стала ждать. Она рванула вперед, перепрыгивая через валяющийся у стены пустой ящик. Сердце колотилось как бешеное, адреналин кипел в крови, заглушая все: страх, усталость, холод. Только одно билось в висках: «Беги. Беги. Беги».       Но как только она выбежала из переулка на открытое пространство, ее встретил первый помощник. Тот самый, молодой, с взъерошенными волосами и цепким взглядом. Он стоял прямо перед ней, широко расставив ноги, словно ждал именно этого момента. В руке у него тускло блеснул пистолет.       Алекс не успела ничего сделать. Ни затормозить, ни увернуться, ни вскинуть руку с баллончиком. Тяжелая рукоять пистолета, зажатая в его ладони, описала короткую, сокрушительную дугу и обрушилась прямо в ее висок.       Боль вспыхнула ослепительно, белой вспышкой, которая разорвала реальность на миллион осколков. Звуки исчезли — мир погрузился в ватную, глухую тишину. Небо над головой качнулось и поплыло, теряя очертания. Ноги подкосились, и Алекс рухнула на холодный асфальт, словно марионетка, у которой обрезали все нити разом. Перцовый баллончик выпал из ослабевших пальцев и покатился по мостовой — звонко, как детская игрушка, — описывая неровную дугу, пока не остановился, уткнувшись в носок дорогого ботинка.       Уилл Ферген наступил на него ногой. Раздался тихий хруст пластика, и баллончик перестал существовать — так же легко, как и ее надежда на побег.       Мужчина медленно, почти лениво подошел к распростертой на земле девушке. Его шаги звучали глухо и размеренно, словно удары метронома, отсчитывающего последние секунды ее свободы. Он присел на корточки, и полы его длинного пальто коснулись грязного асфальта. Склонив голову к плечу, он смотрел на нее сверху вниз, и в его холодных глазах не было ни злости, ни торжества. Только досада. Легкая, почти отеческая досада.       — Ты слишком проблемная, — фыркнул Уилл, разглядывая бледное, неподвижное лицо. — Вся в отца. Тот тоже никогда не умел сдаваться красиво. Что ж, — он вздохнул и поднялся, бросив короткий взгляд на своих людей, — в машину ее. Аккуратно. Она мне нужна живой. Пока что.