Глава 11

      Прошло два дня с той страшной ночи. Ночи, которая перевернула жизнь всего города. Торренто, еще недавно шумный и праздничный, теперь затих, погрузившись в тревожное, напряженное молчание. Словно весь город разом проснулся от кошмара, который оказался явью.       Журналисты, словно стервятники, слетелись на запах сенсации в ту же ночь, едва по рациям прошла первая волна слухов. Они дежурили у полицейского участка, выставив камеры и микрофоны. Они толпились у въезда в лес, где за желтой лентой оцепления работали криминалисты. Самые дерзкие прорывались к больнице, пытаясь сделать снимки выживших, и караулили на каждом углу. Их голоса, жадные и требовательные, заполонили радиоэфир и газетные полосы. И теперь, спустя двое суток, вся правда выплеснулась наружу. Имена, даты, подробности — все то, что десятилетиями скрывалось во тьме, вдруг стало достоянием общественности. Горожане, еще недавно веселящиеся на ярмарке, с ужасом вчитывались в газетные статьи и вглядывались в списки арестованных, узнавая среди них своих соседей, коллег и знакомых. Атмосфера всеобщего страха и недоверия сковала улицы, и люди теперь избегали смотреть друг другу в глаза, гадая, кто еще мог быть частью этого жуткого культа. Но вместе с ужасом пришло и странное, горькое облегчение: монстр, живший среди них, наконец-то был повержен.       В полицейском участке Торренто царил хаос. Телефоны разрывались от звонков, не умолкая ни на минуту. Перепуганные жители звонили, чтобы сообщить о подозрительных соседях, потребовать защиты или просто узнать, не числится ли их собственная фамилия в списках. Факсы гудели, выплевывая кипы запросов из прокуратуры, судов и правительственных учреждений. Столы, заваленные папками с показаниями, уликами и отчетами, прогибались под их тяжестью. Каждый сантиметр свободного пространства был занят: коробки с вещдоками громоздились в коридорах, а оперативники, сбиваясь с ног, работали круглые сутки, забыв о сне и выходных.       Шериф Ким Намджун, еще вчера лежавший в больничной палате с простреленной ногой, сидел в своем кабинете. Его лицо, серое от усталости, освещал лишь тусклый свет настольной лампы. Он просматривал бесконечные списки задержанных, найденных в тайнике Джозефа Норта, и с каждым новым именем, соскальзывающим с губ, его сердце сжималось все сильнее. Эти люди десятилетиями жили среди них, улыбались, пожимали руки, ходили на выборы. А теперь их имена были навсегда связаны с таким кошмаром, что город, казалось, уже никогда не оправится.       Но самое страшное заключалось в том, что эта сеть раскинулась далеко за пределы их тихого городка. Во Фримонте ситуация оказалась еще хуже. Связи между двумя городами были глубже, чем кто-либо мог предположить: общие счета, общие жертвы, общие ритуалы. Чтобы окончательно уничтожить гидру культа, оба участка теперь были вынуждены работать как единый механизм. Джин постоянно висел на линии, докладывая о десятках задержанных и обысках в старых поместьях. И от осознания, что кошмар, длившийся десятилетиями, наконец-то подходит к концу, Намджун чувствовал, как поверх свинцовой усталости и горечи от потери своих людей в его душе все же разгорается холодный, мрачный огонек профессионального удовлетворения. Правосудие, хоть и запоздалое, настигло их.       В те дни Торренто напоминал большой, натянутый до предела нерв. Жители, еще не оправившись от шока, продолжали с подозрением коситься друг на друга. В булочной люди теперь молча протягивали деньги, избегая лишних разговоров; в церкви по воскресеньям прихожане рассаживались на почтительном расстоянии друг от друга, и в воздухе висело невысказанное, мучительное: «А ты? Ты был с ними?». Улыбки стали осторожными и измученными, а доверчивый смех — редким гостем на этих улочках.       Но в глубине души каждый понимал правду, которую невозможно было отрицать. Газеты с подробными списками арестованных зачитали до дыр. Собственные глаза убеждали их в том, что все, кто состоял в культе, все эти «Хранители» с их жуткими ритуалами и кровавыми обрядами, уже пойманы и сидят по камерам в ожидании суда. Их лица, еще недавно бывшие лицами соседей, коллег и уважаемых граждан, теперь смотрели с первых полос, и от этого знания становилось одновременно и тошнотворно, и немного легче.       Понимание того, что монстр, терроризировавший город, наконец обезврежен, словно бы сняло невидимую удавку с шеи Торренто. Люди все еще боялись. Но теперь это был не липкий, всепроникающий ужас перед неизвестностью, а осторожная, затаенная надежда. Потребуется время — возможно, многие годы, — чтобы залечить эти раны, чтобы соседи снова начали доверять друг другу, а дети перестали бояться темноты. Но самое страшное осталось позади, и в воздухе, несмотря на всю его горечь, впервые за долгое время запахло свободой.       Постепенно город начал готовиться к похоронам. Семьи погибших — те, кто еще несколько дней назад верил, что их дети просто уехали или задержались у друзей, — теперь стояли перед ужасной реальностью. Им возвращали тела. Вернее, то, что от них осталось. Двадцать изуродованных, обезображенных жертв, найденных в шахте, были опознаны по стоматологическим картам, по родинкам, по каким-то крошечным, почти незаметным приметам, которые могли знать только самые близкие. И каждый раз, когда патологоанатом заканчивал свой отчет, в чьем-то доме раздавался крик. Крик матери, потерявшей сына. Крик отца, лишившегося дочери. Крик, который невозможно было заглушить никакими словами утешения.       Им были выписаны моральные компенсации от штата — сухие, казенные бумаги, которые должны были хоть как-то смягчить боль утраты. Но разве могут деньги вернуть ребенка? Разве могут они заменить пустоту, что навсегда поселится в сердце? Чиновники, приехавшие из столицы, говорили правильные, заученные слова о справедливости и поддержке, но семьи погибших смотрели сквозь них — туда, где за окнами муниципалитета уже возводили временный мемориал из цветов и свечей.       Этот траур стал сильным резонансом по всему миру, не только в штате Иллинойс. Газеты по всей стране пестрели заголовками о «культе смерти» в маленьком провинциальном городке. Телевизионщики разбили палаточный лагерь у здания суда, передавая в прямом эфире каждую новую деталь расследования. Из соседних городов, из других штатов, даже из-за океана приходили телеграммы и письма со словами скорби и поддержки. Трагедия Торренто всколыхнула общественность, заставив людей по всей Америке задаваться вопросами: как такое могло произойти? Как долго это скрывалось? И сколько еще подобных культов существует в тени?       Но для самого города это был не просто информационный повод. Это была незаживающая рана. Двадцать молодых жизней, оборванных в угоду чьему-то безумию. Двадцать погребальных процессий, растянувшихся на целую неделю. И каждый день, когда колокола старой церкви отбивали скорбный звон, Торренто замирал в молчании, оплакивая своих детей.

***

      Дом Чонгука, еще недавно напоминавший штаб военных действий, теперь медленно, но верно возвращался к своему привычному, уютному состоянию. Чонгук сидел на диване в гостиной, откинувшись на подушки. Его правая рука была на перевязи, плечо туго перебинтована, но на лице уже не было той восковой бледности, что так пугала Алекс в первые часы после ранения. Медики приезжали еще раз — сменили повязку, проверили, нет ли воспаления, и остались довольны. Он был молод и силен, организм справлялся. Правда, сам Чонгук все еще ворчал, что его «запеленали, как младенца», но в глубине души был благодарен за заботу.       Алекс сидела рядом, поджав под себя ноги и держа в руках книгу, которую даже не пыталась читать. Ее взгляд то и дело скользил по его лицу, по забинтованному плечу, по усталым, но живым глазам. Она все еще не до конца верила, что кошмар закончился. Что больше не нужно бежать, прятаться, бояться за жизнь сестры и друзей. Что можно просто сидеть на диване, слушать потрескивание дров в камине и никуда не спешить.       В гостиную вошла Кайли. Она выглядела гораздо лучше, чем два дня назад: на щеках появился легкий румянец, волосы были аккуратно расчесаны, а на смену разорванному лавандовому платью пришли простые джинсы и теплый кардиган. В руках она держала поднос с дымящимися кружками.       — Чай, — объявила девушка и принялась расставлять кружки на журнальном столике. — Травяной, с мятой. Говорят, успокаивает. Хотя, кажется, мы уже выпили его столько, что он скоро закончится.       — Ничего, завтра сходим в лавку, — отозвался Чимин, который сидел в кресле напротив и лениво перелистывал газету. Он бросил взгляд на заголовки — «Культ в Торренто: подробности», «Арестованы десятки человек», «Город приходит в себя после трагедии», — и отложил ее в сторону. — Хотя, судя по тому, что пишут, журналисты теперь надолго здесь окопаются.       — Пусть пишут, — пожал плечами Тэхен, который сидел на полу у камина и помешивал угли кочергой. Его лицо, освещенное оранжевыми бликами, было задумчивым и спокойным. — Главное, чтобы правду писали. Люди должны знать, что здесь произошло. Может, это поможет предотвратить что-то подобное в других городах.       Чонгук потянулся здоровой рукой за кружкой и сделал осторожный глоток. Поморщился — чай был горячим, — но все равно кивнул.       — Как плечо? — спросила Кайли, присаживаясь на подлокотник кресла, где сидел Чимин.       — Заживает, — ответил Чон. — Врач сказал, шрам останется, но это ерунда. Будет напоминать о том, как я героически спас всех вас.       — Героически? — Алекс приподняла бровь и усмехнулась. — По-моему, это мы тебя спасали, а не наоборот. Ты вообще помнишь, как Ник пытался тебя уложить?       — Смутно, — отмахнулся Чонгук с притворной небрежностью. — Но зато я отлично помню, как ты метнула камень в Альберта. Это было... впечатляюще. Я даже загордился.       — Ладно вам, — перебил Чимин, и на его губах появилась легкая улыбка. — Вы оба герои. И Тэхен герой. И Кайли. Мы все — герои. Просто признаем это и пойдем дальше.       В гостиной повисла легкая, почти уютная тишина. За окном моросил мелкий осенний дождь, капли барабанили по стеклу, но здесь, внутри, было тепло и безопасно. Алекс протянула руку и накрыла ладонь Чонгука своей. Он повернулся к ней и улыбнулся — редкой и искренней улыбкой.       — Знаешь, — тихо сказала она, глядя ему в глаза, — я рада, что мы все здесь. Вместе.       — Я тоже, принцесса, — ответил он. — Я тоже.       – Завтра похороны отца, – вздохнула Алекс и опустила глаза. Ее пальцы, лежавшие на коленях, чуть дрогнули, и она машинально начала теребить край рукава — привычка, оставшаяся с детства, которая всегда проявлялась, когда нервничала. В комнате стало тихо. Даже дождь за окном, казалось, на мгновение затих, прислушиваясь к словам. – Так странно... его больше нет. Я смотрела, как он умирает. Видела, как пули пробили его тело. Я слышала, как он упал. Но... я ничего не испытываю. Ни боли, ни печали, ни гнева. Просто пустоту. Это вообще нормально?       Она подняла глаза на друзей, и в них стояла невыплаканная, глухая тоска — не по отцу, а по тому образу, который она когда-то любила. По тому человеку, которого, как ей теперь казалось, никогда не существовало.       – Может, в памяти остались лишь плохие моменты? – осторожно предположил Тэхен, отставляя кочергу и выпрямляясь. Он повернулся к ней, и в его глазах светилось искреннее сочувствие. – То, что он сделал... вся эта ложь, культ, убийства... это не могло не отразиться на твоем восприятии. Может быть, твой разум просто защищает тебя, блокируя боль, чтобы ты могла двигаться дальше. И тот факт, что он всю жизнь лгал всем, в том числе и вам, как-то влияет на то, как ты его вспоминаешь. Смотришь на него теперь и видишь не отца, а... монстра.       – На самом деле нет, – Алекс покачала головой и слабо, горько усмехнулась. – Я вспоминаю только хорошее. Но его было так мало. – Она замолчала, глядя на огонь в камине, и в глазах заплясали оранжевые отблески, словно там, в глубине, тоже горел какой-то запоздалый, печальный огонь. – До десяти лет отец всегда уделял нам время. Каждой из нас. Он читал мне книги перед сном, помнишь, Кайли? Он катал нас на плечах, водил в парк, покупал мороженое. У него был такой смех... заразительный. Я помню, как он смеялся, когда я впервые попала из его ружья в мишень. Он так гордился мной тогда. Но потом... что-то изменилось. Как раз после смерти дедушки с бабушкой. Он стал холодным, отстраненным, вечно занятым. Исчезал на недели, потом возвращался с пустыми глазами, и я не понимала, почему. Теперь понимаю.       – Я тоже испытываю то же самое, – тихо поддержала ее Кайли. Она сидела, обхватив колени руками и глядя куда-то в пространство. Голос, обычно мягкий и теплый, звучал глухо и отстраненно. – Мне не хочется плакать. Не хочется скорбеть об утрате. И от этого становится еще хуже, понимаешь? Как будто я бесчувственная. Как будто должна что-то чувствовать, но внутри — пустота. Он был нашим отцом. Он подарил нам жизнь. Но он же чуть не отнял ее у меня. Отец был готов принести меня в жертву. А потом спас. И я не знаю, как к этому относиться. Не знаю, хорошим он был или плохим. Просто... не знаю.       В комнате снова воцарилась тишина. Чонгук, сидевший рядом с Алекс, мягко сжал ее ладонь. Он ничего не говорил — просто был рядом, и этого было достаточно. Чимин, не сводя глаз с Кайли, чуть подался вперед и погладил ее по плечу.       – Может, это и есть нормально? – тихо спросил он. – Может, не всегда нужно испытывать что-то определенное. Вы прошли через такое, что другим и не снилось. И то, что вы сейчас чувствуете — или не чувствуете, — это просто ваш способ справляться. Не корите себя за это.       Алекс перевела взгляд на сестру и встретилась с ней глазами. Две сестры, две наследницы разрушенного рода, сидели в старом доме и пытались найти ответы на вопросы, на которые, возможно, не было ответов. Но они были вместе. И это было важнее всего.       – Нужно съездить за продуктами, – вдруг вспомнила Кайли, и голос, прозвучавший в тишине гостиной, был полон будничной деловитости, которая так контрастировала с мрачными темами их недавнего разговора. Она легко поднялась с подлокотника кресла, отряхнула невидимые пылинки с джинсов и обвела взглядом собравшихся. – А то у нас скоро шаром покати. Чай заканчивается, хлеба нет, да и вообще. Нужно пополнить запасы. Кто со мной?       – Давай, пошли, Тэхен, – усмехнулся Чимин, поднимаясь с кресла и потягиваясь так, что хрустнули суставы. Он бросил на Кима веселый, чуть поддразнивающий взгляд.       – А чего я-то сразу? – буркнул Ким, но тут же поднялся с пола, отложил кочергу и подошел к ребятам, всем своим видом изображая возмущение.       – А кого хочешь отправить? Чонгука? – склонил голову набок Пак, и в его глазах заплясали озорные искорки. Он кивнул в сторону дивана, где сидел их раненый друг. – Алекс останется с ним, а то вдруг этот калека нашкодит. Встанет, пойдет за чем-нибудь, швы разойдутся – и что мы будем делать?       – Эй, кто тут калека? – тут же возмутился Чонгук и попытался приподняться на подушках. Его лицо, все еще бледное, приняло выражение глубочайшего оскорбления. – Я полон сил! Я могу хоть сейчас на мотоцикл сесть и поехать с вами! Да я...       – Сиди смирно, – усмехнулась Кайли, подходя к дивану и легонько толкая его обратно в подушки. – Мы быстро. Туда и обратно. Даже соскучиться не успеешь. А ты, – она повернулась к Тэхену и прищурилась, – не ворчи. Заодно поможешь нам с пакетами. Чимин, как известно, силен только в поедании пирогов, а не в их переноске.       – Эй! – возмутился Пак. – Я вообще-то очень даже силен! Между прочим, это я Ника дубинкой уложил!       – Вот именно, дубинкой, – парировал Тэхен, и на его губах появилась легкая усмешка. – А пакеты с продуктами несут руками. Так что пошли, герой, пока магазин не закрылся.       Они втроем направились к выходу. Кайли накинула легкую куртку, поправила волосы и обернулась к сестре.       – Мы быстро, – повторила она, и в глазах промелькнуло что-то теплое. – Если что – звоните.       Когда дверь за ними закрылась, в доме снова стало тихо. Алекс повернулась к Чонгуку, который все еще хмурился, и не смогла сдержать улыбку.       – Калека, – повторила Норт, наслаждаясь его возмущенным видом.       – Не поощряй их, – буркнул Чон. – Я в полном порядке.       – Конечно, конечно, – кивнула она и, придвинувшись ближе, легонько положила голову ему на здоровое плечо. – Но пусть они съездят. А мы пока побудем вдвоем. Ты не против?       В доме снова стало тихо. После ухода троицы тишина опустилась на гостиную мягким, уютным покрывалом, нарушаемым лишь потрескиванием дров в камине да мерным шумом дождя за окном. Чонгук повернул голову и коснулся губами ее волос — легко, почти невесомо, но Алекс почувствовала это прикосновение всем телом. От его губ исходило тепло, и невольно прикрыла глаза, наслаждаясь этим моментом покоя. Моментом, который они так заслужили.       – Нисколько, принцесса, – прошептал Чон, и его голос, низкий и чуть хрипловатый, прозвучал у самого ее уха. – Черт, надеюсь, Чимин додумается купить пиво, а то забыл ему сказать. Вот ведь... голова дырявая.       Алекс тихо рассмеялась и приподнялась, заглядывая ему в лицо. Его брови были чуть нахмурены — он явно искренне переживал из-за такой, казалось бы, мелочи. Но после всего, через что они прошли, даже такие пустяки имели значение. Даже такие пустяки были частью их новой, нормальной жизни.       – Так позвони, – пожала плечами Норт и, потянувшись к журнальному столику, взяла в руки телефон. Экран загорелся, и она протянула его парню. – Вот, держи.        Чонгук взял гаджет в руки — здоровой, левой рукой — и быстро, по памяти набрал номер друга. Пальцы двигались чуть медленнее обычного, но он справился. На том конце раздался гудок, потом другой, а затем — голос Чимина, немного удивленный, но веселый.       – Возьми еще пару десятков пива, – без предисловий выпалил Чон и, не дожидаясь ответа, отключил звонок. Телефон снова лег на столик, а сам он удовлетворенно откинулся на подушки.       – Все, – объявил он. – Пиво будет.       Алекс смотрела на него и не могла сдержать улыбки. Вот он — тот самый Чонгук, которого она знала. Раненый, уставший, но не растерявший ни капли своего характера. И от этого на душе становилось удивительно спокойно. Они справятся. Со всем справятся. Особенно если в холодильнике будет пиво.       – Принесешь мне мой телефон? Он в моей комнате, – попросил Чонгук, откидываясь на подушки дивана. Его голос звучал лениво и немного смущенно — ему явно не нравилось быть беспомощным, но с перевязанным плечом особо не поспоришь.       – Сейчас, – кивнула Алекс и легко поднялась с дивана.       Она направилась к лестнице, и ее шаги мягко застучали по старым деревянным ступеням. В доме было тихо, только дождь за окном продолжал свой монотонный, убаюкивающий перестук. Она вошла в его комнату — ту самую, где еще недавно приходила в себя после похищения, — и огляделась. Здесь все осталось по-прежнему: кровать с чуть смятыми простынями, на стене — старая гитара, которую он никогда не брал в руки при ней. И на прикроватной тумбе — его телефон.       Норт наклонилась, чтобы взять его, но в этот момент почувствовала руки на своей талии. Теплые, неожиданно крепкие, несмотря на ранение. Она вздрогнула и хотела обернуться, но Чонгук уже прижался к ней со спины, смыкая руки в замок и притягивая ее к своему торсу. От него пахло кондиционером для белья: чистотой.        – Чон! – выдохнула Алекс, и голос дрогнул от неожиданности. – Ты с ума сошел?! У тебя плечо прострелено, тебе нельзя напрягаться! Врач сказал...       – Плечо — это пустяк, – прошептал Чон, и его дыхание коснулось ее шеи, заставив мурашки пробежать по коже. – А вот ты... ты — самое важное, что у меня есть.       Он проводил носом по ее волосам, вдыхая их запах — смесь лавандового шампуня и свежей вишни. Его руки чуть крепче сжали ее талию, прижимая к себе, и Алекс почувствовала, как часто бьется его сердце — или, может быть, это ее собственное колотилось так громко.       Чон склонился к ее шее — медленно, почти благоговейно, словно она была чем-то хрупким и драгоценным, что он боялся разбить. Его здоровая рука скользнула вверх по спине, пальцы аккуратно, едва касаясь, убрали пряди волос в сторону, открывая бледную, беззащитную кожу. Он наклонился ниже, и его губы начали оставлять легкие, почти невесомые поцелуи вдоль линии ее шеи — от ключицы до самого уха. Каждое прикосновение было мягким, как перышко, но от него по телу Алекса пробегали электрические разряды, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться.       — Чонгук... — прошептала Норт, и голос, тихий и прерывистый, был полон смеси удивления и чего-то еще — чего-то, от чего у нее самой перехватывало дыхание. — Ты что удумал? Тебе нельзя... плечо...       — Плечо подождет, — прошептал Чонгук в ответ, и его губы, все еще касавшиеся ее кожи, растянулись в легкой, чуть лукавой улыбке. Он снова поцеловал ее — на этот раз чуть ниже, в то место, где бился пульс, — и почувствовал, как она вздрогнула в его объятиях. — Хочу насладиться тобой, пока есть возможность. Нам никто не мешает. Есть только ты и я. Ты же не против?       – А если ребята приедут быстро? – спросила Норт, и голос, хоть и дрожал от переполнявших чувств, все еще сохранял остатки благоразумия. Она чуть отстранилась, заглядывая ему в глаза, и во взгляде читалась смесь желания и осторожности. – Они же только в магазин. Это недалеко. Минут пятнадцать – и они уже будут здесь. Что, если...       – Тогда не будем терять время, – ухмыльнулся Чон, и в его глазах заплясали хорошо знакомые ей озорные искорки.        Он не стал ждать. Его левая, здоровая рука легла на ее талию и резко, но в то же время удивительно бережно развернула девушку к себе лицом. Она даже не успела ахнуть, как он уже впился в ее губы – жадно, требовательно, словно пытаясь наверстать все те минуты, часы и дни, которые они провели в страхе и разлуке.       Алекс ответила мгновенно. Ее руки взметнулись вверх и обвили его шею, пальцы зарылись в его темные волосы, сжимая их с отчаянной нежностью, которая бывает только у людей, переживших слишком многое. Она притянула его ближе, чувствуя, как его сердце колотится в унисон с ее собственным – быстро, гулко, оглушительно. Поцелуй становился все глубже, все жарче, и в нем было все: и страх, что они могли потерять друг друга, и облегчение от того, что они выжили, и обещание, которое дали друг другу на вершине холма.       Его пальцы скользнули по спине девушки, прижимая ее к себе так крепко, словно парень боялся, что она снова исчезнет. Алекс чувствовала жар его тела даже сквозь одежду, чувствовала, как напряжены его мышцы, как Чонгук сдерживает себя, чтобы не сделать ей больно. И от этой сдержанной, трепетной силы у нее кружилась голова.       – Чон... – прошептала Норт, отрываясь от его губ всего на мгновение, чтобы перевести дыхание. Ее глаза, затуманенные и полные желания, встретились с его. – Ты ранен... может, нам...       – Мне плевать на рану, – выдохнул Чонгук, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал как приказ. – Я слишком долго ждал этого момента. И я не собираюсь упускать его из-за какого-то плеча. – Он снова прильнул к ее губам, и на этот раз поцелуй был медленнее, глубже, словно парень хотел запомнить каждую секунду этого мгновения.       Медленно, не разрывая поцелуя, Чон начал двигаться в сторону кровати. Его левая рука крепко держала девушку за талию, направляя, а губы все еще были прижаты к ее — жадные, требовательные, но в то же время удивительно нежные. Чонгук двигался осторожно, стараясь не потревожить раненое плечо, и каждый шаг давался ему с легкой, едва заметной болью, но он не обращал на это внимания. Сейчас имело значение только она. Алекс не стала сопротивляться. Ее тело, только что напряженное и дрожащее от переполнявших эмоций, вдруг расслабилось, подчиняясь его движениям. Она позволила вести себя, чувствуя, как его пальцы скользят по спине, поддерживая, оберегая. Ее собственные руки все еще обвивали его шею, а губы отвечали на его поцелуи с той же страстью, с той же отчаянной, всепоглощающей нежностью.       Край кровати коснулся ее ног, и Норт на мгновение замерла, прерывая поцелуй и заглядывая ему в глаза. Его лицо было так близко, что Алекс видела каждую ресницу, каждую крохотную родинку на его переносице. В его глазах, обычно таких насмешливых и непроницаемых, сейчас горел огонь, который так редко видела, но так ценила. Огонь желания, смешанный с нежностью.       — Ты уверена? — прошептал Чонгук, и голос его, низкий и хриплый, дрогнул. Даже сейчас, на грани, он думал о ней. Всегда о ней.       Вместо ответа Алекс притянула его к себе и снова прильнула к его губам — на этот раз с отчаянной решимостью, которая всегда была ее отличительной чертой. Пальцы девушки скользнули по его плечам, и она мягко, но настойчиво развернула его в сторону кровати. Чонгук, не ожидавший такой инициативы, подчинился       — он опустился на матрас, чуть отползая назад, чтобы дать ей пространство. Его здоровая рука все еще лежала на ее талии, а глаза, расширенные и полные удивления, не отрывались от ее лица.       Алекс, не теряя ни секунды, забралась сверху, ее колени уперлись в матрас по обе стороны от его бедер. Она не прервала поцелуй — наоборот, сделала его глубже, требовательнее, наклоняясь к нему и запуская пальцы в его волосы. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучала кровь, но девушка не боялась. Она чувствовала его тепло под собой, чувствовала, как его дыхание смешивается с ее, чувствовала, как его пальцы чуть крепче сжимают талию — то ли от желания, то ли от неожиданности.       — Принцесса... — прошептал Чон, отрываясь от ее губ всего на мгновение. Его голос был хриплым, а в глазах горел опасный и манящий огонь. — Кажется, ты меня удивляешь.        — Замолчи, — выдохнула Алекс и снова прильнула к его губам, не желая тратить время на слова.        Она запустила свои холодные пальцы под край его футболки, осторожно, почти невесомо приподнимая ткань. Кончики ее пальцев, прохладные после нервного напряжения, коснулись горячей кожи его торса, и Чонгук невольно вздрогнул. Этот контраст — ледяные прикосновения и его пылающая кожа — заставил его дыхание сбиться, а мышцы под ее ладонями напрячься.       — У тебя пальцы холодные, — прошептал Чон, и в его голосе прозвучала легкая, чуть хрипловатая усмешка. Но он не отстранился. Наоборот — чуть подался навстречу, позволяя ей вести.       — Ничего, сейчас согреются, — прошептала Норт в ответ, и на ее губах заиграла едва заметная улыбка.        Она медленно, дюйм за дюймом, поднимала ткань выше, открывая его торс — напряженный, покрытый старыми шрамами и свежими синяками, — и в ее глазах промелькнуло что-то похожее на благоговение. Алекс помнила, как боялась потерять его. Помнила каждую секунду того ужаса, когда пуля попала в его плечо. И теперь, касаясь его, словно убеждалась: он здесь.        Чонгук смотрел на нее снизу вверх, и его глаза, затуманенные желанием, не отрывались от ее лица. Он видел, как она осторожна, как старается не задеть его раненое плечо, как дрожат пальцы, и от этой смеси силы и уязвимости у него перехватывало дыхание.       — Принцесса, — прошептал Чон, и это слово, произнесенное так тихо и нежно, было полно всего, что он никогда не говорил вслух. — Ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь?       Алекс ухмыльнулась, и в этой ухмылке было все: и дерзость, и нежность, и неподражаемая уверенность, которая всегда сводила его с ума. Она продолжала задирать его футболку — медленно, наслаждаясь каждым мгновением этой близости. Ткань скользила вверх, открывая его разгоряченную кожу, рельефные мышцы живота, грудь, а затем потянула выше, и Чонгук понял ее намерение.       — Давай помогу, — прошептал он и приподнялся на здоровой руке, позволяя ей стянуть футболку через голову. Движение далось ему с легкой болью — парень невольно поморщился, когда ткань задела повязку на плече, — но тут же снова откинулся на подушки, оставшись перед ней обнаженным по пояс.       Алекс на мгновение замерла, разглядывая его. В тусклом свете, проникающем сквозь занавески, его тело казалось высеченным из мрамора — широкие плечи, сильные руки, старые шрамы и свежие синяки, которые только подчеркивали его силу.        Затем ее пальцы переместились к собственной рубашке. Медленно, одну за другой, она начала расстегивать пуговицы. Чонгук замер, не в силах отвести взгляд. Каждая расстегнутая пуговица открывала все больше бледной, сияющей в полумраке комнаты кожи — ключицы, плечи, изгиб талии. Норт не позировала, не играла — она просто была собой, и в этой естественной, неброской красоте было что-то невероятно завораживающее.       Рубашка соскользнула с ее плеч и мягко упала на пол, открывая обнаженное тело и ее глаза, темные и блестящие, встретились с его глазами. На лице Чона тут же появилась хитрая ухмылка. Но в этот раз она была другой — не насмешливой, не дерзкой, а полной такого откровенного, почти благоговейного восхищения, что у Алекс перехватило дыхание. Его взгляд скользнул по ее лицу, по шее, по плечам, и в нем было столько всего — желание, нежность, гордость, — что слова были уже не нужны.       – Принцесса, – прошептал Чон, и в этом единственном слове было все, что он хотел сказать. Вся нежность, вся благодарность, все восхищение, которые он не умел выражать красивыми фразами.       Парень притянул девушку к себе, вовлекая в страстный, глубокий поцелуй. Его левая рука легла на ее талию, пальцы чуть сжали нежную кожу, прижимая ближе, словно боялся, что она снова исчезнет. Потихоньку его руки стали блуждать по телу Норт — медленно, изучающе, словно запоминал каждый изгиб, каждую линию. Ладонь скользнула вверх по ее спине, очерчивая позвоночник, затем спустилась ниже, задержавшись на бедрах.       Алекс вздрогнула от его прикосновений, и с ее губ сорвался тихий, прерывистый вздох. Она чувствовала, как его пальцы, обычно такие уверенные и сильные, сейчас дрожат — то ли от желания, то ли от переполнявших его эмоций. Этот контраст между его привычной сдержанностью и нынешней уязвимостью пьянил девушку сильнее любого вина.       Ее рука скользнула вниз по его торсу, ощущая под пальцами рельеф мышц и горячую, чуть влажную от испарины кожу. Достигнув ремня его джинсов, она на мгновение замерла, встретившись с ним взглядом. В его глазах, темных и бездонных, читалось немое разрешение. Даже больше — ожидание, желание.       Она ловко, несмотря на дрожь в собственных пальцах, расстегнула пряжку. Металлический звук разорвал тишину комнаты, и Чонгук, не сдержавшись, тихо застонал. Его здоровая рука скользнула по ее бедру, сжимая его с той самой, собственнической нежностью.       Расправившись с ремнем, Алекс принялась расстегивать ширинку джинсов — движения были неторопливыми, почти церемониальными, словно она сознательно затягивала момент, наслаждаясь растущим напряжением. Парень смотрел на нее сквозь пелену возбуждения — его зрачки были расширены, дыхание тяжелым и прерывистым, а взгляд, полный нестерпимого желания, словно прожигал ее насквозь. В воздухе между ними вибрировала густая, почти осязаемая атмосфера предвкушения.       — С джинсами я управлюсь, а ты достань презервативы в ящике, — прошептал Чонгук, и его голос прозвучал грубовато, хрипло — отголоском сдерживаемой страсти, от которой по ее коже пробежали мурашки.       Алекс встала с кровати, и прохладный воздух комнаты мгновенно окутал ее обнаженные плечи, заставив вздрогнуть. Она подошла к прикроватной тумбе, сердце колотилось в груди так отчаянно, будто пыталось вырваться наружу. Пальцы слегка дрожали, когда потянулась к ручке ящика — звук скользящего дерева в тишине показался оглушительным. Внутри, среди беспорядка мелочей, ее пальцы нащупали знакомую прямоугольную коробочку — новую, еще не вскрытую пачку.       Сорвав защитную пленку зубами, девушка почувствовала, как адреналин пульсирует в висках. Картонная крышка поддалась с легким щелчком, и она осторожно, словно драгоценность, извлекла один контрацептив. Серебристая фольга поблескивала в полумраке комнаты, а за спиной она ясно ощущала его взгляд — горячий, нетерпеливый, обжигающий.       Алекс повернулась к кровати, и их взгляды встретились — его глаза были темными, почти черными от желания, в них плескалась смесь нетерпения и нежности, которая заставила ее сердце сжаться. Она медленно, словно в танце, направилась обратно, и каждый шаг отзывался эхом в ее собственном дыхании. Чонгук уже освободился от джинсов. Он протянул к ней руку — ладонь была горячей, когда ее пальцы коснулись его кожи, и этот контакт, столь простой, вызвал волну тепла, разлившуюся по всему телу.       — Ты такая красивая, принцесса, — выдохнул Чон, голос дрожал, и в этих словах не было лести — только искренность, откровенная и уязвимая, словно он снял с себя не только одежду, но и все, что скрывал до этого.       Алекс опустилась рядом, и матрас прогнулся под ее весом, сближая их. Она передала ему фольгированный пакетик, и их пальцы переплелись на мгновение — достаточно долго, чтобы девушка почувствовала его пульс, бьется в такт ее собственному. Он отпустил Норт лишь для того, чтобы разорвать упаковку, и звук этого был каким-то интимным, почти сакральным.       — Помоги мне, — попросил Чонгук негромко, и в его голосе зазвучала просьба, от которой у нее перехватило дыхание.       Алекс коснулась его руки, направляя, и их движения слились — неуклюжие, неторопливые, наполненные смущением и смехом, который вырвался у нее, когда фольга зацепилась за ноготь. Но смех этот быстро угас, сменившись тишиной, густой и тяжелой.       Чонгук наклонился к ней, и его дыхание обожгло ее шею — горячим, влажным, заставляющим закрыть глаза и запрокинуть голову. Его губы коснулись кожи чуть ниже уха, и девушка вздрогнула, впиваясь пальцами в его плечи. Поцелуй был неторопливым, исследующим.       — Ты уверена? — прошептал Чон в ее кожу, и дрожь в его голосе выдала, какую цену ему стоит этот вопрос, как сильно он хочет, чтобы она сказала «да», но еще сильнее — чтобы не пожалела.       Алекс ответила не словом, а прикосновением — ее ладонь скользнула по его щеке, пальцы запутались в волосах, и она притянула его к себе, встречая его губами. Поцелуй был сначала осторожным, почти целомудренным, но глубина, к которой они оба устремились, быстро разожгла его — он стал жадным, требовательным, и Норт отвечала тем же, теряясь в ритме, который выбирал их обоих.       Когда Чон наконец вошел в нее, она выдохнула — не стон, а что-то среднее между вздохом облегчения и шепотом его имени. Боль была легкой, почти незаметной. Чон замер, лоб коснулся ее, и их дыхание смешалось — тяжелое, неровное, общее.       — Ты в порядке? — выдохнул он, и она услышала, как стучит его сердце — быстро, безумно.       — Да, — прошептала она, и голос дрожал, но не от боли. — Не останавливайся.       Парень двинулся, сначала медленно, почти нежно, и девушка следовала за ним, учась его ритму, как учатся танцевать в темноте — на ощупь, на интуиции, на доверии. Каждое движение отзывалось волной, поднимающий ее выше, и Алекс цеплялась за него, за простыни, за воздух, который становился все более разреженным.       Пот лип к их коже, и запах его — шампунь, пот, что-то еще, только его — наполнил ее легкие до отказа. Алекс закрыла глаза и увидела за веками не темноту, а вспышки — белые, золотистые, рассыпающиеся, как искры.       Она чувствовала, как он дрожит, сдерживаясь ради нее, и это его уязвимость, эта готовность разорваться, но подождать — подтолкнуло ее к краю. Девушка впилась ногтями в его спину, не замечая, оставляя ли следы, и мир сузился до точки, где их тела сходились, до пульса, который бил в унисон, до последнего вздоха, который Алекс выдохнула в его плечо, растворяясь.       Толчки стали более уверенными, быстрыми — сначала осторожно, словно Чон все еще прислушивался к ней. Но когда Алекс вместо стона боли выдохнула что-то среднее между вздохом и шепотом его имени, когда ее пальцы впились в его спину не от спазма, а от желания притянуть ближе — Чонгук понял. Его лицо, скрытое в изгибе ее шеи, исказилось облегчением, смешанным с дикой, почти животной радостью, что может отпустить то, что так яростно сдерживал. Он ускорился, и каждый толчок отзывался в ней волной, поднимается все выше — не физически, а каким-то внутренним, теплым подъемом, словно она медленно, но неумолимо всплывала из глубины к поверхности. Его бедра ударяли об ее, и этот звук — плотский, интимный, неприлично реальный — смешивался с их дыханием, создавая ритм, который принадлежал только им двоим.       Алекс продолжала хвататься за его спину, пальцы скользили по влажной от пота коже, цеплялись за рельефы мышц, которые напрягались и расслаблялись под ее ладонями. Она чувствовала каждое движение его тела — как спина изгибалась, как плечи поднимались при очередном толчке, как лопатки двигались под кожей, словно крылья птицы, готовой к взлету. И это ощущение — полного, абсолютного присутствия другого человека внутри нее, вокруг, в каждом вдохе — было таким новым, ошеломляющим, что Норт то и дело открывала глаза, лишь чтобы убедиться, что это реально.       Ее стоны сливались с его тяжелым дыханием — не гармонично, не красиво, а хаотично, правдиво. Голос Алекс дрожал, ломался на полуслове, превращался в невнятные слоги, которые не имели значения, но звучали как самая искренняя речь. А его дыхание — прерывистое, глубокое, с хриплыми вдохами, когда Чонгук ненадолго замирал, чтобы не потерять контроль — обволакивало ее, окутывало, становилось частью собственного существования.       И каждый раз, когда его губы касались ее кожи — шеи, ключицы, уголка челюсти — девушка чувствовала, как парень дрожит. Не от усталости, а от напряжения, от той невероятной силы воли, которую Чон тратил на то, чтобы не ускориться еще больше, чтобы не сорваться в безумный бег, который кончился бы слишком быстро.       Алекс хотела сказать ему, что можно, что ей не нужна эта осторожность, что она готова к любому его ритму — но слова застревали в горле, превращаясь лишь в еще один стон, в выдох, в призывный шепот, который Чонгук, кажется, понимал без перевода. Его толчки стали глубже, сильнее, и девушка почувствовала, как что-то внутри нее натягивается, как струна, доведенная до предела — вибрирует, звенит, готова лопнуть.       Норт закрыла глаза и позволила себе раствориться — в ритме, который он задавал, в тепле, которое исходило от него, в ощущении полноты, которое заполняло каждую пустоту внутри нее. Его рука скользнула под ее спину, приподнимая, меняя угол, и она вскрикнула — негромко, нечаянно, — от неожиданной волны, которая прокатилась по телу, заставив ногти впиться в его кожу сильнее.       Чонгук замер на мгновение, испуганный, но Алекс тут же притянула его к себе, показывая, что все в порядке, что это был не вскрик боли. И он двинулся снова, уже без остатков сомнений, с полной, безоглядной уверенностью, которая была так слепа, так прекрасна.       Их тела скользили друг о друга, пот создавал между ними липкую, интимную связь, и Норт чувствовала каждое его движение не только внутри, но и снаружи — как его грудь прижимается к ее, как его бедра работают, как весь его вес, вся его сила обрушиваются на нее.       Стоны становились чаще, короче, превращаясь в прерывистые выдохи, в спазмы груди, в беззвучные открывания рта. А дыхание Чона — тяжелое, хриплое, с глухими звуками в горле — билось о ее кожу, обжигая. Алекс знала, что он близко, чувствовала это по тому, как напряглись его мышцы, по тому, как его движения стали менее ровными, более отчаянными.       Норт цеплялась за его спину, царапая, оставляя следы, но ей было все равно — кроме этого момента, этого нарастающего, невыносимого, прекрасного чувства, которое вот-вот завершится.       Когда оно наконец прорвалось, Алекс не закричала — выдохнула, и этот выдох был таким глубоким, таким полным, словно она выдыхала все, что накапливалось в ней годами. Волны накатывались одна за другой, и девушка чувствовала, как Чон тоже дрогнул, как его тело судорожно сжалось, как опустил лицо ей в плечо, чтобы заглушить собственный стон — но девушка все равно услышала, почувствовала вибрацию его голосовых связок в своей коже.       Они замерли, сплетенные, тяжелые, дышащие в унисон, пока последние рябь не улеглась, пока мир не перестал кружиться. И даже когда Чон, наконец, ослабил хватку, когда его тело расслабилось, поверх ее, девушка не отпустила его спину — держала, словно боясь, что он исчезнет, что это был сон, что реальность вернется слишком быстро.

*** 

      Чонгук лежал на спине, тяжело дыша. Воздух в комнате был теплым и густым, пропитанным их общим запахом, и каждый вдох отдавался в его груди сладкой, умиротворяющей усталостью. Здоровой рукой он обнимал Алекс за плечи, прижимая ее ближе к себе — так близко, что чувствовал, как бьется ее сердце, постепенно замедляясь и возвращаясь к спокойному ритму. Ее голова покоилась на его груди, волосы разметались по подушке и по его коже, и Чон то и дело проводил по ним пальцами, наслаждаясь их мягкостью.       Алекс удовлетворенно прикрыла глаза. Ее тело, еще несколько минут назад напряженное и дрожащее от переполнявших ее эмоций, теперь было расслабленным, почти невесомым. Норт чувствовала, как его ладонь гладит ее плечо — медленно, успокаивающе, и от этого простого жеста внутри разливалось тепло. Не то обжигающее пламя, что бушевало между ними минуту назад, а другое — мягкое, ровное, уютное. Как свет от камина в холодный вечер. Как тишина, которая больше не пугает.       За окном по-прежнему шел дождь, и его монотонный перестук наполнял комнату тихой, умиротворяющей музыкой. Капли барабанили по стеклу, срывались с карниза, и этот звук, смешанный с их собственным дыханием, создавал ощущение, что весь остальной мир остался где-то далеко. Что здесь, в этой комнате, нет ни культов, ни похорон, ни боли. Только они двое.       — Принцесса, — прошептал Чонгук, и голос его, низкий и чуть хрипловатый, прозвучал у самого ее уха. В этом слове не было ни насмешки, ни дерзости — только нежность.        — Ммм? — отозвалась она, не открывая глаз. Ее голос был сонным и довольным.       — Я люблю тебя, — сказал он тихо, почти шепотом. — Знаешь об этом?       Алекс медленно открыла глаза и приподняла голову, чтобы посмотреть на него. Его лицо, освещенное лишь тусклым светом из окна, было серьезным и открытым. Никакой брони. Никаких масок. Только он — настоящий, уязвимый, любящий. Девушка искренне улыбнулась, — и легонько коснулась губами его подбородка.       — Теперь знаю, — прошептала Норт. — И я тоже тебя люблю, Чон Чонгук. Давно. Наверное, с того самого дня, как ты впервые назвал меня принцессой. Он улыбнулся в ответ и еще крепче прижал ее к себе, утыкаясь носом в волосы девушки. От них пахло лавандовым шампунем и свежей вишней — родным, что Чон узнал бы из тысячи запахов. Дождь за окном продолжал свой тихий, убаюкивающий перестук, и в комнате было так уютно, так спокойно, что ему не хотелось ни двигаться, ни говорить. Но этот вопрос вертелся на языке уже несколько дней, и он не мог больше держать его в себе.       — Останешься жить со мной? — спросил Чон, и голос его, хоть и тихий, был полон надежды. Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. — Я понимаю, что многое изменится. Кайли наверняка захочет жить с Чимином — они теперь не разлей вода, да и вообще... Тэхен, скорее всего, вернется домой к отцу, тем более после всего, что случилось, им нужно побыть вместе. А я... я не хочу, чтобы ты уходила. Не хочу просыпаться в пустом доме. Не хочу засыпать один, зная, что ты где-то там, далеко. В общем... переезжай ко мне. Насовсем.       — Конечно, — ответила Норт так просто и буднично, словно он спросил ее о погоде. Она чуть приподнялась, опираясь на локоть, и посмотрела на него сверху вниз с легкой, чуть насмешливой улыбкой. — Какой еще ты ответ ожидал? Что я скажу «нет, Чонгук, я лучше сниму себе отдельную квартиру и буду жить одна»? После всего, что мы пережили? После того, как ты вчера чуть не умер у меня на руках? Ну уж нет. Ты от меня так просто не отделаешься.       — Ну не знаю, — усмехнулся Чонгук, и в его глазах заплясали озорные искорки. Он чуть склонил голову набок, разглядывая ее. — Мало ли, вдруг захочешь сбежать. Передумаешь. Решишь, что я слишком надоедливый, слишком много ворчу, слишком часто называю тебя принцессой...       — А ты отпустишь? — шутливо закатила девушка глаза и легонько ткнула его пальцем в здоровое плечо.       — Нет, конечно, — ухмыльнулся Чон и, притянув ее к себе, снова поцеловал — на этот раз легко, почти невесомо. — Ишь чего захотела. Сбежать от меня. Я тебя теперь никуда не отпущу. Ни на шаг. Ты теперь моя. А я — твой. И это не обсуждается.       Алекс усмехнулась и, устроившись поудобнее в его объятиях, снова прикрыла глаза. Впереди их ждало много всего: похороны отца, суды, допросы, восстановление города после трагедии. Но сейчас, в этой тихой комнате, под шум дождя и биение двух сердец, все это казалось далеким и неважным. Главное — они были вместе. И это было только начало.       Внизу раздались голоса — звонкий смех Кайли, низкий, рокочущий баритон Чимина и что-то возмущенно доказывающий Тэхен. Звуки наполнили пустой дом, и тишина, которая еще мгновение назад казалась такой уютной, была разрушена в один миг. Пара тут же вскочила с кровати, обмениваясь быстрыми, слегка испуганными взглядами. В глазах Алекса промелькнула паника, смешанная с досадой — они так надеялись, что у них будет еще хотя бы полчаса. Полчаса на то, чтобы просто побыть вдвоем.       — Быстро! — прошептала Норт, уже натягивая рубашку.        Ее пальцы, еще минуту назад такие нежные и неторопливые, теперь летали по пуговицам с молниеносной скоростью. Она застегнула их — криво, пропустив одну петлю, но сейчас было не до моды. Чонгук, морщась от боли в плече, накинул футболку, поморщился, когда ткань задела повязку, и потянулся за джинсами. Движения его были чуть неуклюжими — с одной здоровой рукой одеваться было то еще удовольствие, — но он справился.       Алекс подбежала к зеркалу и принялась приглаживать растрепанные волосы. Они торчали во все стороны, на щеках все еще горел румянец, а губы были припухшими после поцелуев. Она попыталась собрать волосы в подобие прически, но они упрямо не слушались. Чонгук, уже одевшись, подошел к ней сзади и положил здоровую руку на плечо.       — Ты прекрасна, принцесса, — прошептал Чон, встречаясь с ней взглядом в зеркале. — Даже растрепанная. Даже с криво застегнутой рубашкой. Даже когда краснеешь, как школьница, которую застукали за чем-то запретным.       — Чон! — шикнула Алекс, но не смогла сдержать улыбку. — Поправь мне пуговицу, пока они не поднялись.       Он усмехнулся и послушно перестегнул пуговицу на ее рубашке, задержавшись пальцами на ткани чуть дольше, чем требовалось. Тепло его пальцев, казалось, проникало сквозь тонкий хлопок, и Алекс почувствовала, как по телу снова пробегает предательская дрожь. Затем Чон наклонился и поцеловал ее в макушку — нежно, почти благоговейно, вдыхая запах ее волос.       — Пошли встречать наших героев, — сказал парень, и в его голосе прозвучала легкая, теплая усмешка. — Надеюсь, они купили пиво. Норт закатила глаза, улыбаясь, и направилась к двери. Они вышли из комнаты и спустились вниз по скрипучей лестнице, стараясь выглядеть как можно более непринужденно.       В гостиной их уже ждали. Кайли, стоя у стола, разбирала пакеты с продуктами. Тэхен, устроившись на стуле, с любопытством заглядывал в один из них, явно выискивая что-то вкусное. А Чимин стоял облокотившись о кухонную тумбу, при виде спускающейся пары расплылся в своей самой невыносимой, торжествующей ухмылке.       – О, а вот и наши голубки, – протянул Пак, и его глаза озорно блеснули. Он чуть подался вперед, кладя локти на колени. – Чем это вы занимались наверху? – спросил он с знакомой интонацией, которая не предвещала ничего хорошего.       – Ничем, просто валялись на кровати, – отмахнулась Алекс, проходя к кухонному столу и делая вид, что ее чрезвычайно интересует содержимое пакетов. Она старалась, чтобы голос звучал ровно, но предательский румянец, выступивший на щеках, выдавал ее с головой.       – Ну да, конечно, – засмеялся Чимин, и его смех, веселый и заразительный, разнесся по всей гостиной. – Это ты школьников будешь обманывать. Я-то вас знаю. Нас не было целый час, так что время мы вам предоставили достаточно. Могли бы и спасибо сказать.       – Пак Чимин, – медленно, с расстановкой произнесла Алекс и, развернувшись к нему всем корпусом, прищурилась. Ее глаза сузились, превратившись в две опасные щелочки, а на губах заиграла угрожающая полуулыбка, от которой даже Чонгук иногда предпочитал ретироваться. – Тебе жить надоело? Или напомнить, как ты в прошлый раз убегал от меня по лестнице и кричал, что я дьявол?       – Все, молчу! – тут же поднял руки в примирительном жесте Чимин, но ухмылка с его лица так и не сползла. – И, кстати, пиво мы купили. Так что предлагаю отметить ваше... хм... воссоединение. Или как это теперь называется.       Чонгук, все это время молча стоявший за спиной Алекс, усмехнулся и, обойдя ее, сел на кухонную тумбу рядом с другом. Он был бледен, под глазами все еще залегали тени, но в его взгляде светилось то самое, непривычное для него спокойствие.       – Заткнись, Чимин, – сказал Чон беззлобно и, потянувшись, взял одну из банок. – Лучше открой пиво. А то у меня одна рука, сам не справлюсь.       Кайли, наблюдавшая эту сцену, перевела взгляд на сестру и едва заметно улыбнулась — теплой и понимающей улыбкой. Алекс встретилась с ней глазами и почувствовала, как внутри разливается что-то светлое. Семья. Настоящая семья. Ради этого стоило пройти через все.       – Пойдемте лучше в зал, на кухне не так удобно сидеть, – предложила Кайли, обводя взглядом небольшое пространство, заставленное стульями. Она взяла со стола вазочку с орехами, которую они купили в магазине. – Там и камин еще не погас, и диван большой, все поместимся. Все-таки сегодня особенный вечер. Первый спокойный вечер за долгое время.       – Согласен, – кивнул Тэхен и, не теряя времени, подхватил ящик пива, стоявший рядом с Чонгуком. – Тем более у нас тут целый стратегический запас. Надо его куда-то перебазировать. А то Чонгук сейчас допьет свою банку и начнет жаловаться, что далеко ходить.       – Эй, я вообще-то раненый! – возмутился Чон. – Мне положено. И вообще, это ты у нас главный по переноске тяжестей.       Ребята последовали его примеру. Чимин помог Кайли собрать оставшиеся закуски, Алекс взяла кружки для тех, кто предпочитал пить чай, а Чонгук, кряхтя от боли в плече, но стараясь не показывать виду, спрыгнул с тумбы и поплелся за всеми. В зале и правда было уютнее: камин еще потрескивал догорающими дровами, отбрасывая на стены теплые, дрожащие блики. Большой диван, два старых кресла и низкий журнальный столик создавали ту самую, неповторимую атмосферу домашнего покоя, по которой они все так истосковались. Тэхен водрузил ящик на пол у дивана. Чимин расставил закуски на журнальном столике. Кайли устроилась на диване, поджав под себя ноги и укутавшись в плед. Алекс села рядом с Чонгуком, который тут же закинул здоровую руку ей на плечи.  Тишину уютного зала нарушил голос Тэхена. Он сидел в кресле, вытянув ноги к камину и задумчиво вертя в руках банку пива. Оранжевые блики плясали на его лице, и в этом мягком свете он казался особенно задумчивым.       — Ну что, какие у всех планы? — спросил Ким, обводя взглядом друзей. — После всего, что случилось... надо как-то жить дальше.       Кайли, сидевшая на диване рядом с Чимином, чуть выпрямилась и бросила быстрый, почти неуверенный взгляд на сестру. Ее пальцы нервно теребили край пледы, в которую она укуталась. Было видно, что этот разговор дается ей нелегко — она боялась, что ее решение может расстроить Алекс.       — Мы с Чимином планируем жить вместе, — произнесла она наконец, и голос прозвучал мягко, но решительно. Старшая Норт повернулась к сестре и заглянула ей в глаза. — Ты ведь не будешь против? Я знаю, что мы всегда были вдвоем, что привыкли держаться вместе, но... Чимин предложил, и я...       — Нет, конечно, — улыбнулась Алекс в ответ, и в этой улыбке не было ни тени сомнения. Она подалась вперед и легонько сжала руку сестры. — Я только рада за вас. Вы заслуживаете счастья. Оба. А я... я тоже не останусь одна.       — Она будет со мной, — добавил Чонгук, лениво растягивая слова, и сделал глоток пива. Его здоровая рука по-прежнему покоилась на плечах Алекс, и в этом жесте было столько собственнической нежности и спокойной уверенности, что Кайли невольно улыбнулась. — Так что можешь не переживать за нее. Я за ней присмотрю.       — Тогда я спокойна, — кивнула Кайли, и плечи заметно расслабились. Она откинулась на спинку дивана, прижимаясь к Чимину, и на губах расцвела светлая улыбка, которой им всем так не хватало все последние дни.       — Ну, а я вернусь обратно к отцу, — протянул Тэхен, и в голосе прозвучала легкая, едва уловимая грусть. Он смотрел на огонь, и в глазах отражались пляшущие языки пламени. — Так не хочется от вас уходить. За этот месяц я так привык жить с вами. К постоянному шуму, к вашим перепалкам, к тому, что на кухне всегда кто-то есть, что можно проснуться среди ночи и спуститься вниз, а там Чимин с Кайли обсуждают что-то, а ты, Алекс, сидишь над своими бумагами... Странно будет снова оказаться в тишине.       — Мы ведь не расстаемся, — мягко напомнила Алекс, и голос прозвучал ободряюще. Она чуть повернулась к нему и улыбнулась. — Ночевки никто не отменял. Думаешь, мы тебя так просто отпустим? У Чонгука дом большой, места хватит. Будешь приезжать, когда захочешь. Да и учеба скоро начнется — там мы все равно будем видеться каждый день. Профессор Хосок, наверное, уже заждался, когда мы начнем разбирать курсовые.  Тэхен усмехнулся, и его лицо немного просветлело. Он поднял свою банку пива, в знак тоста.       — Тогда договорились. Но первую ночевку устраиваем у меня. Отец будет только рад — он вас всех уже считает своими. И пирог пусть Кайли печет. Вишневый.       — Договорились, — хором ответили все, и зал наполнился тихим, теплым смехом.

***

      Ночь была удивительно ясной, особенно по сравнению с пасмурным, дождливым днем. Тяжелые тучи, что нависали над городом все это время, наконец расступились, и небо открылось — бескрайнее, глубокое, усыпанное мириадами звезд. Луна, круглая и серебристая, висела над крышами, словно старинный фонарь, и заливала старый двор своим призрачным, умиротворяющим светом. От мокрого асфальта еще поднимался легкий пар, и в воздухе пахло свежестью — той самой, которая бывает только после долгого дождя.       Алекс и Кайли сидели на крыльце, на тех самых ступеньках, которые за последние недели стали свидетелями стольких разговоров, слез и признаний. Каждая из них держала в руке по банке пива — холодного, с капельками конденсата на жестяных боках. Сестры сидели плечом к плечу, как в детстве, когда они точно так же тайком сбегали на крыльцо бабушкиного дома, чтобы смотреть на звезды и делиться секретами. Только теперь секреты были другими. Тяжелее. Взрослее.       — Что будем делать с домом? — спросила Кайли, нарушая тишину. Ее голос, тихий и задумчивый, прозвучал в ночном воздухе как-то особенно мягко. Она смотрела не на сестру, а куда-то вдаль, на темные силуэты деревьев, и пальцы рассеянно вертели банку. — С домом дедушки и бабушки. С нашим домом. Он ведь теперь... пустой. И, наверное, так и останется стоять.       — Этим пусть разбирается мама, — вздохнула Алекс и, откинувшись назад, оперлась локтями о верхнюю ступеньку. Она подняла глаза к звездам и на мгновение замерла, любуясь их холодной, равнодушной красотой. — Если честно, я не хочу туда возвращаться. Не сейчас. Может быть, никогда. Там слишком много... всего. Воспоминаний. Хороших и плохих. И теперь, когда мы знаем, что скрывалось за этими стенами... — она замолчала, не в силах закончить фразу. — Правда, мы ведь не в курсе, знала мама о культе или нет, — продолжила Алекс тише, и в голосе промелькнула горечь. Она сделала глоток пива и поморщилась — то ли от вкуса, то ли от мыслей. — Прошло уже достаточно времени. После всего, что случилось, после того, как газеты раструбили на всю страну... От нее не было ни звонка. Ни сообщения. Ничего. Как будто нас для нее не существует. Как будто все это ее не касается.       — Я тоже об этом думала, — призналась Кайли и, поджав под себя ноги, обхватила колени руками. — И не знаю, что хуже: то, что она могла знать и молчала, или то, что она не знала, но ей все равно. — Она повернулась к сестре, и в глазах, освещенных лунным светом, стояла та самая, глубокая печаль. — Может, она просто не хочет иметь с нами ничего общего?        – Да и плевать, если честно, – хмыкнула Алекс, и в этом коротком смешке прозвучала вся горечь, что копилась в ней долгие годы. Она сделала еще один глоток пива и посмотрела на звезды — яркие, холодные, равнодушные. – Когда мы переехали в Торренто, ни мать, ни отец не интересовались, как мы устроились, как живем, с кем общаемся. Им было плевать, понимаешь? Они даже не позвонили. Ни разу. Мы были просто... галочкой в их списке. Дети есть, образование оплачено — все, миссия выполнена.       Она замолчала, переводя дыхание, и пальцы сильнее сжали жестяную банку.       – Рядом с нами были совершенно другие люди, – продолжила она, и голос, только что резкий и горький, вдруг стал мягче, теплее. – Наши друзья. Чонгук, Чимин, Тэхен. Шериф Ким, который рисковал жизнью ради нас. Который поверил нам, когда никто не верил. Который, даже раненый, думал о том, как нас защитить. Им я благодарна куда больше, чем собственным родителям. – Младшая Норт повернулась к сестре и встретилась с ней взглядом. В глазах, освещенных лунным светом, стояла непоколебимая, спокойная уверенность. – И мне больше никто не важен. Только вы. Только наша семья — настоящая, которую мы сами выбрали.       – Согласна, – кивнула Кайли, и голос прозвучал тихо, но в нем была та же сталь. Она чуть придвинулась ближе к сестре и тоже подняла глаза к небу. – Не верится, что все это действительно закончилось. Что больше не нужно бежать, прятаться, оглядываться на каждый шорох. Что культ уничтожен. Что отец... что его больше нет. – Она вздохнула и покачала головой. – Это как будто сон. Только непонятно — страшный или все-таки хороший.       – Да, – протянула Алекс, и в голосе прозвучала усталая, но искренняя гордость. – Мы справились. Это главное. Мы выстояли. Мы не сломались. Правда... – она замолчала, и лицо, только что освещенное торжеством, вдруг омрачилось. Она опустила взгляд на свою банку, и голос стал тише. – Кэтрин, Эндрю и все те, кто стали жертвами культа... их уже не вернуть. Они были такими же студентами, как и мы. У них были мечты, планы, друзья. А теперь их нет. И это... это навсегда. Самое страшное, что я не могу перестать думать о них. О том, что мы не успели их спасти. О том, что, может быть, могли, если бы...       – Не смей, – резко перебила Кайли и, повернувшись, взяла сестру за руку. Ее пальцы были прохладными, но крепкими. – Не смей себя винить. Ты слышишь? Мы сделали все, что могли. Даже больше. Если бы не ты, жертв было бы в разы больше. Ты спасла меня. Ты спасла нас всех. И Кэтрин, и Эндрю... они знали, что мы боролись за них. До самого конца. И я уверена, что они бы не хотели, чтобы ты корила себя.       Алекс подняла на сестру глаза и увидела в них слезы — те самые, которые Кайли так старательно сдерживала. Она сжала ее руку в ответ и слабо улыбнулась. Они еще долго сидели на крыльце, не говоря ни слова. Просто смотрели на звезды, были вместе. Две сестры. Две выжившие. Две наследницы рода, который они поклялись никогда не продолжать.

***

      Прошло 3 года.        Летнее солнце заливало старый двор теплым, золотистым светом, и каждый луч, пробивавшийся сквозь кружевную листву старого дуба, рассыпался по земле десятками солнечных зайчиков. Дуб, который столько лет был молчаливым свидетелем и радостей, и трагедий этого дома, теперь был украшен гирляндами из белых роз и нежно-кремовых лент. Легкий ветер, теплый и ласковый, колыхал их, и казалось, что сам дом улыбается, провожая свою хозяйку в новую жизнь. В саду, за домом, собралось много людей — тех, кто за эти годы стал для них настоящей семьей. Белые скамьи, расставленные полукругом, были заполнены гостями. Кто-то смеялся, кто-то украдкой смахивал слезы, кто-то оживленно переговаривался, но в воздухе висело одно общее, объединяющее всех чувство — тихое, светлое счастье.       Алекс стояла перед зеркалом в спальне — той самой, которую когда-то занимала мать Чонгука и где она сама провела столько бессонных ночей, разбирая бумаги и строя планы. Она поправила легкое белое платье — простое, без излишеств, именно такое, о каком Норт всегда мечтала: тонкие бретельки, кружевной лиф, струящаяся юбка, которая мягко колыхалась при каждом движении. Никаких бриллиантов, никакой вычурности. Только она сама — настоящая, живая, счастливая. Волосы, собранные в мягкую прическу, были украшены живыми цветами — белыми розами, которые утром принесла Кайли. От цветов исходил тонкий, едва уловимый аромат, напоминавший о бабушкином саде.       — Ты готова? — раздался голос за спиной.       В дверях стояла Кайли, одетая в нежно-голубое платье, на его подоле красовалась тонкая вышивка — крошечные серебряные звезды, которые она добавила сама. В глазах блестели слезы, но она широко улыбалась, и эта улыбка была полна такого сестринского тепла, что Алекс почувствовала, как к горлу подступает ком.       — Готова, — выдохнула она и, шагнув к сестре, взяла ее за руку. — Спасибо тебе, Кайли. За все. За то, что ты рядом. За то, что верила в меня. За то, что не дала сдаться.       — Это ты меня спасла, — прошептала старшая Норт и, притянув сестру к себе, крепко обняла. — Ты — мой герой, Алекс. Всегда им была. Всегда им будешь. В саду, у импровизированной арки, увитой плющом и живыми белыми цветами, стоял Чонгук. Его плечо давно зажило, оставив лишь тонкий, едва заметный шрам, который он носил с гордостью — как напоминание о том, через что они прошли. На нем был простой, но элегантный черный костюм, а в петлице красовалась белая роза — точно такая же, как те, что украшали волосы его невесты. Рядом с ним, в качестве шафера, стоял Чимин. Он то и дело отпускал какие-то шутки, от которых Тэхен, сидевший в первом ряду, заливался смехом.       Тэхен приехал не один — он держал за руку девушку, с которой познакомился год назад. Она была красивая, смешливая, и, судя по тому, как Тэхен смотрел на нее, — очень любимая.       Среди гостей, в первом ряду, сидел и шериф Ким Намджун. Он уже не носил форму — повышение до окружного прокурора освободило его от патрулей, но он все еще оставался тем же самым человеком, который когда-то поверил горстке студентов. Рядом с ним сидел майор Сокджин и Юнги, который, вопреки своему обычному мрачному виду, сегодня даже улыбался — правда, когда кто-то попытался его сфотографировать, он тут же сделал вид, что чрезвычайно занят изучением облаков.       Заиграла музыка. Легкая, нежная — та самая, которую Алекс когда-то слышала на ярмарке и которая навсегда осталась для нее символом надежды. Гости затихли, поворачиваясь к дому. Алекс появилась на пороге под руку с Кайли, и на мгновение ей показалось, что весь мир замер. Она видела лица — знакомые, родные, любимые, — и каждое из них сияло. Миссис Грейнджер, старый библиотекарь, прижимала к глазам кружевной платок и улыбалась сквозь слезы. Одногруппники, с которыми она провела столько бессонных ночей за учебниками, одобрительно кивали. Новый мэр, честный и справедливый, выбранный после того, как старый режим рухнул, почтительно склонил голову. А где-то в глубине души Алекс знала: те, кого уже нет — Кэтрин, Эндрю — тоже были здесь. Невидимо, но ощутимо. Они были частью этого дня, частью этой победы.       Каждый шаг по усыпанной лепестками роз дорожке отдавался в ее сердце гулким, торжественным эхом. Она смотрела на Чонгука, и весь остальной мир — гости, цветы, музыка, — отступил на второй план. Был только он. Его глаза, темные и бездонные, смотрели на нее с такой любовью, что у нее перехватило дыхание.       Когда она наконец остановилась напротив него, Чонгук протянул ей руку. Его пальцы чуть дрожали, и это простое, почти незаметное проявление волнения тронуло ее до глубины души.       — Ты плачешь? — прошептала Норт, заметив, как блестят его глаза.       — Нет, — ответил Чон, но голос дрогнул. — Просто в глаз что-то попало. Принцесса, ты выглядишь... — он замолчал, подбирая слово, и она видела, как парень борется с эмоциями, — ...потрясающе. Нет. Ты выглядишь как самая счастливая женщина на земле. И я обещаю, что так будет всегда. Каждый день. Каждую минуту. Я сделаю все, чтобы ты улыбалась. Все, чтобы ты никогда не пожалела о том, что выбрала меня.       Священник начал церемонию. Его голос, низкий и проникновенный, разносился над притихшим садом, и каждое его слово было о любви. О верности. О том, что настоящая семья — это не кровь, а те, кого мы выбираем сердцем. Что любовь — это не только радость, но и готовность пройти через любые испытания, держась за руки. И Алекс знала: эти слова — не пустой звук. Они проверены. Они выстраданы. Они настоящие.       Когда настал момент обмена кольцами, Чонгук осторожно взял ее ладонь. Его пальцы, все еще немного грубые, но такие знакомые и родные, надели кольцо на ее палец — простое золотое кольцо, на внутренней стороне которого было выгравировано: «Навсегда». Она сделала то же самое, и руки дрожали от переполнявших чувств.       — Я объявляю вас мужем и женой, — произнес священник, и его голос, казалось, достиг самых небес. — То, что соединила любовь, да не разлучит никто.       Чонгук не стал дожидаться формального разрешения. Он притянул ее к себе и поцеловал — нежно, но крепко, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю благодарность, все обещания, которые он собирался сдержать. Сад взорвался аплодисментами и радостными криками. Чимин громко свистнул, Тэхен захлопал в ладоши, а Кайли, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась от счастья, уткнувшись в плечо Чимина.       Вечером, когда солнце уже клонилось к закату и небо окрасилось в те самые пастельные тона — розовый, персиковый, нежно-сиреневый, — что она помнила с их первой поездки на холм, Алекс и Чонгук стояли на том же самом месте, на вершине, откуда открывался вид на весь Торренто. Город, лежащий внизу, уже зажигал первые вечерние огни, и они мерцали в сгущающихся сумерках, как земные звезды. Легкий ветер трепал ее волосы, и Чонгук, обнимая ее за плечи, укрыл своим пиджаком.       — Помнишь, ты спросил меня, что я планирую делать после учебы? — тихо спросила Алекс, прижимаясь к нему и чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно.       — Помню, — ответил он и легонько поцеловал ее в висок. — Ты сказала, что хочешь стать детективом. Что хочешь, чтобы никто больше не смог скрывать такие тайны.       — Я им стала. Шериф Ким решил взять меня под свое крыло, — улыбнулась она, и в голосе прозвучала тихая, заслуженная гордость. — И знаешь что? Я рада, что все сложилось именно так. Что мы прошли через этот ад и не сломались. Что мы нашли друг друга. Что ты тогда назвал меня принцессой и не побоялся. —       Она помолчала и добавила, поднимая на него глаза: — Я люблю тебя, Чон Чонгук. Больше жизни.       — И я люблю тебя, Алекс Чон, — ответил он и, наклонившись, поцеловал ее — медленно, нежно, словно у них впереди была целая вечность. — Моя принцесса. Навсегда.       В городе, раскинувшемся внизу, зажигались новые и новые огни. В старом доме, где всё ещё горел свет, смеялись их друзья. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.