Глава 10

      Фары служебного внедорожника разрезали густой мрак, выхватывая из темноты корявые стволы вековых сосен и густой подлесок. Машина шерифа Кима, взревев напоследок двигателем, остановилась у самой кромки леса — дальше начиналась непролазная чаща, куда не мог пробраться ни один автомобиль. За ним, чуть поодаль, затормозила и вторая машина, на которой приехали ребята. Дверцы распахнулись почти синхронно, и в вечернюю тишину ворвались звуки шагов по гравию.       Алекс, Чонгук, Чимин и Тэхен быстро вышли и направились к шерифу, который уже стоял, уперев руки в бока и вглядываясь в темноту. Его лицо, освещенное лишь светом фар и тусклым лунным светом, было жестким и сосредоточенным. Где-то вдалеке, за спиной, еще слышались отголоски ярмарки — музыка, смех, — но здесь, на границе леса, всё это казалось призрачным и нереальным. Здесь был только холод, тишина и мрак, скрывающий в себе неведомую угрозу.       — Каков план, шериф? — спросил Чимин, первым нарушая тишину. Его голос прозвучал глухо, но в нем слышалась решимость, смешанная с тревогой. Он смотрел на Намджуна, ожидая приказа, готовый действовать.       Ким опустил взгляд на карту, которую держал в руках, и прищурился, подсвечивая ее фонариком.       — Шахта где-то в полумиле отсюда, — произнес он, указывая пальцем в глубину леса. — Тропы нет. Придется идти напрямик. Мы не знаем, сколько их там и как они вооружены. Поэтому действуем тихо. Никаких фонарей без крайней необходимости. Никаких громких разговоров. Держимся вместе. Я иду первым. Вы — за мной. Если встретим сопротивление — не геройствовать. Предоставьте это мне и моим людям. Все ясно?       Ребята молча кивнули. Алекс сжала кулаки, чувствуя, как внутри нее переплетаются страх и ярость. Страх — липкий, холодный, сковывающий ребра ледяными пальцами, — заставлял сердце биться где-то в горле, а дыхание становиться прерывистым и поверхностным. Ярость — горячая, обжигающая, пульсирующая в висках, — требовала выхода, заставляла пальцы сжиматься до побелевших костяшек. Где-то там, в этой проклятой чаще, за непроглядной стеной вековых сосен, была Кайли. Ее сестра, единственная родная душа. И Норт не уйдет отсюда без нее. Чего бы это ни стоило.       Чонгук, стоявший рядом, заметил, как девушка напряжена, и молча взял ее за руку. Его ладонь была теплой и сухой, и это простое прикосновение ненадолго вернуло в реальность, заставило сделать глубокий вдох.       Внезапно тишину ночного леса разорвал звук двигателей. Низкий, мощный гул быстро приближался, и через несколько секунд из-за поворота показались четыре патрульные машины. Они остановились чуть поодаль, и из них стремительно, один за другим, начали выходить полицейские. Это были люди шерифа Кима и несколько офицеров из участка — в стандартной форме, с фонариками в руках и кобурами на поясе. Никаких тяжелых бронежилетов, никаких касок с приборами ночного видения — только простая, видавшая виды экипировка, которую можно было найти в любом провинциальном участке. Но, несмотря на это, каждый из них двигался с отточенной, профессиональной слаженностью, занимая свои позиции и ожидая дальнейших указаний.       Вперед выступил офицер — судя по всему, командир отряда. Он быстро подошел к Намджуну и обменялся с ним несколькими короткими, рублеными фразами, которые ребята не расслышали. Затем он кивнул и вернулся к своим людям. Шериф Ким повернулся к ребятам. Его лицо, освещенное лишь тусклым светом фонарей, было суровым и решительным.       — Все, идем, — скомандовал он. — Держитесь за мной. И помните: ни шагу в сторону. Если встретим сопротивление — не геройствовать. Предоставьте это профессионалам. Он развернулся и первым шагнул в лесную чащу. Патрульные, рассыпавшись цепью, двинулись следом, бесшумно скользя между деревьями. Алекс, Чонгук, Чимин и Тэхен переглянулись и, не сговариваясь, пошли за ними. Темнота сомкнулась вокруг них, поглощая звуки шагов и дыхания. Впереди была неизвестность. И где-то там — Кайли.       Лес встретил их абсолютной, первозданной тьмой. Луна, еще недавно висевшая над ярмаркой серебряным фонарем, здесь, под густыми кронами вековых сосен, была почти не видна — лишь редкие, бледные лучи пробивались сквозь плотный полог ветвей, но они не давали света, а лишь рисовали на земле размытые, призрачные пятна. Они шли цепочкой, след в след, стараясь не отставать и не терять друг друга из виду в этом непроглядном мраке. Никаких фонарей. Никаких зажигалок. Шериф Ким строго-настрого запретил любой свет, и теперь они полагались только на собственное зрение, которое медленно привыкало к темноте. Глаза различали лишь смутные силуэты деревьев, едва уловимые движения теней впереди. Чонгук, шедший рядом с Алекс, ориентировался почти на ощупь, время от времени касаясь ее плеча, чтобы убедиться, что девушка рядом. Шорох шагов по прелым листьям, хруст веток под ногами, собственное дыхание — все это наполняло ночную тишину тревожным, предательским шумом, который, казалось, разносился по всему лесу. Алекс знала, что каждый их шаг может быть услышан теми, кто ждал в темноте, и от этого по спине бежал холодок.       Воздух здесь был совершенно другим — не таким, как на ярмарке. Здесь не пахло карамелью, жареными орехами и дымком от мангалов. Здесь царил запах сырой, влажной земли, прелых листьев, устилавших землю толстым, пружинящим ковром, и густой, почти одуряющий аромат сосновой смолы. К нему примешивался легкий, едва уловимый запах гари — словно где-то вдалеке, в глубине чащи, горел костер. Или факел. Это был единственный ориентир, указывающий им путь.       Алекс то и дело вздрагивала, когда чьи-то невидимые пальцы касались лица — это были всего лишь ветки, но в темноте они казались руками, тянущимися из могил. Сердце девушки колотилось где-то в горле, а дыхание стало частым и поверхностным. Она старалась дышать через нос, как учил Чонгук, но страх, липкий и холодный, все равно сковывал легкие.        Наконец деревья начали редеть, и впереди показалось что-то еще более темное, чем сам лес — пологий склон, заваленный камнями. Вход в шахту зиял в нем, словно разверстая пасть, и из этой пасти тянуло ледяным холодом и чем-то еще. Чем-то сладковатым и тошнотворным, от чего у Алекс перехватило дыхание.       Девушка, повинуясь внезапному, леденящему душу порыву, выглянула из-за широкой спины шерифа Кима, чтобы увидеть то, что заставило одного из патрульных, видавшего виды мужчину, прошептать: «Что за чертовщина?». И в тот же миг пожалела об этом.       Перед ними, в мерцающем свете факелов, открылась картина, достойная самых страшных ночных кошмаров. Вход в шахту был превращен в какой-то чудовищный, извращенный алтарь. Двадцать тел — двадцать человеческих душ, — висели прямо на стенах, словно жуткие трофеи. Они были подвешены за руки на грубых веревках, и их босые ноги едва касались холодной, влажной земли. Факелы, воткнутые в трещины, отбрасывали на них дрожащие, зловещие блики, и от этого казалось, что мертвецы двигаются, танцуют в последнем, безмолвном танце смерти.       На них были белые сорочки — простые, без единого украшения, — но эта белизна лишь подчеркивала ужас того, что с ними сделали. Тела были изуродованы до неузнаваемости. На каждом — десятки глубоких, зияющих ран, пересекающих бледную, обескровленную кожу. Волос не было — их не срезали, не брили, а вырвали с корнем, оставив на головах лишь бугристую, окровавленную плоть, местами свисающую лоскутами. Глаз тоже не было. Вместо них в глазницах зияли черные, бездонные дыры, которые, казалось, смотрели прямо в душу каждому, кто осмеливался поднять на них взгляд. Рты, искаженные в предсмертном крике, застыли в немом ужасе.       Алекс не могла дышать. Воздух стал густым и тошнотворно сладким от запаха старой крови и разложения. Она инстинктивно прижала ладонь ко рту, подавляя рвотный позыв, и почувствовала, как Чонгук, стоявший рядом, напрягся всем телом. Чимин издал тихий, сдавленный стон и отшатнулся, наткнувшись на Тэхена. Тэхен не проронил ни звука — только побелел как полотно и вцепился в его плечо, словно боясь упасть.       — Господи, — прошептал один из патрульных, снимая фуражку дрожащей рукой.        Даже шериф Ким, повидавший на своем веку немало жестокости, замер, и его рука непроизвольно сжалась в кулак так, что побелели костяшки.       – Эти люди пропадали неделю, – с ужасом прошептал Намджун, и его голос, обычно такой твердый и уверенный, дрогнул. Он смотрел на вереницу изуродованных тел, и в его глазах, отражающих мерцающий свет факелов, застыл самый настоящий, неподдельный ужас. – Я видел их фотографии на ориентировках. Мы искали их. Мы думали, что они просто уехали из города. А они все это время были здесь. Прямо у нас под носом. И я… ничего не сделал. Не смог их спасти. Я и подумать не мог, что они предназначены для такого ритуала.       Алекс стояла, вцепившись в руку Чонгука с такой силой, что побелели костяшки ее пальцев. Она не могла оторвать взгляд от одного из тел — женского, хрупкого, висевшего чуть поодаль от остальных. На нем была та же белая сорочка, пропитанная засохшей кровью, и та же страшная пустота в глазницах. Но что-то в изгибе плеч, в форме подбородка, в том, как неестественно была вывернута голова, показалось ей до боли знакомым. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что почувствовала его в горле.       – Там… Кэтрин? – дрожащим голосом прошептала Норт, и слова эти, сорвавшиеся с губ, были полны такого отчаяния, что Чонгук невольно притянул ее ближе. Алекс надеялась, что ошибается. Молилась, чтобы это была не она. Но чем дольше смотрела на эти рыжие пряди, чудом сохранившиеся на висках – единственное, что осталось от некогда пышных волос, – и на крошечную родинку на левой скуле, которую так хорошо знала, тем яснее становилась ужасная правда.       Чонгук молчал, и его молчание было страшнее любого ответа. Он смотрел на другое тело — мужское, высокое, висевшее с краю, — и его лицо, освещенное дрожащим светом факелов, превратилось в каменную маску. Только желваки ходили на скулах и глаза потемнели от гнева. Парень, которого он знал с детства. Парень, который всегда улыбался, всегда был душой компании, всегда угощал всех выпивкой на своих бесконечных вечеринках. Парень, который всего несколько часов назад стоял на крыльце и махал им вслед.       – Эндрю тоже среди них, – сглотнул Чон, и голос его, низкий и хриплый, прозвучал так, словно каждое слово давалось ему с неимоверным трудом. Парень смотрел на тело своего друга, на его обезображенное, лишенное глаз лицо, и чувствовал, как внутри закипает такая ярость, какой он никогда раньше не испытывал. Они убили его. Убили их всех. Невинных людей. Просто потому, что им нужна была кровь.       – Мы опоздали, – прошептал Чимин, и голос его сорвался. Он смотрел на тела, и в его глазах стояли слезы. – Они уже мертвы.       – Но Кайли еще жива, – резко оборвал его шериф Ким, и в его голосе зазвенела сталь. – Они не успели закончить ритуал. Эти тела — подготовка. Главная жертва еще впереди. И мы не опоздаем. Не имеем права.       Он повернулся к ребятам, и его лицо, хоть и бледное от ужаса увиденного, было полно решимости.       – Мы идем внутрь. Немедленно. Патрульные — за мной. Остальные — держаться позади и не высовываться. Мы спасем твою сестру, Алекс. Чего бы это ни стоило. – Шериф Ким на мгновение замолчал, обводя взглядом четверку молодых людей, и его лицо, суровое и решительное, чуть смягчилось. Он видел их лица, страх, решимость. И знал, что его следующие слова причинят им боль. – Но вам лучше остаться здесь. Я вас очень прошу. Нам будет не до вашей защиты, если вы пойдете вместе с нами. Там, внутри, может быть все что угодно. И я не хочу, чтобы...       Он не успел закончить. Потому что в этот самый момент из черного зева шахты, спотыкаясь и тяжело дыша, выбежали двое. Мужчина в темном плаще, капюшон которого сбился на плечи, открывая бледное, напряженное лицо, и рядом с ним, поддерживаемая его рукой, — Кайли. Ее лавандовое платье было разорвано и испачкано грязью, светлые волосы растрепаны, а на запястьях алели следы от веревок.        – Кайли! — крик, сорвавшийся с губ Алекс, был полон такого безграничного облегчения, такой отчаянной радости, что этот звук, казалось, разорвал саму ночь.       В следующее мгновение девушка уже сорвалась с места. Она не думала об опасности, не слышала окрика шерифа, не чувствовала, как Чонгук попытался удержать ее за руку, но промахнулся. Она просто бежала. Неслась, расталкивая ошеломленных патрульных, которые расступались перед ней, словно море перед пророком. Ее сердце колотилось где-то в горле, слезы облегчения — застилали глаза, и она почти ничего не видела, кроме одного: Кайли. Ее сестра. Живая, настоящая, стоящая на ногах сестра. Секунда — и она уже оказалась рядом, схватила ту в объятия, прижала к себе так крепко, словно боялась, что та снова исчезнет.       – Кайли... Кайли... — повторяла Алекс, как молитву, уткнувшись лицом в ее плечо. – Ты жива... Ты жива... Я думала... я боялась...       Старшая Норт, все еще дрожащая, еще не до конца верящая в реальность происходящего, обняла сестру в ответ, и по щекам потекли слезы. Но это были слезы не страха, а облегчения, благодарности. Ее спасли.       – Я верила, что ты придешь за мной, – прошептала Кайли, продолжая обнимать сестру. Голос, тихий и надтреснутый, был полон такой безграничной благодарности и облегчения, что у Алекс перехватило дыхание. Она чувствовала, как дрожит Кайли в ее руках — мелкой, непрекращающейся дрожью, — чувствовала, как колотится сердце, прижатое к собственному. – Даже там, в темноте, даже когда этот придурок подходил ко мне... я знала. Знала, что ты не оставишь меня.       Люди шерифа, не теряя времени, тут же столпились возле мужчины, который вызволил Кайли, окружая его плотным кольцом. Тот, все еще тяжело дыша, поднял руки, сдаваясь, и медленно, усталым движением снял капюшон. Свет факелов упал на его лицо, и по толпе полицейских пробежал изумленный ропот. Перед ними стоял Джозеф Норт. Мэр города. Глава культа, которого они искали.       – Отец? – голос Алекс дрогнул, и в этом единственном слове смешалось все: удивление, недоверие, шок и крохотная, робкая искра надежды.        Девушка смотрела на него, прижимая к себе сестру, и не могла поверить своим глазам. Тот самый человек, который организовал этот кошмар, который десятилетиями возглавлял культ, который хладнокровно отправлял невинных на смерть, — он только что спас Кайли.        – Нет времени на расспросы и разговоры! – протараторил Джозеф, и его голос, обычно такой спокойный и бархатный, сейчас был резким, полным паники и отчаяния. Он не смотрел на своих дочерей — он смотрел на черный провал шахты за своей спиной, и в его глазах, расширенных и лихорадочно блестящих, застыл самый настоящий, животный страх. – Уводите Кайли отсюда как можно дальше. Немедленно. Она не должна стать частью этого кошмара. Вы не понимаете, что они собираются сделать. Это не просто убийство. Это... это нечто гораздо худшее.       – Мы немедленно арестуем всех, кто замешан в этой истории, – строго проговорил шериф Ким, выступая вперед и доставая наручники. Его лицо было суровым и непреклонным. – И вас, мистер Норт, как главу культа, в первую очередь! Вы ответите за все. За каждую загубленную душу. За каждое тело, что висит на этих стенах. За Кэтрин. За Эндрю. За всех.       – Вы не понимаете! – почти выкрикнул Джозеф, и в его голосе прозвучало такое отчаяние, что даже видавший виды шериф на мгновение замер. Мэр схватил Намджуна за плечо и сжал его с такой силой, что побелели костяшки. – У нас мало времени. Они уже обнаружили побег Кайли. Там, внизу, сотни людей. Они вооружены. Они фанатики, готовые умереть за свою веру. Если вы хоть немного замедлитесь, если мы хоть на минуту задержимся здесь, они догонят нас. И тогда... вас уже не спасти. Никого из вас.       Алекс, не теряя ни секунды, сжала руку сестры так крепко, словно от этого зависела их жизнь. Ее голос, резкий и напряженный, разрезал ночной воздух:       — Нужно уезжать. Если он не врет, то мы уже все в опасности. Каждая минута на счету. Мы не можем стоять здесь и спорить, пока они там, внизу, готовятся к погоне!       — Не в моих полномочиях отпускать серьезных преступников, которые угрожают всему городу! — нахмурился Намджун, и его голос зазвенел от с трудом сдерживаемого гнева. Он перевел взгляд с Джозефа на Алекса, потом на Кайли, и в его глазах отразилась мучительная внутренняя борьба. — Я поклялся защищать закон. Если я допущу подобную халатность, если сейчас отпущу его, то пострадают еще больше людей. Он — глава культа, организовал эти убийства. Он должен ответить за все!       — Без Кайли у них не будет шансов завершить ритуал! — выпалил Джозеф, делая шаг вперед. Его глаза, воспаленные и красные, впились в лицо шерифа. — И никто не знает, что делать в случае прерывания столь важной ночи жертвоприношения двух семей. Этого никогда раньше не случалось. Понимаете? Никогда! Если вы хотите спасти людей — спасайте ее. Спасайте мою дочь. Остальное неважно.       — И почему я должен вам верить?! — взорвался Намджун, и его голос, полный ярости и боли, эхом разнесся среди деревьев. Он шагнул к мэру, сжимая в руке наручники. — Вы были мэром этого города! Вы лгали нам столько лет! Вы улыбались нам в лицо, пожимали руки, жертвовали на благотворительность, а сами… жестоко убивали своих же жителей! Двадцать человек! Двадцать невинных душ! И это только те, кого мы нашли! Сколько еще? Сколько?!       Джозеф не отвел взгляда. Его лицо, освещенное дрожащим светом факелов, было бледным, как у призрака. Но в глазах, обычно таких холодных и расчетливых, сейчас стояла самая настоящая, человеческая мука.       — Я не мог поступить иначе, — произнес он, и голос его упал почти до шепота. Мужчина опустил плечи и вдруг показался не могущественным мэром, не главой культа, а просто старым, смертельно уставшим человеком. — На остальных мне плевать. На Хранителей, на ритуалы, на «очищение» — на все. Но как только приблизился день осеннего равноденствия, я понял, что лишусь своей старшей дочери. Как когда-то мой отец лишился сына. Моего старшего брата. Мне было десять, когда его увели к алтарю. Я стоял и смотрел, как он умирает. И…не был готов отдавать им своего ребенка.        Алекс стояла неподвижно, не сводя глаз с отца. Каждое его движение, каждый вздох, каждая мимолетная тень на бледном лице — она ловила все, анализировала с той самой, дотошной скрупулезностью, которую всегда считала своим проклятием. Девушка искала ложь. Искала притворство, спрятанное за маской отчаяния. Ведь этот человек лгал им всю жизнь. Лгал ей, Кайли, маме, всему городу. Он носил маску добропорядочного мэра, пока за его спиной совершались ритуальные убийства. Так почему сейчас она должна ему верить?       Но вместо лжи Алекс увидела лишь животный, первобытный страх и глухую, беспросветную безысходность, застывшие в его покрасневших глазах. Его плечи, всегда расправленные с королевской осанкой, теперь поникли. Руки, привыкшие к власти, дрожали. Перед ней стоял не могущественный мэр, не глава культа, не монстр, которого рисовала в своем воображении. Перед ней стоял просто человек — смертельно напуганный, цепляющийся за последнюю надежду. Человек, который боялся потерять свою дочь.       — Алекс, — обратился Джозеф к младшей дочери, и голос его, обычно такой ровный и властный, сорвался. В этом единственном слове было столько мольбы, столько отчаяния, что она невольно вздрогнула. Мужчина смотрел на нее — не как глава культа, не как мэр, а как отец. Отец, который уже однажды потерял брата. Отец, который не хотел хоронить своего ребенка. — Увези Кайли как можно дальше от этого города. Увези немедленно. Не отдавай ее им. Ты сильная. Ты всегда была сильнее меня. Ты справишься. А я… останусь здесь. Задержу их. У меня есть оружие. У меня есть люди, которые еще верны мне и выиграю вам время.       — Отец… — прошептала Кайли, и по щекам снова потекли слезы. Она смотрела на него, и в глазах боролись любовь и ненависть, благодарность и горечь.       — Нет времени! — рявкнул Джозеф и, выхватив из-за пояса небольшой револьвер, шагнул в сторону шахты. — Уходите! Все! Сейчас же! Я задержу их. Дайте моим дочерям уйти. Это все, о чем я прошу.       – Мы останемся, — твердо заявил шериф, и голос его, низкий и непреклонный, разрезал ночную тишину, как удар клинка. Он обвел взглядом своих людей — уставших, но готовых идти до конца, — и кивнул им. Затем поднес рацию к губам и четко, по-военному передал координаты, запрашивая подкрепление. — Я должен поймать всех. Это мой долг. Это мой город. И я не уйду, пока последний из этих ублюдков не окажется за решеткой.       — Нет, шериф Ким, мы не можем оставить вас! — возмутилась Алекс, и голос сорвался. Она шагнула к нему, сжимая кулаки, и в глазах, полных слез, горел тот самый, неукротимый огонь. — Вы слышали, что сказал отец! Их там сотни! Они вооружены! Вы не справитесь в одиночку! Я не хочу... не хочу потерять еще и вас! Вы — единственный взрослый, которому мы можем доверять! Вы нам как... как...       — У вас есть задача поважнее, чем я, — мягко перебил ее Намджун. Его суровое, изрезанное морщинами лицо вдруг осветилось теплой, почти отеческой улыбкой. Он подошел к девушке, и его тяжелые, мозолистые руки легли ей на плечи — по-отцовски, бережно, но в то же время крепко, словно передавая ей часть своей силы. — Ты слышала своего отца. Если он действительно не врет — а я почему-то верю ему сейчас, — то мы поможем ему задержать их, а затем арестуем всех. Включая и Джозефа. Он ответит за свои преступления. Но ты, Алекс, должна увести сестру. Увези как можно дальше отсюда. Спрячь. Защити. Это твоя главная миссия. Важнее, чем любая битва. Хорошо?       Алекс прикусила нижнюю губу с такой силой, что почувствовала металлический привкус крови. Слезы, которые она так отчаянно сдерживала весь этот бесконечный день, наконец прорвались и покатились по щекам — горячие, соленые, беззвучные. Девушка не ответила словами. Вместо этого резко, порывисто бросилась вперед и обняла шерифа — так крепко, как только могла, — уткнувшись лицом в его форменную куртку, пропахшую кофе, порохом и чем-то еще, что не могла опознать. Наверное, так пахнет надежность, так пахнет человек, который никогда не предавал.       Намджун опешил. Он замер на мгновение, не зная, куда деть руки, а затем его лицо смягчилось. Ким усмехнулся — тепло, чуть грустно — и обнял в ответ, похлопав широкой ладонью по спине. Той самой ладонью, которая еще сегодня сжимала оружие, а теперь так бережно утешала.       — Не смейте умирать, ясно? — прошипела младшая Норт, и голос, приглушенный тканью его куртки, дрожал от едва сдерживаемых рыданий. — Вы нужны нам. Вы нужны этому городу. Вы нужны... мне.       — Обещаю, все будет хорошо, — проговорил мужчина, и в его низком голосе прозвучала такая спокойная, непоколебимая уверенность, что Алекс почти поверила ему. Он легонько отстранил ее от себя и заглянул в глаза. — А теперь уходите. Все. Немедленно. Чонгук, Чимин, Тэхен — уводите девочек. И не оглядывайтесь. Что бы вы ни услышали. Идите.       — Да, сэр, — кивнул Чонгук, и его голос прозвучал неожиданно глухо и серьезно, без привычной насмешки. Он шагнул к Алекс и решительно, но бережно взял ее за руку — ту самую, которая все еще дрожала после объятий с шерифом. Его пальцы переплелись с ее, и это пожатие было крепким, уверенным, почти стальным. Он знал, что девушка не хочет уходить. Знал, что каждая клеточка тела кричит о том, чтобы остаться и бороться. Но Чон также знал, что сейчас важнее всего — спасти Кайли. — Будьте осторожны, шериф Ким.       — И вы, ребята, — кивнул Намджун, и его глаза, усталые, но по-прежнему горящие решимостью, обвели всю пятерку. — Берегите друг друга. И девочек — особенно. Чонгук, ты за старшего. Отвечаешь за них головой.       — Я понял, — коротко ответил Чон, и в этом было больше, чем простое согласие. Это была клятва.       Чимин, все это время стоявший чуть поодаль и не сводивший глаз с Кайли, наконец шагнул к ней. Его движения были медленными, осторожными, словно он боялся, что она может рассыпаться от одного неверного прикосновения. Пак взял ее за руку — ту, что все еще хранила следы веревок, — и поднес к губам. Легкий, почти невесомый поцелуй в сбитые костяшки. Кайли подняла на него заплаканные глаза, и в них, помимо страха и боли, промелькнуло что-то ещё. Благодарность. Любовь. Надежда.       — Я больше ни на шаг от тебя не отойду, — прошептал парень, и голос его сорвался. — Слышишь? Никогда.       Кайли не ответила — только кивнула, и пальцы девушки сжали его ладонь в ответ. Этого было достаточно.       Тэхен, до этого молча стоявший в стороне, шагнул к шерифу и коротко, по-мужски пожал ему руку.       — Мы встретимся, — сказал Ким тихо, но в его голосе звучала непоколебимая уверенность. — Обязательно. Устроим барбекю у Чонгука. С вишневым пирогом.       — Обязательно, — кивнул Намджун и чуть сжал его плечо. — А теперь идите. Все. Немедленно.       Тишина, повисшая над лесом после слов шерифа, была разорвана внезапно, словно громом среди ясного неба.       — Кхм, мы не помешали? — раздался голос. Леденящий душу, скрипучий, пропитанный такой откровенной, глумливой издевкой, что у Алекса волосы на затылке встали дыбом.       Все, кто был на поляне — ребята, шериф Ким, патрульные, Джозеф, — как по команде обернулись. И замерли. Сердца, только что бившиеся в тревожном, но полном надежды ритме, на мгновение остановились, чтобы затем заколотиться с удвоенной, панической силой. Из черного зева шахты, словно порождения самой тьмы, выходили культисты. Их были десятки — целая армия, безмолвная и пугающая. Они возникали из мрака бесшумно, один за другим, заполняя собой пространство перед входом. Их длинные черные плащи с капюшонами колыхались, хотя ветра не было, и в этом движении чудилось что-то потустороннее, нечеловеческое. В руках у них тускло блестело оружие — винтовки, дробовики, револьверы, — и каждое дуло было направлено в сторону горстки людей, осмелившихся бросить им вызов.       Впереди всех стоял тот, кто говорил. Он был выше остальных, и его капюшон был откинут, открывая лицо — бледное, изможденное, с горящими фанатичным огнем глазами. На его губах играла тонкая, презрительная усмешка. Он смотрел на шерифа, на Джозефа, на ребят — и в его взгляде не было ни страха, ни сомнения. Только предвкушение.       — Вы думали, что сможете просто уйти? — произнес он, и его голос эхом разнесся среди деревьев. — Ритуал не завершен. Избранные не покинут это место. А вы... — мужчина обвел рукой всех присутствующих, и его ухмылка стала шире, обнажая желтые зубы, — ...вы станете отличным дополнением к нашим жертвам. Шериф Ким медленно поднял руку к кобуре, понимая, что они окружены и что шансы на спасение только что рухнули в пропасть. Патрульные напряглись, их пальцы легли на спусковые крючки. Джозеф побледнел как полотно и шагнул вперед, заслоняя собой дочерей. А Алекс, чувствуя, как внутри разливается ледяной холод, крепче сжала руку Кайли, понимая, что они в ловушке. Из которой, возможно, уже не выбраться.       — Джозеф, что же на тебя нашло? Неужели ты решил поддержать скверну, что заполнила это место? — усмехнулся Альберт Харрис, выступая вперед. В его голосе, скрипучем и пропитанном ядом, звучало искреннее, почти детское недоумение. Он смотрел на своего старого соратника — человека, с которым они десятилетиями делили власть, вершили ритуалы, приносили жертвы, — и не узнавал его. — Ты, тот, кто всегда был самым преданным из нас. Тот, кто отдал культу все: душу, время, семью. И вот теперь ты стоишь здесь, с оружием в руках, защищая... кого? Эту девчонку? Эту скверну?       — Не твоего ума дела, Альберт, — фыркнул Норт, и его голос, хоть и дрожал от напряжения, был полон ледяного презрения. Он выпрямился во весь рост, расправил плечи и посмотрел на бывшего соратника с вызовом. — Я не отдам свою дочь в жертву! — крикнул он, и этот крик, полный отцовской ярости и боли, эхом разнесся над поляной. — Хватит! Я всю жизнь делал то, что от меня требовали. Я верил, убивал, приносил невинных в жертву, потому что так было нужно, потому что так требовал долг. Но Кайли — моя дочь! Моя плоть и кровь! И не допущу, чтобы она повторила судьбу моего брата. Слышишь?! Не допущу!       Он замолчал, тяжело дыша, и его грудь вздымалась от напряжения. Револьвер в его руке был направлен прямо в сердце Альберта, но тот, казалось, ничуть не испугался. Он лишь склонил голову набок, разглядывая Джозефа с тем самым, пугающим спокойствием, от которого у Алекса кровь застыла в жилах.       — Как трогательно, — процедил Харрис, и его тонкие губы растянулись в презрительной усмешке. Он смотрел на Джозефа, стоящего с револьвером в руке, и в его холодных глазах не было ни капли уважения к бывшему соратнику. Только брезгливое, снисходительное презрение. — Ты готов предать все, во что мы верили, ради одной жалкой жизни? Ради ребенка, который даже не понимает величия нашего дела? Ты жалок, Джозеф. Жалок и слаб. А с предателями мы дел не имеем — хмыкнул Альберт и коротко, почти лениво кивнул головой, отдавая безмолвный приказ.       И в ту же секунду ночной воздух разорвала чудовищная, оглушительная какофония выстрелов. Десятки пуль, выпущенных практически в упор, прошили тело Джозефа насквозь, заставив его содрогнуться в жутком, неестественном танце. Звук ударов металла о плоть — глухой, влажный, тошнотворный — смешался с криками ужаса.       Алекс и Кайли застыли, словно громом пораженные. Их лица, и без того бледные, стали белее мела. Они не могли пошевелиться, не могли отвести взгляд, не могли даже закричать — ужас ледяной рукой сдавил горло, лишая голоса. Они просто смотрели, как их отец — тот самый человек, которого они ненавидели и любили, презирали и оплакивали, — покачнулся. Его колени подогнулись, и он, словно в замедленной съемке, начал опускаться на землю. Сначала на колени, прямо в холодную, мокрую от росы траву, а затем — всем телом рухнул вниз, лицом в листья. Кровь, темная и густая, тут же потекла по его подбородку, смешиваясь с грязью. Его глаза, все еще открытые, были расширены — в них застыло удивление. Не страх. Не боль. А удивление.       — Нет! — дикий, полный нечеловеческой боли крик Кайли разорвал тишину. Она рванулась вперед, но Чимин успел схватить ее, прижимая к себе. Алекс стояла, парализованная, и смотрела на тело отца, чувствуя, как внутри нее что-то рушится окончательно и бесповоротно. Он был монстром. Он был убийцей. Но он был отцом. И только что умер, защищая их.       Альберт Харрис стоял над телом своего бывшего соратника, и на его тонких губах играла леденящая душу улыбка, от которой у Алекса кровь застыла в жилах. Он смотрел на распростертое тело Джозефа Норта — человека, с которым они десятилетиями делили власть, — и в его глазах не было ни капли сожаления. Только удовлетворение. Только холодное, расчетливое торжество хищника, постигшую свою жертву.       — Приятная картина, не находите? — с улыбкой спросил мужчина, обводя взглядом присутствующих. Его голос, скрипучий и вкрадчивый, сочился ядом, и каждое слово падало в тишину, словно камень в ледяную воду. Он посмотрел на шерифа, на патрульных, застывших с оружием в руках, на побледневших, дрожащих ребят. — Именно так мы избавляемся от тех, кто предает дело всей жизни. Быстро. Эффективно. Без лишних церемоний. Он был хорошим слугой культа. Жаль, что так глупо закончил. А ведь все могло пойти иначе, если бы вы не тратили время на пустую болтовню. Альберт сделал шаг вперед, и его черный плащ взметнулся за спиной, словно крылья гигантского ворона.       — Вы все тут — свидетели. Вы видели, что бывает с теми, кто идет против воли Хранителей. Ваш мэр, ваш отец, ваш союзник — он выбрал не ту сторону. И поплатился за это. Но не переживайте. Скоро вы все отправитесь следом за ним. И ваша смерть будет куда более... мучительной. Младшая Норт стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ее отец только что умер у нее на глазах. Умер, защищая их. И этот монстр, этот убийца в черном плаще, говорил о его смерти как о чем-то обыденном. Как о пустяке. Волна ледяной, испепеляющей ярости захлестнула ее, смывая страх, смывая осторожность, смывая все, кроме одного-единственного желания — стереть эту ухмылку с его лица.       — Без Кайли вам не удастся завершить ритуал! — крикнула она, и голос, сорвавшийся на крик, разнесся над поляной, отражаясь от стен шахты. Она не пряталась больше. Не скрывалась за спинами патрульных. Она вышла вперед, расправив плечи, и глаза, полные слез и ненависти, встретились с холодным взглядом Альберта.       — Малышка Алекс подала свой голосок? — усмехнулся Харрис, и в его скрипучем голосе прозвучало что-то похожее на удивление. Он склонил голову набок, разглядывая ее с снисходительным интересом, с каким смотрят на забавного зверька. — Удивительно. А я-то думал, ты будешь рыдать над телом папочки. Уважаю. Но поверь мне, дитя: твоя решимость и бойкость сейчас ни к чему. Абсолютно ни к чему.       Он обвел рукой пространство вокруг, и свет факелов отражался в дулах десятков винтовок, направленных на них со всех сторон.       — Посмотри вокруг. Вы окружены. Со всех сторон. Что ты можешь сделать? Что может сделать одна дерзкая девчонка против сотни вооруженных культистов, готовых умереть за свою веру? — его улыбка, медленно растянувшая тонкие губы, была устрашающей в своей абсолютной, непоколебимой уверенности. — Ты не сможешь их остановить, не сможешь спасти свою сестру, не сможешь спасти даже себя. Так что стой смирно, и, возможно, твоя смерть будет быстрой. Алекс почувствовала, как Чонгук напрягся за ее спиной, готовый броситься вперед и закрыть собой. Но она не двигалась. Девушка смотрела на Альберта, и в глазах горел опасный огонь, который не предвещал ничего хорошего. Харрис думал, что сломил ее, но мужчина ошибался.       Алекс не отводила взгляда. Она смотрела прямо в глаза Альберту Харрису — в эти холодные, безжалостные глаза, в которых не было ничего, кроме тьмы. И она не боялась. Весь страх, что сковывал ее минуту назад, исчез, испепеленный жгучей, всепоглощающей ненавистью. Она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы, но даже не чувствовала боли.       — Ты прав, — произнесла Алекс, и голос, тихий и низкий, был полон такого ледяного спокойствия, что Харрис на мгновение перестал улыбаться. — Ты прав. Я ничего не могу сделать против сотни вооруженных фанатиков. Одна девчонка против целой армии. Но ты забываешь кое о чем, Альберт.       Она сделала шаг вперед, и Чонгук, стоявший за ее спиной, инстинктивно дернулся, чтобы остановить ее, но замер, увидев выражение лица девушки. Он знал этот взгляд, видел его раньше — там, на поляне, когда она вырвалась из рук Фергена.       — Ты забываешь, что я — дочь своего отца, — продолжила Алекс, и каждое слово падало в тишину, точно камень. — Того самого, которого ты только что убил. И пусть он был монстром. Пусть совершал ужасные вещи. Но Джозеф был умен. Очень умен. И научил меня одной простой истине: когда ты загнан в угол и у тебя нет оружия — используй то, что у тебя есть. А у меня есть голова на плечах. И я знаю то, чего не знаешь ты.       Девушка выдержала короткую, мучительную паузу, и в наступившей тишине стало слышно, как потрескивают факелы.       — Ты знаешь, что «Книга Хранителей» у вас, — сказала она, и губы тронула горькая усмешка. — Думаешь, я не знала? Думаешь, я надеялась на блеф? Нет. Но я знаю другое. Знаю, что мой отец оставил нам кое-что еще. Кое-что, что может разрушить ваш культ изнутри. Не «Книгу». Нечто гораздо более опасное для вас. И если ты убьешь нас — ты никогда не узнаешь, что именно.       Улыбка на лице Альберта дрогнула. Он смотрел на нее, и в его глазах, только что полных презрения, промелькнуло что-то новое. Не страх, а интерес. Опасный, жадный.       — Ты блефуешь, — произнес Харрис, но в голосе больше не было той абсолютной уверенности, как минуту назад.       — Проверь, — пожала плечами Алекс, и на губах заиграла дерзкая полуулыбка, которую Чонгук так любил. — Рискни. Убей нас. И проведи остаток своей жалкой жизни, гадая, что же прятал Джозеф Норт.       Она замолчала, и тишина, наступившая после ее слов, была оглушительной. Культисты переглядывались, их оружие все еще было направлено на толпу людей, но в воздухе повисло сомнение. Альберт Харрис смотрел на нее, и его лицо, освещенное пламенем факелов, было непроницаемым. А затем мужчина медленно опустил руку, приказывая своим людям не стрелять.       — Похоже, малышка Алекс не так проста, как кажется, — произнес он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Что ж. Давай поговорим.       Алекс выдержала паузу, обводя взглядом притихших культистов. Она видела, как их уверенность дала трещину, как они переглядываются, ожидая приказа своего лидера. Где-то вдалеке, за стеной леса, все еще гремела ярмарка — та самая, на которой они были так счастливы всего несколько часов назад. Теперь это казалось воспоминанием из другой жизни.       — Мой отец был расчетливым человеком, — заговорила младшая Норт, и голос хоть и дрожал от переполнявших эмоций, был твердым. — Он знал, что однажды может настать день, когда культ решит избавиться и от него. Или от нас. Поэтому он оставил кое-что. Не просто записи. Не просто списки имен, которые мы уже нашли. А доказательства. Неопровержимые. Она сделала шаг в сторону, и свет факелов упал на ее лицо, высвечивая каждую черточку — упрямый подбородок, горящие глаза, плотно сжатые губы.       — Фотографии, — произнесла она. — Десятки фотографий. Всех ритуалов за последние двадцать лет. Всех жертв. Всех участников. Ваши лица крупным планом, Альберт. Ваш сын, ваши люди. Все задокументировано. И не только здесь, в Торренто — во Фримонте тоже. Мой отец хранил эти пленки в банковской ячейке, о которой не знал никто, кроме него и меня.       Алекс замолчала, давая сказанному осесть в головах культистов. Тишина стала почти осязаемой, густой, как кисель.       — Эти фотографии отправятся в ФБР, если мы не вернемся, — продолжила она. — В крупнейшие газеты страны. Ваш драгоценный культ, который вы прятали столетиями, станет достоянием общественности. Каждый из вас — от последнего служки до главы — окажется за решеткой. Или на электрическом стуле. Выбор за вами.       Альберт смотрел на нее, и его лицо, только что полное презрения, медленно менялось. Челюсти сжались, желваки заходили на скулах, а в холодных глазах промелькнуло что-то темное, опасное. Алекс затаила дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Неужели она смогла достучаться до него? Неужели ее слова возымели эффект?       И вдруг Харрис расхохотался. Этот смех — громкий, раскатистый, лающий — разорвал тишину, словно гром. Альберт запрокинул голову и хохотал, хватаясь за живот, и его плечи тряслись от этого жуткого, неестественного веселья. Культисты, стоявшие за его спиной, недоуменно переглядывались, но никто не осмелился произнести ни слова. А он все смеялся и смеялся, пока наконец театрально не смахнул несуществующую слезинку с уголка глаза.       — Ох, девчонка, — выдохнул он, все еще посмеиваясь, и перевел на нее взгляд, полный искреннего, почти добродушного веселья. — Ты действительно развеселила меня. Давно я так не смеялся. Пожалуй, с тех самых пор, как твой отец пытался убедить меня, что сможет контролировать ситуацию. Харрис выпрямился, и его улыбка, хоть и осталась на губах, стала жесткой, как лезвие ножа.       — Неужели ты правда думаешь напугать нас вашей системой? — спросил он, и в его голосе прозвучала такая снисходительная, почти отеческая насмешка, что Алекс почувствовала, как внутри все холодеет. — Подумай хорошенько, девочка. Наш культ существует столетиями. Мы пережили инквизицию, пережили войны, пережили революции. И ты думаешь, что горстка студентов и провинциальный шериф смогут нас остановить? — Он скрестил руки на груди и склонил голову набок, разглядывая ее с тем самым, пугающим спокойствием. — Поверь, в наших рядах есть не только лавочники и пекари. Прокуроры, политики, судьи — все они наши. Все они приносили клятву верности Хранителям. Твои жалкие фотографии никуда не попадут, потому что люди, которым ты хочешь их отправить, уже давно служат нам.       Альберт фыркнул и бросил взгляд на небо, где луна уже поднялась высоко над кронами деревьев.       — Меня уже начинает все это раздражать, — произнес Харрис, и его голос стал резким, деловитым. — Время близится к ритуалу. Скоро на главной площади начнут сжигать тыквенное чучело — фейерверки, музыка, веселье. А мы все еще стоим здесь и тратим время на пустую болтовню. — Он повернулся к своим людям и отдал короткий, рубящий приказ: — Девчонку — в шахту. Остальных — связать и запереть вместе с полицейскими. Ритуал не ждет.       Они стояли плечом к плечу, глядя прямо перед собой — на Альберта, который все еще улыбался, на культистов, что держали их на прицеле. Ни Алекс, ни шериф Ким не поворачивали головы друг к другу, чтобы не выдать своего плана. Их голоса были едва слышны — лишь шепот, смешанный с треском факелов и далеким гулом ярмарки.       — Алекс, как только я дам сигнал, немедленно бегите в лес, — прошептал Намджун, и его губы едва шевелились. Со стороны могло показаться, что он просто тяжело дышит после всего произошедшего.       — Что вы задумали? — напряглась младшая Норт, и пальцы дрогнули. Она чувствовала, как внутри разрастается холодный ком. Ей не нравился этот тон. Не нравился этот шепот. Она знала: когда шериф говорит так — спокойно, обреченно, — ничего хорошего ждать не приходится.       — Здесь без перестрелки не обойтись, — ответил шериф Ким, и в голосе прозвучала усталая уверенность человека, который уже все просчитал. — Любой блеф они опровергнут. Ты видела их лица? Это фанатики. Они скорее умрут, чем отпустят нас. Единственный шанс — прорываться с боем. Надеюсь, подкрепление прибудет быстрее задуманного. Я слышал сирены перед тем, как нас окружили. Они где-то рядом. Если мы продержимся хотя бы несколько минут...       — Мы не оставим вас, — шикнула Алекс, и в шепоте прозвучала такая ярость, что Намджун едва заметно усмехнулся. Вся в отца. Такая же упрямая.       — Не глупи, — ответил он. — Им нужна Кайли. Если нас сейчас обезоружат и повяжут, выйти оттуда живыми будет в разы тяжелее. Понимаешь? У них численное преимущество. У нас — фактор внезапности. Я и мои люди отвлечем их на себя. А вы бегите. Бегите так быстро, как только сможете.       Алекс сглотнула ком в горле и бросила быстрый взгляд на патрульных, которые стояли, опустив оружие, но в их глазах горела та же решимость, что и у шерифа. Они знали, на что идут. Они были готовы.       — Я надеюсь, вы знаете, что делаете, шериф, — прошептала девушка, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. Она не хотела думать о том, что кто-то из этих людей не вернется домой. Не хотела представлять их семьи, их детей. Но она понимала: другого выхода нет.       — Конечно, — ответил Намджун, и в его голосе прозвучала непоколебимая уверенность, которая всегда действовала на нее успокаивающе. — Как только дам сигнал — бегите. Не оглядывайтесь. Что бы вы ни услышали. Обещайте мне.       Алекс не ответила, не могла дать такое обещание. Вместо этого она повернулась к Чонгуку, Чимину и Тэхену и одними губами прошептала: «Будьте готовы». Те едва заметно кивнули, и Чонгук сжал ее ладонь — быстро, но крепко. Альберт, закончив отдавать приказы, повернулся к ним. Его улыбка стала шире.       — Что ж, — произнес он. — Время болтовни закончилось. Взять их.       И в этот момент Намджун выхватил из-за пояса спрятанный пистолет — тот самый, который культисты не заметили, — и крикнул во всю мощь своих легких:       — СЕЙЧАС! БЕГИТЕ!       Грянул первый выстрел. А за ним — еще и еще. Патрульные, словно по команде, бросились в разные стороны, выхватывая спрятанные под формой револьверы. Культисты, застигнутые врасплох, открыли ответный огонь, и ночной воздух наполнился грохотом, криками и запахом пороха. Алекс, не думая ни секунды, схватила Кайли за руку и рванула в сторону леса, чувствуя, как пули свистят над головой. Чонгук, Чимин и Тэхен бежали следом, прикрывая их собой.       — Быстрее! Быстрее! — кричал Чонгук, и они бежали, спотыкаясь о корни и ветки, врезаясь в темноту, а позади них гремела битва. Битва, в которой шериф Ким и его люди поставили на кон свои жизни, чтобы дать им шанс. И Алекс молилась — впервые за много лет, — чтобы они выжили.       Они бежали, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицам, оставляя на щеках алые царапины, но никто не обращал на это внимания. Корни вековых сосен, выступающие из земли, словно скрюченные пальцы, цеплялись за ноги, и Кайли то и дело спотыкалась, но Чимин, бежавший рядом, каждый раз успевал подхватить её, не давая упасть. Где-то позади, за их спинами, ещё гремели выстрелы — резкие, оглушительные, — и каждый из них отдавался в сердце тупой, ноющей болью. Они не знали, жив ли ещё шериф Ким. Не знали, сколько патрульных осталось в живых. Они знали только одно: нужно бежать. Бежать так быстро, как только можно. Бежать, чтобы выжить.       Лес вокруг них был черным и чужим. Луна, еще недавно висевшая над поляной серебряным фонарем, здесь, под густыми кронами, была почти не видна — лишь редкие, бледные лучи пробивались сквозь плотный полог ветвей, рисуя на земле дрожащие, призрачные пятна. Все остальное тонуло в непроглядном мраке, и им приходилось полагаться только на инстинкты. Чонгук бежал первым, прокладывая путь — он каким-то чудом ориентировался в этой кромешной тьме, словно родился и вырос в этом лесу. Алекс следовала за ним по пятам, не отпуская руку Кайли.       Под ногами хрустели сухие ветки и прошлогодняя хвоя, и этот звук казался оглушительно громким в ночной тишине. Пахло сырой землей, прелыми листьями и смолой — густой, почти удушающий аромат, смешанный с запахом гари, который ветер доносил со стороны шахты. Ветки то и дело цеплялись за одежду, оставляя на куртках длинные полосы грязи и смолы, и Алекс казалось, что сам лес пытается задержать их, не пустить дальше.       Кайли задыхалась. Ее платье, разорванное и испачканное кровью, облепило ноги, мешая бежать, и она то и дело спотыкалась, но Алекс каждый раз сжимала ее руку крепче, не давая упасть. Сестры бежали, не оглядываясь, а за их спинами, прикрывая их, бежали Чимин и Тэхен.       Они остановились, только когда легкие уже горели огнем, а ноги подкашивались от усталости. Чонгук, тяжело дыша, прислонился спиной к стволу старого дуба. Его лицо было исцарапано, на лбу блестели капли пота, а в глазах горел опасный огонь — огонь человека, который только что прошел через ад и готов идти дальше. Алекс, все еще сжимая руку сестры, обернулась назад — туда, где остались шериф и его люди. Она молилась, чтобы они выжили. Чтобы все это было не зря.       — Выстрелы не прекращаются, — прошептала Алекс, и голос, тихий и надтреснутый, был полон тревоги. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая все никак не проходила. — Прошло уже несколько минут, а они все еще стреляют. Значит, шериф жив. Значит, его люди живы. Но надолго ли их хватит?        — Я уверен, с шерифом Кимом все будет в порядке, — ответил Чонгук и, оттолкнувшись от дерева, подошел к ней. Его шаги были мягкими, почти бесшумными на ковре из прелых листьев, а голос, низкий и спокойный, прозвучал как якорь, удерживающий ее на краю паники. — Он не из такой передряги выбирался. Помнишь, майор Джин рассказывал, как он в одиночку задержал троих вооруженных грабителей? А тогда, в перестрелке с Фергеном, он даже не дрогнул. Шериф Ким — крепкий орешек. Он справится.       Алекс слабо кивнула, но глаза все еще были полны сомнения. Тогда Чонгук, чуть поколебавшись, задал вопрос, который вертелся у него на языке с того самого момента, как она начала говорить с Альбертом:       — Ты ведь блефовала, когда говорила о доказательствах?       — Конечно, — вздохнула Алекс, и плечи поникли. Она провела ладонью по лицу, стирая грязь и слезы, и горько усмехнулась. — Я узнала о культе только здесь, в Торренто. Когда бы мне отец успел рассказать? Мы с ним и виделись-то раз в год, на рождественских ужинах, и то он все время говорил о бизнесе, о моей учебе, о каких-то пустяках. Никогда — о том, что наша семья — часть этого кошмара. — Девушка перевела взгляд на Чонгука, и в ее глазах промелькнула горечь. — У меня нет никаких доказательств. Нет фотографий. Нет пленок. Нет банковской ячейки. Все, что у меня было — это слова. И надежда, что Харрис в них поверит.       — Но он не поверил, — тихо сказал Чонгук.       — Нет, — покачала головой Алекс. — Он слишком умен для этого. Но на мгновение... на одно короткое мгновение я увидела в его глазах сомнение. И этого хватило, чтобы шериф успел... — девушка замолчала, не в силах закончить фразу.       Чонгук шагнул ближе и взял ее за руку. Его ладонь была теплой и надежной, и это простое прикосновение помогло ей удержаться на ногах.       — Ты сделала все, что могла, — сказал Чон. — Ты тянула время. Ты отвлекла его. Без тебя мы бы все уже были мертвы. Шериф бы не успел вызвать подкрепление. Ты понимаешь это?       Алекс не ответила. Она просто смотрела в темноту, где все еще гремели выстрелы, и молилась — впервые за много лет, — чтобы те, кто остался там, выжили.       — Вам так просто не уйти! — раздался крик, пропитанный яростью и безумным торжеством.       Ребята вздрогнули и резко обернулись. Из темноты, словно два призрака, выступили Альберт Харрис и его сын Ник. Свет луны, пробивающийся сквозь кроны деревьев, упал на их лица — бледные, искаженные фанатичным огнем. В руках обоих тускло блестели пистолеты, и оба дула были направлены прямо на них. Парни, не сговариваясь, шагнули вперед, заслоняя собой девушек, и в этом движении не было ни страха, ни сомнения — только инстинктивная, первобытная готовность защищать своих до последнего вздоха.       — Ты просто бросил своих людей на верную смерть, Альберт? — хмыкнул Чонгук, и в его голосе, несмотря на всю серьезность ситуации, прозвучала хорошо знакомая насмешка. Он смотрел на главу культа, и в его глазах горел вызов. — Так дорожишь теми, кто верил в тебя? Оставил их умирать, а сам побежал за нами? Красиво. Благородно. Вот она, истинная суть лидера.       — Мой мальчик, они справятся и без меня, — рассмеялся Харрис, и его смех, скрипучий и неприятный, эхом разнесся среди деревьев. — Что может сделать шериф со своими шестнадцатью людьми против сотни преданных воинов? Их просто сотрут в порошок. Раздавят, как назойливых муравьев. Мои люди знают свое дело. А у меня есть дела поважнее — завершить ритуал.       — На твоем месте я бы не недооценивал его, — фыркнул Чон, и его челюсти сжались. — Шериф Ким — не просто полицейский. Он — человек, который никогда не сдается. И когда он выберется из этой передряги — а он выберется, — придет за тобой. И тогда тебе не поможет ни твой культ, ни твоя вера.       — Отдайте нам девчонку, — встрял Ник, делая шаг вперед, и его пистолет качнулся в сторону Кайли, — и, так уж и быть, убью вас быстро. Заметить не успеете. Одно мгновение — и все. Никаких мучений. Разве это не милосердно?       — А ты еще кто такой? — с ледяным презрением спросил Чонгук, переводя взгляд на парня. Он окинул его демонстративно-пренебрежительным взглядом, задержавшись на дрожащих руках, сжимающих оружие. — Неужели подсосник своего отца? Бегаешь за ним хвостиком, выполняешь грязную работу? Что, сам ни на что не способен? Даже девушку в клетке не смог удержать — упустил, как последний неудачник. И после этого ты еще смеешь нам угрожать?       — За языком следи, — фыркнул Ник, и его лицо исказилось от гнева. Желваки заходили на скулах, а пальцы, сжимающие пистолет, побелели. Видно было, что слова Чонгука попали в цель — задели что-то глубоко внутри, какую-то старую, незаживающую рану. — Ты не знаешь, с кем говоришь. Ты — никто. Жалкий студент, который даже не понимает, во что ввязался. А я — наследник древнего рода. Моя кровь стоит тысячи твоих жизней.       — Наследник? — усмехнулся Чонгук, и его улыбка стала еще шире, еще опаснее. — Ты — просто мальчик на побегушках, который пытается заслужить одобрение папочки. И знаешь что? У тебя никогда не получится. Потому что твой отец смотрит на тебя так же, как на всех остальных — как на расходный материал. Ты для него — всего лишь инструмент. Компонент ритуала. Жертва, которую он без колебаний положит на алтарь, когда придет время. Думаешь, он любит тебя? Думаешь, ты для него что-то значишь? Ты для него — просто кровь. Ничего больше.       — Заткнись! — рявкнул Ник, и его пистолет дрогнул. — Ты ничего не знаешь!       — Я знаю достаточно, — спокойно ответил Чонгук. — Я знаю, что твой отец — убийца. И я знаю, что ты — такой же, как он. Только хуже. Потому что он хотя бы верит в то, что делает. А ты... ты просто жалкий подражатель, пытающийся доказать, что достоин своей фамилии. Но ты это не так. Ты — просто псих, которому нравится причинять боль тем, кто слабее. И я обещаю тебе: ты заплатишь за это сполна.       — Хватит! — оборвал его Альберт, и его голос, холодный и властный, разрезал воздух. — Довольно пустой болтовни. Отдайте девчонку — и я, так уж и быть, сохраню вам жизнь. По крайней мере, на ближайшие несколько минут. А ты, — он перевел взгляд на сына, и в его глазах промелькнуло раздражение, — прекрати вестись на его провокации. Он просто тянет время. Не будь идиотом.       Ник сглотнул и кивнул, но его глаза все еще горели ненавистью. Чонгук же не отвел взгляда. Он стоял, расправив плечи, и чувствовал, как Алекс за его спиной напряглась, готовая в любой момент броситься в бой. Он знал: перестрелка неизбежна. Но Чон также знал, что сделает все, чтобы защитить ее. Даже ценой собственной жизни.       И где-то вдалеке, за стеной вековых сосен, раздался звук, который был прекраснее любой музыки. Вой полицейских сирен. Сначала едва слышный, он быстро нарастал, приближался, и вот уже целый хор сирен заполнил ночной лес. Подкрепление, которое вызвал шериф Ким, прибыло. И оно было уже совсем близко.       Ребята облегченно выдохнули. Чимин, все еще прижимающий к себе дрожащую Кайли, позволил себе слабую, измученную улыбку. Тэхен, стоявший чуть поодаль, сжал кулаки и прошептал что-то похожее на молитву. А Чонгук широко, торжествующе ухмыльнулся.       — Оп, а вот и остальные, — протянул Чон, и в его голосе прозвучала та самая, неподражаемая смесь облегчения и издевки. Он развел руками, словно приглашая Альберта оценить масштаб его провала. — И что же теперь будешь делать? Кайли мы тебе не отдадим. Ни сейчас, ни когда-либо. Твои люди у шахты уже, скорее всего, обезврежены. Ты окружен. Твой план провалился, Харрис. Сдавайся. Может, суд будет к тебе снисходителен. Хотя я бы на это не рассчитывал. Потому что у нас есть фамилии тех, кто состоит в культе, именно это мы отдадим в руки тех, кто действительно жаждет правосудия.        — Как же ты меня уже достал, парень, — фыркнул Альберт, и его лицо, до этого сохраняющее маску холодного превосходства, исказилось от гнева. Он смотрел на Чонгука с такой лютой, концентрированной ненавистью, что любой другой на его месте отступил бы. Но не Чонгук. Парень стоял, расправив плечи, и смотрел прямо в дуло пистолета. — Пущу тебе пулю в лоб — и все, дело с концом. Одним болтливым щенком станет меньше. Думаешь, меня остановят твои жалкие слова? Думаешь, я испугаюсь каких-то сирен? Я прожил достаточно, чтобы не бояться смерти. А ты?       Алекс, стоявшая за спиной Чонгука, почувствовала, как сердце пропускает удар. Она видела, как палец Альберта ложится на спусковой крючок, видела, как напряглись его плечи, видела, как в его глазах загорается безумный огонь, который предшествует выстрелу. И она поняла: он не блефует. Харрис действительно готов убить Чонгука прямо здесь и сейчас.       — Чон, — прошептала она, вцепившись в его плечо. — Пожалуйста...       — Все хорошо, принцесса, — ответил Чон, не оборачиваясь. Его голос был спокойным, почти беззаботным, но она чувствовала, как напряжены его мышцы под ее пальцами. — Он не выстрелит. Он слишком умен для этого.       — Ты так уверен? — процедил Альберт, и его палец чуть сжал спусковой крючок.       — Уверен, — кивнул Чонгук. — Потому что если ты выстрелишь — ты умрешь через секунду. Сирены уже здесь. Твои люди разбиты. Ты окружен. Убив меня, ты подпишешь себе смертный приговор. А ты не хочешь умирать, Альберт. Ты хочешь жить и продолжать свой жалкий культ. Так что опусти пистолет. Пока не стало поздно.       — Я просто расстреляю всех вас, заберу девчонку и закончу то, что начал, — прорычал Альберт, и его голос, сорвавшийся на звериный рык, разнесся среди деревьев. Он смотрел на Чонгука, и его глаза, налитые кровью, горели безумным, неукротимым огнем. — Не провоцируй меня, щенок. Отдай ее по-хорошему. Это твой последний шанс.       — А ты попробуй забери, — с вызовом в глазах ответил Чон, и его голос, низкий и спокойный, прозвучал как пощечина. Он шагнул вперед, отстраняясь от руки Алекс, которая цеплялась за его плечо. — Без пистолета. Голыми руками. Сможешь? Или ты только и умеешь, что прятаться за спинами своих приспешников и нажимать на курок? Давай, покажи, на что ты способен, великий глава Хранителей. Покажи свою силу. Или ты боишься, что какой-то «жалкий студент» уложит тебя на лопатки?       — Ник, — процедил Альберт, и его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Он не поддался на провокацию — то ли был слишком умен, то ли слишком труслив, чтобы драться самому. — Разберись с ним. Покончим с этим. Покажи ему, что бывает с теми, кто перечит Хранителям.       Его сын закатил глаза — этот жест был полон такого высокомерия и презрения, что даже Тэхен, стоявший поодаль, фыркнул. Ник убрал пистолет за пояс, небрежно, словно игрушку, и сделал шаг вперед. Его тело приняло боевую стойку — одну из тех, которым обучают в дорогих школах боевых искусств, где тренируются дети богатых родителей. Движения были выверенными, отточенными, но в них не было жизни. Только холодная, механическая точность. Чонгук лишь усмехнулся. Он не стал принимать никакой стойки. Просто спокойно, почти лениво подошел к противнику, разминая на ходу плечи. Его движения были свободными, раскованными, и в них чувствовалась природная, звериная грация, которую не привить никакими тренировками. Он смотрел на Ника и видел его насквозь — избалованного мальчишку, привыкшего к тому, что все достается ему по щелчку пальцев.       — Значит, так, Ник, — произнес Чонгук, останавливаясь в двух шагах от него. — У меня к тебе один вопрос. Ты когда-нибудь дрался по-настоящему? Не на ринге, с судьей и правилами. А вот так — на земле, в грязи, когда на кону стоит твоя жизнь? Когда каждый удар может стать последним? Когда нет правил, кроме одного — выжить любой ценой? Потому что я — дрался. И я тебе обещаю: ты запомнишь этот бой. Если выживешь.       – Хватит трепаться, умник, – прошипел Ник, и в его голосе звучала такая непоколебимая, взращенная годами превосходства самоуверенность, что Чонгук едва удержался от смешка. Парень смотрел на него сверху вниз, несмотря на то что они были почти одного роста. – Я размажу тебя одной левой. Ты даже не представляешь, сколько лет меня тренировали лучшие инструкторы. Дзюдо, бокс, крав-мага – я владею всем. А ты... просто уличный драчун. Твое место – в канаве.       Чонгук ничего не ответил. Он лишь закатил глаза – медленно, демонстративно, вкладывая в этот жест все презрение, на которое был способен. И пока Ник ожидал увидеть какое-то движение, какой-то намек на подготовку к бою, Чонгук нанес удар. Быстрый, резкий, практически без замаха – он просто выбросил правую руку вперед, и его кулак врезался точно в челюсть противника. Ник пошатнулся, отступая на пару шагов, и схватился за лицо. В его глазах, только что полных презрения, промелькнуло искреннее, неподдельное изумление. Он явно не ожидал, что кто-то посмеет ударить его первым.        – Ч-что... – пробормотал Ник, отнимая руку от лица и глядя на кровь, оставшуюся на пальцах. – Ты... ты ударил меня?! Без предупреждения?! Без стойки?! Без...       – В реальном бою нет предупреждений, Ник, – спокойно, почти поучительно произнес Чонгук, и на его губах заиграла холодная усмешка. – Твой папочка, наверное, забыл тебе об этом сказать. Это тебе не ринг. Здесь нет судьи, который остановит бой, если тебе станет больно. Здесь нет правил. Есть только ты, я и мои кулаки. Так что давай, покажи, чему тебя научили твои хваленые инструкторы. Если сможешь.       Ник взревел от ярости и бросился вперед, забыв о всякой технике, которой его так долго обучали. Он был зол, унижен и жаждал мести. Его кулак рассек воздух, целясь Чонгуку в голову, но тот легко, почти лениво ушел в сторону, пропуская удар мимо. Ник по инерции пролетел вперед и, не удержав равновесия, споткнулся, едва не упав.       — Неплохо для начала, — усмехнулся Чонгук, отступая на шаг и давая противнику время подняться. Он не торопился, знал: ярость — плохой советчик. Пусть мальчишка выдохнется. — Но слишком предсказуемо. Твои инструкторы, видимо, забыли научить тебя главному — контролировать эмоции.       — Заткнись! — прорычал Ник, снова бросаясь в атаку.       На этот раз он попытался провести серию ударов — прямой, боковой, апперкот, — и каждый из них был достаточно силен, чтобы сломать челюсть. Но Чонгук двигался с той самой, хищной грацией, которую не привить никакими тренировками. Он уклонялся, блокировал, отступал ровно настолько, чтобы кулаки Ника рассекали воздух в сантиметре от его лица. Это был не бой — это был танец. Смертельный, опасный, завораживающий танец, в котором один партнер полностью контролировал движения другого.       — Ты дерешься как на ринге, — бросил Чонгук, уклоняясь от очередного удара. — Красиво. Технично. По правилам. Но мы не на ринге, Ник. Здесь нет очков за стиль. Здесь побеждает тот, кто выживет. А ты... — Чон резко нырнул под руку противника и нанес короткий, сокрушительный удар в солнечное сплетение, — ...ты уже проиграл.       Ник согнулся пополам, хватая ртом воздух. Его лицо покраснело от напряжения и боли, а глаза, полные ненависти, уставились на Чонгука снизу вверх. Он не мог поверить, что этот уличный драчун, этот «жалкий студент», так легко расправляется с ним. Он — наследник Харрисов, обученный лучшими мастерами. Он не мог проиграть.       — Я... я убью тебя, — прохрипел Ник, пытаясь выпрямиться.       — Ты уже пытался, — пожал плечами Чонгук. — Не вышло. Попробуешь еще раз?       И Ник попробовал. Отчаянно, яростно, без оглядки. Он бросился на Чонгука, норовя схватить его за шею и повалить на землю, но тот ловко перехватил его руки, вывернул запястье и одним резким движением заломил их за спину. Ник взвыл от боли и упал на колени, уткнувшись лицом в мокрую от росы траву.       — Вот и все, — спокойно произнес Чонгук, не отпуская захвата. Он посмотрел на Альберта, который держал пистолет, но уже не целился — он смотрел на своего поверженного сына, и в его глазах не было ни страха, ни боли. Только холодное, безжалостное разочарование. — Твой сын проиграл, Харрис. Опусти оружие. Или следующий удар я нанесу уже тебе.       – Да, здорово ты меня повеселил, – протянул Альберт, и его голос, полный скучающего, ленивого превосходства, разрезал тишину, словно лезвие.  Харрис смотрел на Чонгука – на этого дерзкого мальчишку, посмевшего бросить ему вызов, – и в его холодных глазах не было ни гнева, ни страха. Только усталое, почти отеческое разочарование. Он даже не целился как следует – просто лениво, почти небрежно нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел. Оглушительный, резкий разорвал ночной воздух, и эхо от него прокатилось между деревьями, распугивая потревоженных птиц. Запах пороха ударил в ноздри – едкий, горький.       Алекс увидела, как Чонгук дернулся. Его тело вдруг повело в сторону, словно от сильного, невидимого толчка. На его белой футболке, чуть ниже правого плеча, начало расползаться темное, влажное пятно. Сначала маленькое, не больше монеты, но оно росло с каждой секундой, пропитывая ткань. Кровь.  Время словно замерло. Алекс видела, как расширяются его глаза – в них промелькнуло удивление, а затем острая, режущая боль. Он покачнулся, и его рука, только что удерживающая Ника, безвольно повисла, пальцы разжались. Колени подогнулись, и Чон начал оседать на землю, словно сломанная кукла. Она слышала собственный крик – дикий, нечеловеческий, вырвавшийся из самой глубины души – и не узнавала свой голос.       – ЧОНГУК!       Она бросилась к нему, не разбирая дороги, споткнулась о корень, но даже не заметила этого. Упала на колени рядом с ним, прямо в холодную, мокрую от росы траву, и схватила его за плечи. Ее пальцы коснулись горячей, липкой крови, и девушка вздрогнула, но не отпустила. Прижала его к себе, чувствуя, как его дыхание становится неровным, прерывистым.       – Нет, нет, нет, – шептала Алекс, как молитву, и слезы градом катились по ее щекам. – Только не ты. Пожалуйста, только не ты...       Чонгук поднял на нее глаза. Его лицо побледнело, на лбу выступили капли пота, а губы дрожали от боли, но он был в сознании. Чон смотрел на нее и пытался улыбнуться насмешливой и теплой улыбкой, которую она так любила. Но улыбка вышла кривой, искаженной гримасой боли.       – Все... нормально, принцесса, – прохрипел Чон, и его голос был едва слышен. – Просто царапина... Не плачь. Ты же знаешь... я терпеть не могу, когда ты плачешь.       Альберт стоял над ними и смотрел на эту сцену с выражением глубочайшего, искреннего отвращения. Дымок из дула его пистолета еще не растаял в воздухе, а он уже опустил оружие, словно потеряв к происходящему всякий интерес.       – Следующая пуля будет прямо в жизненно важные органы, – фыркнул Харрис, и его голос, холодный и безжалостный, словно сталь клинка, разорвал напряженную тишину. Он не спеша поднял пистолет и направил его на Чонгука, который все еще лежал на земле, прижимая руку к кровоточащему плечу. – Хватит с меня этих детских игр. Ты был забавным противником, мальчишка. Но все рано или поздно заканчивается.       Чимин, Тэхен и Кайли, не сговариваясь, шагнули вперед и встали рядом с Алекс и раненым Чонгуком, заслоняя их собой. Плечом к плечу. Как единый, несокрушимый щит. Кайли, все еще в разорванном лавандовом платье, дрожала от страха, но не отступила ни на шаг. Тэхен, обычно такой веселый и беззаботный, смотрел на Альберта с ледяным спокойствием, и в его глазах горела та же решимость, что и у остальных. А Чимин наклонился и подобрал с земли увесистую палку. Его пальцы сомкнулись на холодном дереве, и он выпрямился, глядя прямо в лицо главе культа.       – Ты зашел слишком далеко, Альберт, – процедил Пак, и его голос, обычно такой мягкий и спокойный, сейчас звучал низко и угрожающе. Он взвесил дубинку в руке и шагнул вперед, заслоняя собой Кайли. – Без пистолета ты не имеешь ничего. Ты – пустота, прикрывающаяся оружием. Тебе проще застрелить всех вокруг, чем встретиться лицом к лицу. Потому что ты – трус. Самый обыкновенный, жалкий трус, прячущийся за чужими спинами и громкими словами.       – Зачем мне марать свои руки о таких, как вы? – рассмеялся Харрис, и его смех, скрипучий и неприятный, эхом разнесся среди деревьев. Он обвел рукой всю компанию – израненных, уставших, но не сломленных, – и покачал головой. – Вы – никто. Горстка студентов, возомнивших себя героями. Ваша смерть ничего не изменит. О вас никто не вспомнит. Ваши имена сотрутся из истории, а культ будет жить вечно.       – Хватит! – этот крик, полный отчаянной, звенящей решимости, заставил всех замереть.       Кайли вышла вперед. Ее светлые волосы, растрепанные и грязные, падали на лицо, но она не обращала на это внимания. Ее глаза, покрасневшие от слез, смотрели прямо на Альберта, и в них больше не было страха. Только пустота. Та самая, которая бывает у людей, принявших самое трудное решение в своей жизни.       – Я пойду с вами, – произнесла девушка, и каждое слово падало в тишину, словно камень в воду. – Добровольно. Без сопротивления. Только оставьте их. Оставьте мою сестру. Оставьте моих друзей. Дайте им уйти. И я сделаю все, что вы скажете.       – Кайли, нет! – резко оборвала Алекс, и голос сорвался на крик. Она, все еще стоя на коленях рядом с Чонгуком, вскинула голову и посмотрела на сестру с таким отчаянием, что у Кайли сжалось сердце. – Я не позволю тебе! Слышишь?! Не позволю! Мы что-нибудь придумаем! Мы всегда что-то придумывали! Пожалуйста, не делай этого!       – Другого выхода нет, сестренка, – улыбнулась старшая Норт, и эта улыбка – мягкая, печальная, полная невыразимой любви – была самым страшным, что Алекс когда-либо видела. Кайли сделала шаг вперед, навстречу своей судьбе.       Но не успела она сделать и второго шага, как Ник, уже поднявшийся на ноги и отряхнувшись грязь с плаща, встал прямо перед ней. Он подошел так близко, что Чимин инстинктивно выбросил руку, заслоняя девушку. Его пальцы сомкнулись на дубинке с такой силой, что побелели костяшки, а взгляд, полный ледяной ненависти, встретился с самодовольными глазами Ника.       – Только притронься к ней, – процедил Пак, и каждое слово было пропитано таким ядом, такой неприкрытой угрозой, что ухмылка на лице Ника дрогнула. – Только попробуй. И клянусь – ты пожалеешь, что вообще появился на свет. Я разорву тебя голыми руками. И никакой пистолет твоего папочки тебя не спасет. Чонгук, превозмогая боль, медленно поднялся на ноги. Каждое движение отдавалось в плече острой, пульсирующей болью, и перед глазами все плыло, но парень заставил себя выпрямиться. Его правая рука безвольно висела, а левая была прижата к ране, и сквозь пальцы, испачканные кровью, продолжала сочиться темная, густая жидкость. Алекс тут же оказалась рядом, подхватывая его под левую руку и придерживая за талию. Она чувствовала, как напряжены его мышцы, как он старается не показывать слабость, и от этого ей становилось еще страшнее.       – Все в порядке, – прошептал Чон, и его голос, хриплый и слабый, был полон упрямой бравады, которую она так хорошо знала. – Всего лишь плечо. Даже кость не задета. Я еще могу драться.       – Не смей геройствовать, – процедила Алекс, и пальцы сильнее сжали его талию. Она смотрела на него снизу вверх, и в глазах, полных слез, горел страх пополам с яростью. – Ты ранен. Ты потерял много крови. Еще одно неверное движение – и ты упадешь. Дай себе передышку. Хотя бы на минуту.       – Вот послушайте свою подружку, – хмыкнул Альберт, с интересом наблюдая эту сцену. Он не спешил – знал, что время на его стороне. Сирены приближались, но был уверен, что успеет закончить начатое до того, как полиция доберется сюда. – Девочка дело говорит. Не стоит геройствовать перед лицом неизбежного. Это ни к чему хорошему не приводит. Я уже убедился в этом на примере ее отца.       Алекс бросила на него быстрый, полный ненависти взгляд, но ничего не ответила. Вместо этого осторожно, почти незаметно коснулась руки Тэхена, который стоял рядом. Тот вздрогнул и посмотрел на нее. Их глаза встретились, и Алекс молча, одними глазами, подала знак – тот самый, который они обсуждали с шерифом. Сигнал к бегству. Ким понял без слов. Он едва заметно кивнул и, не привлекая внимания, подошел к Чимину, вставая рядом с ним. Теперь они стояли втроем – Чимин с дубинкой, Тэхен с голыми руками, но с каменной решимостью в глазах, и Чонгук, раненый, но не сломленный, – и за их спинами были две девушки, которых они поклялись защищать.        – А вот и шериф Ким, – улыбнулась Алекс, и в голосе прозвучало столько искреннего, торжествующего облегчения, что Альберт на мгновение опешил. Она смотрела куда-то за его спину, и глаза сияли.       Ник и Альберт, повинуясь инстинкту, обернулись назад, вглядываясь в темноту леса. Но там никого не было. Только деревья, только тени, только ветер, шуршащий опавшими листьями.       – Ах ты чертовка! – взревел Харрис, осознав, что его провели, как нашкодившего мальчишку, но было уже поздно. Ребята пулей рванули вперед, в самую гущу леса. Алекс тащила Чонгука за собой, чувствуя, как его дыхание становится все более тяжелым и прерывистым, но он бежал, стиснув зубы и перебарывая боль. Каждая секунда отдавалась в его плече огненной вспышкой, перед глазами плыли темные круги, но парень не останавливался. Чимин мчался впереди, крепко сжимая руку Кайли и буквально волоча ее за собой сквозь колючий подлесок. Тэхен бежал рядом с Алекс, помогая ей поддерживать раненого Чонгука, и то и дело оглядывался через плечо.       – Стоять! – кричал Альберт, и его голос, полный бессильной ярости, разносился по лесу.        Он поднял пистолет и начал стрелять – беспорядочно, не целясь, просто выпуская пулю за пулей в темноту. Выстрелы гремели один за другим, и каждый из них заставлял сердце сжиматься от ужаса. Пули свистели над головами, впивались в стволы вековых сосен, срывали кору и разбрасывали щепки. Одна из них просвистела так близко от уха Тэхена, что тот почувствовал жар от металла, но даже не пригнулся – только побежал быстрее.       – Не останавливаться! – крикнул Чимин, уворачиваясь от очередной пули, которая вонзилась в дерево в нескольких дюймах от его плеча. – Бегите! Быстрее! Кайли споткнулась о корень и едва не упала, но Чимин удержал ее, потянув на себя с такой силой, что девушка вскрикнула. Пак не дал ей упасть. Они бежали, петляя между деревьями, и пули продолжали свистеть вокруг них, но с каждым шагом голос Альберта становился все тише, а выстрелы – все дальше.        Они бежали, пока легкие не начали гореть, а ноги не стали подкашиваться от усталости. Позади все еще гремели выстрелы, но голос Альберта становился тише, отдаляясь. Однако Алекс знала: Харрис не отступится. Он будет преследовать их до самого конца. Им нужен был план.       Они выбежали на небольшую поляну, освещенную бледным лунным светом, и Алекс резко остановилась, тяжело дыша.       — Стойте! — выдохнула она. — Мы не сможем бежать вечно. Чон ранен, Кайли выбилась из сил. Нужно что-то придумать. Здесь и сейчас.       — Что ты предлагаешь? — спросил Чимин, сжимая дубинку.       Алекс быстро огляделась. Поляна была окружена густым подлеском и высокими соснами. Земля была усыпана толстым слоем прелых листьев и хвои. В центре виднелся старый, поваленный бурей дуб, чьи корни, вырванные из земли, создавали некое подобие укрытия. А чуть дальше темнел овраг — глубокий, заросший папоротником.       — У нас есть преимущество, — быстро заговорила младшая Норт. — Мы знаем, что их только двое. И они нас преследуют. Они думают, что мы — легкая добыча. Испуганные дети, которые только и могут, что бежать. Они не ожидают, что мы дадим отпор.       — И мы дадим, — прохрипел Чонгук, выпрямляясь. Его лицо было бледным, но глаза горели решимостью.       — Именно, — кивнула Алекс. — Но не в открытом бою. У нас нет оружия, а у них — пистолеты. Значит, будем действовать хитростью. Устроим ловушку.       Девушка указала на поваленный дуб и овраг за ним.       — Кайли, ты встанешь там, у корней дуба. На открытом месте. Ты будешь приманкой. Они увидят тебя и подойдут ближе. А мы спрячемся здесь и здесь, — она ткнула пальцем в густой кустарник слева и в тень за стволом старой сосны справа. — Чимин, Тэхен, вы — в кустах. Когда они пройдут мимо вас, бейте под колени, валите с ног. Чонгук...       — Я в порядке, — оборвал он.       — Ты будешь за сосной, — твердо сказала Алекс. — Я рядом. Как только они упадут — мы наваливаемся сверху. Без колебаний. У нас будет всего несколько секунд.       — А если они начнут стрелять раньше? — спросил Тэхен.       Алекс на мгновение замолчала. Затем подняла с земли увесистый камень, облепленный мхом и грязью, и взвесила его в руке.       — Тогда мы сделаем так, чтобы они не успели, — сказала она. — Я отвлеку их. А вы бейте наверняка.       Они быстро заняли позиции. Кайли, дрожа всем телом, но полная решимости, встала у корней поваленного дуба. Лунный свет падал прямо на нее, делая фигуру отчетливо видимой на фоне темного леса. Чимин и Тэхен скрылись в густом подлеске, растворившись в тенях. Чонгук, превозмогая боль, прижался спиной к стволу сосны, и Алекс встала рядом, сжимая в руке камень.       — Идут, — прошептала младшая Норт, услышав приближающиеся шаги и треск веток.       Из темноты, словно два хищника, выступили Альберт и Ник. Харрис держал пистолет наготове, его глаза горели безумным огнем. Он увидел Кайли, стоящую в одиночестве у дуба, и его губы растянулись в торжествующей ухмылке.       — Попалась, — прошептал он, делая шаг вперед. — А твои друзья бросили тебя. Какая ирония.       Они подошли ближе. Еще ближе. Они уже миновали кусты, где прятались Чимин и Тэхен.       — СЕЙЧАС! — крикнула Алекс и со всей силы метнула камень.       Он просвистел в воздухе и ударил Альберта точно в плечо, заставив его пошатнуться и выронить пистолет. В ту же секунду Чимин и Тэхен выскочили из укрытия. Пак со всего размаха ударил Ника дубинкой под колени, и тот, взвыл от боли, рухнул на землю. Тэхен набросился на Альберта, сбивая его с ног и прижимая к земле. Пистолет отлетел в сторону, в траву, и исчез в темноте.       Чонгук, шатаясь, вышел из-за сосны и наступил ногой на запястье Ника, не давая ему подняться. Алекс бросилась к Кайли и схватила ту за руку, уводя от места схватки.       — Ты как? — быстро спросила она.       — В порядке, — выдохнула Кайли.       Чимин, тяжело дыша, прижимал Ника лицом к земле.       — Дернешься — сломаю руку, — процедил он.       Альберт, распластанный под Тэхеном, хрипло рассмеялся.       — Думаете, это конец? — прохрипел он. — Культ не умрет. Даже если вы убьете меня...       — Мы не будем тебя убивать, — оборвал его Чонгук. — Ты ответишь за все. Перед судом. Перед людьми, чьи жизни ты погубил. Это и будет концом твоего культа — когда все увидят, какое ты на самом деле ничтожество. А теперь — заткнись.       Алекс присела на корточки перед Кайли и быстро, решительно сорвала несколько длинных лоскутов с ее и без того разорванного платья. Ткань с треском поддалась, и в руках у нее оказались полосы, достаточно прочные, чтобы связать запястья. Она выпрямилась и подошла к Альберту, который все еще лежал лицом вниз, прижатый к земле Тэхеном. Ким крепко держал его руки за спиной, не давая и шанса пошевелиться.       Девушка присела на корточки рядом с поверженным главой культа. Ее лицо было спокойным, почти бесстрастным, но в глазах горел холодный огонь, который предвещал расплату. Альберт повернул голову и посмотрел на нее. Их взгляды встретились — его, полный бессильной, застарелой ненависти, и ее, полный ледяного презрения.       — Ты проиграл, — тихо, почти шепотом произнесла Алекс. — Твой культ, твоя вера, твои ритуалы — все это закончилось. Здесь и сейчас. А ты ответишь за каждую загубленную душу. За Кэтрин. За Эндрю. За моего отца. За всех.       — Ты ничего не понимаешь, девчонка, — прохрипел Альберт, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Только усталая, обреченная злоба.       — Я понимаю достаточно, — ответила Алекс и, взяв лоскут ткани, крепко, с силой стянула его запястья в тугой, неразрывный узел. Тэхен отпустил руки, и Альберт остался лежать, связанный и беспомощный.       Кайли, тем временем, проделала то же самое с Ником. Тот даже не сопротивлялся — он был слишком сломлен, слишком раздавлен осознанием того, что его собственный отец считал его расходным материалом. Он лежал, уткнувшись лицом в землю, и его плечи вздрагивали то ли от боли, то ли от беззвучных рыданий. В этот момент тишину ночного леса разорвал звук ломающихся веток и громкие, властные голоса. Сирены были уже совсем близко, и сквозь деревья замелькали лучи фонарей. Подкрепление наконец добралось до них. Алекс медленно поднялась на ноги и, пошатнувшись от усталости, прижалась плечом к Чонгуку. Он был бледен, но жив, и это было единственное, что сейчас имело значение.       — Все кончено, принцесса, — прошептал Чон, обнимая ее здоровой рукой. — Мы справились.       Алекс подняла на него глаза и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он стоял перед ней — бледный, с испачканным кровью плечом, с лицом, расцарапанным ветками, с потрескавшимися губами, — и все равно улыбался. Той самой улыбкой, которую она так любила. Усталой, чуть насмешливой, но такой теплой, что у нее перехватило дыхание.       — Ты как? — спросила Алекс, и голос, тихий и дрожащий, был полон тревоги. Она протянула руку и осторожно, почти невесомо коснулась его раненого плеча. Пальцы тут же окрасились алым, и вздрогнула, но не отдернула руку.       — В порядке, — улыбнулся Чонгук, и в его глазах, окруженных тенями усталости, промелькнул знакомый озорной огонек. — И не такое ранение получал. Помнишь, я рассказывал, как с мотоцикла упал? Вот там было действительно больно. А это... — он скосил глаза на свое плечо и небрежно пожал здоровым плечом, — царапина. Через неделю буду как новенький. Даже шрама не останется.       — Врешь ведь, — прошептала младшая Норт, и на губах расцвела слабая, но искренняя улыбка. — Но я рада, что ты живой.       — Я же обещал, принцесса, — ответил Чон, и его голос стал мягче. — Я тебя не оставлю.       Алекс на мгновение прикрыла глаза и позволила себе выдохнуть. Затем повернулась и посмотрела на Кайли. Ее сестра сидела на поваленном дубе, прижавшись к Чимину и укутавшись в его куртку. Он обнимал ее за плечи, гладил по растрепанным волосам и что-то тихо шептал — слова утешения, которые сейчас были нужны им обоим. Кайли выглядела измученной, лицо было бледным, а под глазами залегли глубокие тени, но она была жива. И это было главное.       — Осталось дождаться шерифа Кима, — проговорил Тэхен, стоявший чуть поодаль. Ким, как и все, был измотан до предела: его рубашка порвана, на щеке красовался длинный порез от ветки, но в глазах, устремленных в сторону шахты, горела надежда. И вдруг он замер, вглядываясь в темноту. Там, среди деревьев, замелькали огни — десятки фонарей, пробивающихся сквозь чащу. — Эй! Мы здесь! — закричал парень, замахал руками и бросился вперед, навстречу свету.       — Тэхен! Вы целы?! — раздался из темноты голос, полный такой тревоги и облегчения одновременно, что у всех сжалось сердце. Голос его отца, заместителя шерифа.       — Да! — крикнул Ким, и в этом коротком слове было столько всего: и радость от того, что помощь наконец пришла, и облегчение от того, что они выжили, и надежда на то, что этот кошмар наконец-то закончился. — Мы все здесь!        Из-за деревьев показались полицейские — десятки людей в форме, с фонарями и оружием. Они быстро рассредоточились по поляне, и двое из них тут же направились к связанным Альберту и Нику, поднимая их на ноги и зачитывая права. А вслед за ними, прихрамывая и опираясь на плечо одного из патрульных, на поляну вышел шериф Ким Намджун. Его форма была порвана, лицо покрыто копотью и кровью, но он шел сам. Живой. Он обвел взглядом ребят и остановился. На его лице, суровом и измученном, медленно расцвела усталая, но искренняя улыбка.       — Вы с ума меня сведете, — произнес Намджун, и его голос, хоть и хриплый, был полон такого тепла, что Алекс почувствовала, как к глазам снова подступают слезы. — Но вы справились. Я знал, что на вас можно положиться.       – Вы ранены, шериф Ким? – спросил Чонгук, вглядываясь в лицо мужчины. Он заметил, как неестественно тот опирается на плечо патрульного, как подволакивает левую ногу, и в его голосе прозвучала искренняя тревога.       – Пуля попала в ногу, – вздохнул Намджун и перевел взгляд на парня. Его глаза, усталые и покрасневшие, скользнули по окровавленному плечу Чонгука. – И, как я вижу, тебе тоже прилетело.       – В плечо, – отмахнулся Чон, и на его губах появилась кривоватая усмешка, за которой он всегда прятал боль. – Пустяки. Кость не задета. Я уже и забыл об этом.       – Забыл он, – фыркнула Алекс, все еще придерживая его за талию. – Врет и не краснеет. Ему нужно к врачу. Срочно.       – Медиков сюда! – крикнул Намджун, оборачиваясь к своим людям, и его голос, усиленный болью и усталостью, все еще звучал властно.       Поляна быстро наполнялась людьми. Патрульные рассредоточились, осматривали местность, помогали раненым. Алекс, все еще прижимаясь плечом к Чонгуку, перевела взгляд на шерифа. Она боялась задавать этот вопрос, но не спросить не могла.       – Много кто пострадал?       Шериф Ким на мгновение прикрыл глаза, и его лицо, освещенное светом фонарей, стало жестким. Желваки заходили на скулах, а пальцы, лежавшие на плече патрульного, сжались так, что побелели костяшки.       – Четверо офицеров тяжело ранены, – ответил он, и его голос, низкий и глухой, дрогнул. – Один погиб, как только началась перестрелка. Молодой совсем, стажер Майкл Хорест... Не успел найти укрытие. Он только недавно к нам перевелся, хотел стать детективом... – Он замолчал, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Было видно, что каждое слово дается ему с огромным трудом.       Алекс опустила голову. Она помнила этого парня – того самого, что сидел за стойкой в участке, когда они ворвались к шерифу с требованиями. Совсем молодой, с вечно взъерошенными волосами и испуганными глазами. Теперь его нет.       – А культистов... – Намджун сделал короткую паузу, справляясь с эмоциями, – ...вовсе не сотня. Их было человек сорок. Мы насчитали тела и задержанных. Альберт блефовал, пытаясь запугать нас. Половина из них ранена, но подкрепление подоспело вовремя. Если бы не вы... если бы вы не отвлекли их, не дали нам время... – он не закончил фразу, но все и так поняли. Он выпрямился, насколько позволяла раненая нога, и обвел взглядом ребят. – Вы сделали то, что должны были сделать взрослые. И я горжусь каждым из вас.