Глава I. Рождение Дракона

«В ту ночь не молились — шептались во тьме, И факелы гасли в сыром полусне. Под сводами Красного старого зала Судьба, словно ворон, над колыбелью стояла. Она родилась без крика, без слёз, Как будто из пепла забытых угроз. Волосы — снег, а глаза — аметист, Но шёл по её тонкой коже чешуйчатый лист. Служанки крестились, роняя свечу, Мейстеры лгали: «То жар… поутру». Но шёпот полз дальше, сквозь стены и дым: «Не девочка — знамение древним и злым». И дитя это  росла под холодной звездой, Где каждый поклон отзывался бедой. В ней кровь Валирии пела огнём, Но тьма поселилась навеки при нём. Я слышал потом: в час безлунных ветров Драконы во сне поднимались без слов. И пламя дрожало у древних камней, Когда она молча смотрела на них из теней. Так в мире рождаются не короли — А бури, что век за собою вели. Не с криком войны, не под звон алтаря, А тихо… как треск догорающего янтаря.» 174 год от Завоевание Эйгона .   Ночь стояла тяжёлая, вязкая, как старое вино, забытое в сыром подвале. Над Королевской Гаванью гремел ветер; он ходил между башнями Красного замка, тёрся о каменные рубцы стен, выл в узких переходах и временами так ударял в ставни, что казалось — кто-то снаружи просится войти. В небе не было видно ни луны, ни звёзд.Всё затянуло низкими тучами цвета грязной шерсти, и редкие вспышки далёкой грозы лишь на миг освещали чёрные шпили города.В покоях, отведённых молодой женщине, пахло кровью,кипячёным вином и травами.Запах стоял такой густой,что оседал на языке горечью.В очаге пылал огонь,но тепла почти не давал; наоборот — от него исходил какой-то удушливый жар, от которого служанки обливались потом, а стены комнаты будто покрывались липкой влагой. На длинном столе лежали инструменты мейстера: серебряные ножницы, иглы, катушки нитей, чаши с тёмными настоями и медные щипцы, блестевшие при свете свечей. Повитуха — высокая сухая женщина с лицом, похожим на сморщенное яблоко, — всё время мыла руки в тазу с дымящейся водой, точно надеялась смыть с них сам страх. Роженица кричала уже несколько часов. Крики её давно утратили человеческое звучание. Вначале в них были злость, стыд и приказ; потом осталась лишь боль— животная, беспощадная. Она металась по мокрым простыням, цеплялась пальцами за покрывало, рвала ногтями ткань и то молила Семерых о помощи, то сыпала проклятиями так яростно, что молоденькая служанка у двери всякий раз вздрагивала. — Дышите, миледи… ещё немного… — повторяла повитуха, хотя сама уже не верила своим словам. Мейстер стоял у изголовья. Цепь его тихо позвякивала всякий раз, когда он наклонялся к женщине. На морщинистом лице застыло выражение мрачной усталости. Он видел слишком много родов, слишком много смертей, чтобы надеяться на хороший исход всякий раз, когда слышал подобные крики. — Ребёнок идёт тяжело, — произнёс он наконец тихо, но в этой тихости было больше тревоги, чем в любом крике. — Очень тяжело. Женщина вскрикнула так, что одна из свечей задрожала и погасла. Служанка поспешно зажгла новую. Руки у неё дрожали. Девушке было не больше двадцати ; она ещё никогда не присутствовала при родах. Её мутило от запаха крови и пота, от жара комнаты и от того, как белели губы роженицы между приступами боли. За окном ударил гром. И почти сразу вслед за этим повитуха резко подалась вперёд. — Я вижу головку, — сказала она. Но голос её изменился.Мейстер нахмурился.Повитуха замерла всего на миг — короткий, почти незаметный миг, — однако служанка увидела, как расширились её глаза. Старуха смотрела вниз с таким выражением, словно из тьмы на неё взглянуло что-то чужое. — Что там? — прохрипела роженица. — Почему вы молчите? Никто не ответил.Комнату вдруг наполнил только треск огня да тяжёлое дыхание женщины. — Тужьтесь, миледи, — глухо сказал мейстер. И она закричала снова.Это был долгий, надорванный крик, полный ненависти и муки. Казалось, вместе с ребёнком из неё вырывают саму душу. Повитуха приняла дитя дрожащими руками, завернула в полотно — и тотчас отвела взгляд. Ребёнок заплакал.Тонко. Хрипло. Но громко.И тогда служанка впервые увидела девочку. У неё были волосы цвета расплавленного серебра, влажные и липкие от крови рождения. Под тонкой кожей голубели сосуды, а глаза — большие, мутные от первых мгновений жизни — уже отливали странным лиловым оттенком. Но не это заставило повитуху побледнеть.На плечах ребёнка, вдоль шеи и по части спины тянулась чешуя.Мелкая. Светлая. Почти прозрачная в свете свечей.Она поблёскивала, как рыбья кожа. Повитуха судорожно перекрестилась знаком Семерых.Служанка услышала, как мейстер медленно выдохнул через нос. Потом старик покачал головой — устало, обречённо, будто увидел подтверждение чему-то, чего давно боялся. — Боги милостивые… — прошептала повитуха. Роженица подняла голову.Лицо её было серым от потери крови. Волосы прилипли ко лбу, губы искусаны до крови. Но в глазах ещё оставалась жадная, лихорадочная надежда — та последняя надежда матери, которая хочет увидеть в ребёнке хоть что-нибудь прекрасное. — Дайте мне её, — сказала она. Повитуха колебалась. — Дайте… мне… ребёнка. Старуха подчинилась.Женщина взяла девочку дрожащими руками. Несколько мгновений она молчала, всматриваясь в маленькое лицо. Ребёнок плакал, сжимая крошечные пальцы, будто искал тепла. И вдруг на лице матери появилось выражение такого глубокого, почти суеверного отвращения, что даже мейстер отвёл взгляд. —Убогая, — выдохнула она. Слово упало в комнату тяжело, как камень в стоячую воду.Девочка продолжала плакать. — Уберите её от меня. И она отвернулась к стене.Повитуха не двигалась. Тогда служанка — та самая молоденькая девушка у двери — осторожно шагнула вперёд. Она взяла ребёнка на руки неловко, но бережно, словно боялась причинить боль.Девочка оказалась тёплой.Не чудовищной. Не страшной. Просто маленькой.Служанка смотрела на чешую, на серебряные волосы, на мокрые ресницы младенца и не чувствовала того ужаса, который читался на лицах остальных. Ей было лишь жаль дитя, встретившее мир под крики отвращения.Но вслух она ничего не сказала. В Красном замке слова иногда стоили головы.Мейстер молча собирал инструменты. Повитуха шептала молитву дрожащими губами. За окнами выл ветер, и пламя свечей всё время клонилось набок, будто сама ночь пыталась заглянуть в комнату. А ребёнок всё плакал и плакал, пока служанка тихо качала её у груди. И никто тогда ещё не знал, что спустя годы имя этой девочки будут произносить либо шёпотом, либо со страхом.                               ⚜︎ Осень в Красном замке всегда приходила незаметно. Сперва менялся воздух. Летняя солёная духота, поднимавшаяся с Черноводной, становилась суше и холоднее; по утрам каменные галереи покрывались тонкой влагой, а окна высоких залов мутнели от сырого тумана. Потом начинал меняться свет. Солнце уже не заливало башни золотом, как прежде, — теперь оно скользило по стенам бледно и лениво, точно устав от мира.В такие дни замок казался особенно старым.Старым и недобрым. Маленькая Эйрис знала это чувство, хотя не могла бы объяснить его словами. Она вообще редко говорила. С ранних лет девочка привыкла слушать больше, чем спрашивать. В Красном замке дети быстро учились понимать тишину — особенно те, кого не любили.Ей было пять.Тонкая, хрупкая, с длинными серебряными волосами почти до пояса, она походила скорее на тень ребёнка, чем на живое дитя. Лавандовые глаза казались слишком большими для её узкого лица, а светлая чешуя, покрывавшая часть шеи и левое плечо, с возрастом стала заметнее. Когда на неё падал солнечный свет, чешуйки отливали бледным жемчугом. Из-за этого слуги старались не смотреть на девочку прямо.Некоторые крестились ей вслед.Другие отворачивались. А дети при дворе — особенно знатные — жестоки бывают даже не по злобе, а по привычке. Эйрис давно научилась прятаться. Чаще всего её находили в библиотеке. Старое помещение под башней Десницы почти никогда не пустовало окончательно: где-то скрипело перо мейстера, где-то шуршали страницы, где-то потрескивал огонь в очаге. Но всё же библиотека была одним из немногих мест замка, где люди предпочитали молчать. Там пахло пылью, воском и старой кожей переплётов; высокие окна пропускали тусклый серый свет, а вдоль стен поднимались полки, тёмные от времени. Эйрис любила сидеть между ними. Она забиралась в самый дальний угол, под лестницу, где хранились древние хроники, сворачивалась клубком на старом ковре и листала книги, которых ещё не могла толком читать. Ей нравились рисунки драконов, карты далёких земель и непонятные валирийские буквы, похожие на острые языки пламени.Там её обычно и находила Лина. Лина была невысокой женщиной лет двадцати пяти, с мягким круглым лицом и тёмными волосами, которые она всегда прятала под простым льняным чепцом. За эти годы она стала для Эйрис чем-то большим, чем служанкой. Она была её руками в толпе, её голосом среди чужих людей и единственным человеком, рядом с которым девочка никогда не чувствовала страха. — Я знала, что ты здесь, — говорила Лина всякий раз одинаково, хотя в голосе её всегда звучала улыбка. И Эйрис, сидя среди книг, поднимала глаза так, словно её всё-таки нашли в самом безопасном месте мира. Но были люди, от которых не спасали ни библиотека, ни тёмные коридоры. Когда в замке появлялись её братья, девочка пряталась за Лину почти бессознательно. Она хваталась за юбку служанки тонкими пальцами и выглядывала из-за ткани настороженно, как зверёк. Особенно шумными были младшие мальчишки. Они таращились на чешую, шептались, хихикали. Один как-то назвал её «драконьим выродком», и Эйрис потом три дня не выходила из комнаты. Но был и другой.Деймон. Он никогда не смеялся над ней. Всякий раз, встречая девочку в переходах замка или во дворе, он улыбался ей той лёгкой, почти ленивой улыбкой, какая бывает у людей, не привыкших бояться чужого мнения. Иногда он останавливался возле неё, присаживался на корточки и протягивал руку. И хотя Эйрис сперва всегда напрягалась, словно ожидая насмешки, Деймон лишь осторожно гладил её по голове. — Ты опять прячешься? — спрашивал он. Она молчала. — Никогда не прячься . И вовсе ты не убогая .  А затем ушел , оставляя её вновь одну .  После таких встреч девочка долго смотрела ему вслед.Она не понимала, почему он не отворачивается. Септу Эйрис не посещала.Сначала это объясняли её слабым здоровьем, потом — занятостью мейстеров, а позже перестали объяснять вовсе. Септоны и септы смотрели на неё с плохо скрываемым ужасом. Один старик-септон однажды замолчал прямо посреди молитвы, увидев девочку у дверей.И отвёл глаза. Будто боялся, что Семеро заметят сам факт его взгляда. После этого Эйрис больше туда не ходила. Вместо септы она убегала в богорощу. Богороща Красного замка была маленькой и старой. Здесь не росли настоящие северные великаны, лишь одно старое чардрево с бледным стволом и лицом, вырезанным на коре много веков назад. Ветер почти не проникал сюда; воздух стоял тихий, пахнущий сырой землёй, листьями и мхом. Эйрис любила сидеть под деревом. Она забиралась между корней, поджимала колени к груди и пряталась там часами, пока над головой медленно шевелились белые ветви с красными листьями . Иногда ей казалось, что дерево смотрит на неё. Не с жалостью.Просто смотрит. И этого было достаточно. Лина всегда находила её и там. —Опять убежала,—вздыхала она, поправляя плащ на плечах девочки —Простудишься. Лина ругала мягко.Потому что знала: если ребёнок прячется так часто, значит, мир вокруг слишком громкий. В тот вечер дождь барабанил по окнам так сильно, будто кто-то бросал в стекло горсти мелких камней. В комнате Эйрис горел камин; огонь отбрасывал тёплые отблески на стены, на старый сундук у кровати и на серебряный гребень, лежавший возле свечи. Девочка сидела на низком табурете перед Линой. На ней была длинная ночная рубашка из мягкого льна, а поверх плеч наброшен шерстяной платок. Волосы Эйрис после купания спадали почти до пола — густые, светлые, как зимний иней. Лина медленно расчёсывала.Гребень проходил сквозь пряди с тихим шелестом. Служанка напевала себе под нос старую песню — северную, грустную, с тянущимся мотивом, похожим на зимний ветер. Она всегда пела её, когда готовила девочку ко сну. Эйрис долго молчала.Только смотрела в огонь.А потом вдруг сказала тихо-тихо: — Почему меня все боятся? Лина остановилась. — Не все. — Люди показывают на меня пальцами. Гребень снова медленно двинулся по волосам. — Люди часто боятся того, чего не понимают. Эйрис опустила глаза. — Никто не хочет со мной играть. За окном прогремел гром. — Сегодня девочка во дворе сказала, что я проклята. Лина крепче сжала гребень. Она знала эту девочку. Дочь одного мелкого лорда. Избалованная, глупая. Но сейчас это было не важно. Эйрис сидела неподвижно, глядя в огонь так, как не должен смотреть пятилетний ребёнок. — Наверное… лучше бы я умерла. Лина замерла.Слова прозвучали спокойно. Без слёз. Без истерики. И именно это испугало её больше всего. Служанка резко повернула девочку к себе. — Никогда так не говори. Эйрис вздрогнула.Лина опустилась перед ней на колени и взяла её маленькие холодные руки в свои. — Слышишь меня? Никогда. В глазах служанки стояли слёзы, которых она сама не замечала. — Ты не одна. Эйрис молчала. — У тебя есть я. Лина коснулась её щеки. — Есть сир Гарольд. Он всегда носит тебе кремовые булочки с кухни, думаешь, я не замечаю? Уголки губ девочки едва дрогнули. Сир Гарольд, старый гвардеец с седыми усами, действительно иногда приносил ей сладости и деревянных зверюшек, вырезанных собственными руками. — И старые боги тоже с тобой, — тихо продолжила Лина. — Они слушают тебя в богороще. Дождь шумел всё сильнее.Пламя свечи дрогнуло. — Ты не убогая, Эйрис. Запомни это. Мир может говорить всё что угодно. Но мир часто бывает слеп. Девочка долго смотрела на неё. Потом вдруг придвинулась ближе и осторожно уткнулась лбом Лине в плечо. И Лина обняла её так крепко, словно пыталась закрыть от всего Красного замка.                               ⚜︎ К семи годам Эйрис изменилась так заметно, что даже те, кто прежде отворачивался от неё с суеверным страхом, теперь невольно задерживали взгляд. В детстве её лицо казалось слишком тонким и бледным, будто выточенным из воска; теперь же черты начали приобретать ту странную, почти пугающую красоту, какая иногда встречалась у старой валирийской крови. Глаза её стали глубже цветом — не просто лиловыми, а похожими на сумеречное небо перед бурей. Волосы, густые и тяжёлые, серебром спадали до бёдер, а кожа была столь светлой, что под ней едва заметно голубели жилки. И даже чешуя больше не делала её уродливой. Напротив. Тёмные, почти бордовые чешуйки на лбу и ключицах теперь казались не пороком, а странным украшением, данным самой природой. Они подчёркивали её лицо так, как тёмная оправа подчёркивает драгоценный камень. Это пугало людей ещё сильнее. Потому что уродство легко ненавидеть. Красоту — куда труднее. Эйрис росла тихим ребёнком, но не слабым. Она много читала, порой до поздней ночи сидя возле камина с тяжёлой книгой на коленях, пока Лина ворчала, что девочка совсем испортит себе зрение. Валирийский язык она освоила удивительно быстро; старый мейстер однажды даже заметил с плохо скрываемым раздражением, что произношение у неё чище, чем у многих «истиннорождённых» Таргариенов. Эйрис это забавляло. Вообще, чем старше она становилась, тем меньше значения придавала чужим взглядам. Отчасти потому, что рядом всегда был Деймон. Он появился в её жизни так естественно, словно был частью её с самого рождения. В присутствии Деймона люди словно забывали о своей смелости. Никто не осмеливался насмехаться над девочкой, когда рядом стоял юноша с насмешливой улыбкой и глазами, в которых всегда теплился опасный блеск. — Моя любимая сестричка, — говорил он всякий раз, увидев её. И Эйрис всякий раз невольно улыбалась. На шестые именины он подарил ей маленького дракона, вырезанного из чёрного дерева. Фигурка была шероховатой, неуклюжей в деталях, видно было, что работа не мастера. — Я сделал его сам, — сказал тогда Деймон, с какой-то мальчишеской гордостью протягивая подарок. — Думал о том, как бы ты выглядела в таком обличье. Эйрис долго рассматривала дракона. У него были резные крылья, вытянутая шея и крошечные чешуйки вдоль спины. — Он красивый, — сказала она тогда. — Как и ты. Она не знала, что ответить. С тех пор дракон всегда стоял возле её кровати. А по вечерам сир Гарольд обучал её держать деревянный меч. Старый рыцарь утверждал, что это «совершенно неподобающе для юной леди», но всё равно приходил каждый вечер в богорощу или на пустой внутренний двор. Эйрис нравился звон дерева о дерево, нравилось ощущение силы в руках, нравилось, как сир Гарольд хмуро кивает, когда удар выходит удачным. — Вы слишком много читаете, миледи, — ворчал он. — Книги не всегда спасают. — Умственная сила , нуждается в такой же подготовке , как и физическая , сир . Если бы армия шла в бой без стратегий , она бы одержала победу ? Не думаю . К тому же в наше время войны неизбежны . Десятилетиями назад наш дом славился драконами . Не политические браки сделали нас королями . А драконы . — Молодец И это «молодец » казалось ей честнее многих придворных речей.                               ⚜︎ Именины Дейрона праздновали с тем великолепием, которое свойственно лишь Красному замку. С самого утра слуги носились по коридорам с подносами, свёртками тканей и серебряной посудой. В Большом зале развешивали новые гобелены; длинные столы ломились от фруктов, жареной птицы, пирогов и винных кубков. В воздухе смешались запахи воска, мяса, корицы и вина. К вечеру весь замок гудел голосами. Лорды в тяжёлых бархатных камзолах беседовали у колонн, дамы в шелках и драгоценностях смеялись веерами, а музыканты уже настраивали лютни и флейты. Эйрис долго готовилась.Лина расчёсывала её волосы почти час, осторожно укладывая серебряные пряди. На девочке было платье глубокого тёмно-винного цвета с длинными рукавами и тонкой серебряной вышивкой по подолу. Лиф платья мягко закрывал чешую на груди, но часть её всё равно оставалась видна у ключиц. — Ты прекрасна, — тихо сказала Лина. Эйрис ничего не ответила, лишь коснулась пальцами чешуек на лбу. Иногда ей всё ещё казалось, что люди смотрят только на них. Когда она вышла из покоев, Деймон уже ждал у двери. Он был одет в чёрный дублет с красными вставками; на поясе висел кинжал, а серебряные волосы были собраны лентой. — Ну вот, — усмехнулся он, окинув её взглядом. — Теперь весь зал ослепнет. Эйрис фыркнула. — Ты говоришь как шут. — А ты выглядишь как королева. И он протянул ей руку.В Большой зал они вошли вместе. Шум голосов ударил сразу. Свет сотен свечей отражался в золотых кубках, в украшениях дам и в полированном камне пола. Над длинными столами висели красные знамёна дракона.Дейрон сидел во главе стола — величавый, спокойный, окружённый лордами. Возле него стояли его сыновья. Эйрис редко сталкивалась с ними близко. Особенно неприятен ей был Мейкар — мальчик всего на год старше неё, угловатый, с резкими чертами лица и вечно недовольным взглядом. Он часто насмехался над девочкой, особенно когда рядом не было взрослых. Но всякий раз его одёргивал старший брат.Бейлор.Высокий для своих лет, серьёзный и удивительно спокойный, он смотрел на младшего так, что тому приходилось замолкать. «— Хватит »— говорил Бейлор негромко. И этого было достаточно. В тот вечер Эйрис держалась рядом с Деймоном. Она почти не говорила, лишь слушала музыку и наблюдала за людьми. Иногда ловила на себе взгляды — любопытные, настороженные, оценивающие. Но рядом с Деймоном страх отступал. А потом он ненадолго отошёл. — Я скоро вернусь, сестричка. Она осталась возле одной из каменных колонн. Музыка играла громче, слуги проносили подносы с вином, кто-то смеялся у дальнего стола. И именно тогда к ней подошли мальчишки.Трое.Сыновья каких-то мелких лордов.Один был рыжим и веснушчатым, другой — пухлым, третий — долговязым с неприятными маленькими глазами. Они остановились слишком близко. — Смотрите, — сказал рыжий, хихикнув. — Драконья девка. — Нет, — ответил пухлый. — Скорее ящерица. Они засмеялись.Эйрис напряглась. Пальцы её невольно коснулись чешуи на лбу. —А правда,что ты вылупилась из яйца? — спросил долговязый. — Или твоя мать согрешила с драконом? Снова смех. — Интересно, кто вообще захочет взять такую в жёны? — Разве что слепой. — Или безумец. Каждое слово било больнее, чем ей хотелось признавать. Она чувствовала, как жар поднимается к лицу. Музыка вдруг стала слишком громкой. Люди вокруг — слишком близкими. — У неё даже кожа не человеческая, — прошептал кто-то. И тогда Эйрис не выдержала. Она резко развернулась и бросилась прочь.Через зал.Через коридоры. Мимо факелов и каменных арок. Она бежала быстро, почти не видя дороги, пока шум праздника не остался далеко позади. Только в богороще она остановилась. Ночь встретила её холодом. Листья чардрева тихо шелестели над головой, а белый ствол казался призрачным в темноте. Эйрис опустилась на колени у корней дерева и прижалась лбом к резному лицу на коре. Плечи её дрожали. — Почему?.. — прошептала она. Слёзы текли по щекам. — Почему вы сделали меня такой? Ветер вдруг поднялся резко, почти неестественно. Красные листья закружились вокруг неё. Эйрис судорожно вдохнула. — Я ведь ничего не сделала… Голос её дрожал. — Почему все смотрят на меня как на чудовище? Ветер становился сильнее.Белые ветви заскрипели. —Почему !? —гневно произнесла она стукая по коре кулаком .  — Вы вообще слышите меня?..—уже тихо произнесла она , тело девочки обмякло . Гнев отступил .  Эйрис не отрывала лба от коры дерева , как вдруг  почувствовала влагу под ладонями.Тёплую.Медленно подняв голову, Эйрис замерла.Из глаз чардрева текли тёмно-красные капли.Похожие на кровь. Они медленно стекали по белой коре пачкая  и руки девочки.  Ветер стих так же внезапно, как поднялся. В богороще снова стало тихо.Только сердце Эйрис билось так громко, что ей казалось — его слышит весь мир.Она смотрела на дерево, не в силах пошевелиться. Затем отпустила взгляд на своим руки испачканные « кровью» .  И в ту ночь что-то изменилось. Не вокруг неё.Внутри. Эйрис больше не даст глумиться над собой . Они хотели видеть дракона ? Они его получат .