ex luna scientia

      Драко Малфой шёл по мокрому асфальту, не замечая ни холода, ни того, как чёрное пальто промокло насквозь, а платиновые волосы прилипли ко лбу тяжёлыми прядями. Дождь был привычной рутиной для хмурого Лондона, однако люди спешили спрятаться под спасательными козырьками зонтов, и при отсутствии таковых спешили домой. Драко не ускорял шаг, позволяя дождю атаковать его, и даже не задумывался о том, чтобы найти укрытие.       Внутри была тоска, которую не могли заполнить ни бесконечная рабочая рутина, ни пациенты Святого Мунго, ни редкие ночи с огневиски, ни даже воспоминания, которые, кажется, делали только хуже. Сегодня он потерял восьмилетнюю девочку, редкое семейное проклятие не оставило ей шанса, и она умерла у него на руках, сжимая его палец своими крошечными пальцами, а последнее, что она прошептала, было «мама».       Драко ненавидел такие дни. Ненавидел бессилие и то, что чем больше он спасал других, тем отчётливее понимал: себя самого он спасти так и не смог. Он потерял всё, чем так дорожил: свою любовь, их надежду и её.       Гермиона.       Он тряхнул головой, стараясь избавиться от наваждения.       Как его жизнь превратилась в это? Что было бы, если бы пятнадцать лет назад он и Гермиона смогли бы сбежать? Какая бы жизнь у них была? Были бы они счастливы?       Нет. Гермиона стала Уизли, Грейнджер-Уизли, если быть точнее, в любом случае его это уже не касается. Счастливая любящая парочка из Золотого Трио, рассказывающая о своей невероятно красивой истории любви в «Ежедневном Пророке».       «Рон Уизли и Гермиона Грейнджер-Уизли, известные члены Золотого Трио, а также герои войны, делятся в этом выпуске своей историей любви, повествуя нашим читателям о том, как страх за свою жизнь на поле боя помог им осознать, что больше всего на свете они боятся потерять друг друга»       Предательство.       Драко свернул в переулок, чтобы сократить путь до своей квартиры. Много лет назад он принял решение снимать квартиру подальше от магического Лондона, ведь там было легче притворяться, что он простой человек, а не бывший Пожиратель смерти, получивший помилование благодаря показаниям Гарри Поттера и, не мужчина, который однажды чуть не сбежал с любовью своей жизни, а в итоге потерял всё.       Пожалуй, самобичевание было любимой частью его рутины.       Переулок был пуст. Пустые скамейки одиноко стояли посреди улицы, в лужах отражалось тусклое небо, а из чьей-то кухни доносился запах жаренного лука и приглушенная музыка. И вдруг — звук борьбы.       — Отпустите меня!       Голос принадлежал молодой девушке, звучал испуганно, но настойчиво. Драко обернулся в попытках найти источник звука и, приглядевшись к повороту в переулок, он увидел крупного мужчину в дешёвом пальто, который прижимал к стене девушку. Из кармана пальто торчала палочка, но нападавший удерживал пострадавшую руками. Та пыталась вырваться из его хватки, однако мужчина явно был крупнее её и держал крепко, предотвращая любую попытку сдвинуться.       — Да ладно, красавица, я просто хочу познакомиться, — интонация мужчины явно была двусмысленной.       Кровь внутри Драко закипела. Блондин быстрым шагом направился в сторону происшествия, не раздумывая, достал палочку и выпустил заклинание:       — Петрификус Тоталус.       Нападавший застыл, а затем свалился на землю.       Терпеть не могу людей, которые не понимают слово «нет».       — Убирайтесь, — прорычал Драко, подойдя к лежавшему на асфальте пострадавшему и схватив того за воротник пальто. — Если я ещё раз вас увижу рядом с этой или какой-либо другой девушкой, вы пожалеете, что родились на свет. Затем Драко щёлкнул пальцами, снимая заклинание. Нападавший моментально встал и побежал, спотыкаясь и матерясь, а звук его шагов быстро стих в шуме дождя. Девушка, на которую напали, осталась стоять у стены, тяжело дыша, пытаясь успокоиться и прийти в себя после пережитого шока. В свете фонаря, стоявшего недалеко от них, Драко разглядел её: у девушки были тёмные кудри, которые рассыпались по плечам, тонкие черты лица, огромные глаза, и странная гетерохромия, один глаз карий и тёплый, по цвету как виски, а другой — серый, холодный, и до боли похожий на его собственные глаза оттенок, из-за чего у него перехватило дыхание. Драко почувствовал, как защемило в груди, но он не придал этому значения. — Спасибо. — выдохнула она, голос дрожал, но девушка держалась прямо. Драко кивнул, собираясь уйти, но что-то заставило его задержаться. Он заметил на её шее серебряную цепочку, на которой висела половинка звезды, которая на мгновение показалась ему знакомой, но как только он попытался разглядеть детали, девушка взяла кулон в ладони, в в попытках успокоиться. Что она вообще делает здесь одна посреди ночи? — Поздно ходить одной по таким местам. — бросил он. — Ты не местная? — Нет, я из Франции. Ищу… — она запнулась, и в её глазах промелькнула тень сомнения, будто она решала, стоит ли доверять незнакомцу. — Больницу Святого Мунго. Она говорила с лёгким акцентом, но английский звучал чисто, почти без ошибок. Драко хотел спросить зачем она посреди ночи ищет Больницу Святого Мунго, если на вид выглядит здоровой, но передумал, ему не стоило впутываться в чужие дела. — Прямо за тем поворотом. — сказал он, рукой указывая в нужную сторону, и уже сделал шаг в сторону, чтобы продолжить свой путь домой, но вдруг остановился, подумав о том, что безопаснее будет провести девушку прямо до места, да и щемящее чувство в груди не давало ему покоя. — Пойдёмте, я провожу. — Тебя. — поправила она, и в её голосе мелькнула тень улыбки. — Что? — Я явно младше вас. Мне как-то неловко, что вы со мной так официально. Дождь, кажется, стих, и они направились в сторону Больницы Святого Мунго. Они шли молча, и Драко, воспользовавшись тишиной, попытался разобраться в природе возникшего чувства, лишающего его возможности вздохнуть полной грудью, не найдя ни одной рациональной причины, блондин осмелился взглянуть на девушку ещё раз, в надежде, что это поможет. Осмотрев девушку он понял, что тёмные кудри до боли напоминали Гермиону, ту непокорную гриву, которая никогда не лежала аккуратно, и которую он до боли любил. Он потряс головой, наверное, он уже с ума сошёл со своим наваждением и нежеланием отпускать прошлое. Но потом Драко заметил у её висков светлую прядь — платиновую. Сердце пропустило удар. Он вновь потряс головой. Ты просто устал. — Зачем тебе больница Святого Мунго? — спросил он, в надежде, что это поможет отвлечься и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я ищу свою… — она запнулась, словно слово застряло в горле. — Мне нужно найти кое-какую информацию. Это долгая история. Они уже подходили к массивным дверям больницы, когда Драко вдруг понял, что не хочет, чтобы она уходила. — Мы пришли. — сказал он. Девушка кивнула, и на мгновение их взгляды встретились. В её глазах мелькнуло что-то нечитаемое, похожее на испуг. — Спасибо за помощь. — прошептала она и быстро пошла прочь, не оглядываясь. Драко остался стоять под дождём, глядя ей вслед. В голове билось несколько мыслей: Почему она кажется такой знакомой? Почему он, опытный целитель, никогда не чувствовавший страха перед пациентами, сейчас боялся, что больше никогда не увидит её?

***

Гермиона сидела на краю кровати в темноте, и только слабый свет свечи, стоявшей на деревянной тумбочке освещал её лицо. В руках она держала простую деревянную шкатулку, которая для неё была тяжелее любого сундука с сокровищами. Внутри, на бархатной подушке, лежала половина звезды. Когда-то эта звезда была целой, Драко подарил ей этот кулон, кажется, уже в другой жизни, в другом мире, в ту ночь, когда они ещё верили, что у них есть будущее. А потом Гермиона была вынуждена разломить кулон пополам. Одну половину попросила положить в маленькие заледеневшие ручки своей дочери, как единственный подарок, который она смогла ей дать, а другую оставила себе. Каждый год, в день рождения и смерти Авроры, она доставала эту шкатулку и плакала. Ей было бы пятнадцать. — Аврора, — прошептала она в тишину, и имя дочери обожгло губы, как раскалённый металл. — Мне так жаль. Я не смогла тебя защитить. За стеной послышались тяжёлые шаги Рона. Он не постучал, а просто открыл дверь, и в проёме возникла его массивная фигура. — Опять? — его голос был холодным и брезгливым. — Гермиона, сколько можно? Прошло пятнадцать лет. Ребёнок мёртв, пора жить дальше. Она медленно закрыла шкатулку, спрятала её под подушку и только потом подняла голову. Их брак — это чертова пиар-стратегия, разработанная министром: образцовая любящая пара героев войны, идиллия, которая должна была убедить и успокоить, пережившее войну, магическое сообщество в том, что добро побеждает. А для Гермионы это было золотой клеткой, казалось, брак с одним из лучших друзей не должен казаться пыткой, однако, она уже давно не питала теплых чувств к Рону. И поэтому их брак был пустым: без любви, без детей, без каких либо чувств. Модель счастливой любящей пары, играющей страстную любовь на публике, и ненавидящая друг друга наедине. Гермиона тысячу раз пожалела о том, что позволила заманить себя в эту ловушку, но тогда была слишком сломлена, чтобы сопротивляться, а потом стало поздно. — Завтра у меня смена в больнице. — сказала она. — Я буду поздно. — Как хочешь. Возись дальше со своими магглами. Рон вышел, не закрыв дверь. Гермиона посидела на краю кровати ещё около минуты, а потом подошла к окну. Ее дочь лежит где-то в холодной земле на окраине Лондона, а она, Гермиона Грейнджер-Уизли, каждый день вынуждена играть роль счастливой жены, и улыбаться на фотографиях для «Ежедневного пророка», каждый чертов прием она пожимает руки чиновникам и делает вид, что её мир не рухнул пятнадцать лет назад. В глубине души она знала, какой должна была быть эта жизнь. Аврора должна была смеяться, бегать по коридорам их дома, рисовать красками на стенах, и оставлять после себя яркие следы. Гермиона представляла, как заплетала бы её волосы каждое утро, эти тёмные кудри, которые были бы мягкие и непослушные, как у неё самой, как читала бы ей сказки перед сном, укрывая одеялом, как они отмечали бы её дни рождения, благодаря жизнь за то, что они могут испытать это безмерное счастье. Вместо этого Аврора лежала в безмолвной земле, без имени на камне. Ее отец так и не узнал о дочери, о её крошечных пальчиках и глазах, которых у него никогда не было возможности увидеть. А Гермиона оплакивала её каждую годовщину, принося на могилу полевые цветы и мечтая о голосе, которого никогда не услышала. Аврора должна была быть жива. Она должна была быть счастлива. Она должна была знать, что её любят. Поэтому сегодня, в годовщину смерти Авроры, Гермиона позволила себе роскошь ненавидеть Кингсли, загнавшего ее в клетку, себя, которая была не способна сопротивляться и весь этот лживый мир, который довел её до этого состояния.

***

Три недели до битвы за Хогвартс. Где-то в горах Шотландии, заброшенный охотничий домик. — Ты уверен, что нас не найдут? Гермиона сидела на старом продавленном диване, поджав ноги, и грела руки о кружку с чае, который уже начал остывать, но она всё равно сжимала его ладонями, в попытках найти тепло. Снаружи выл ветер, и порыв воздуха бил в стёкла, так и норовя их выбить. Драко возился с дверью, пытаясь заколотить доской щель, через которую ветер, пробирался в помещение. — Если бы они знали, где мы, уже были бы здесь. — ответил он, не оборачиваясь. — Успокойся, Грейнджер. Ты портишь мне репутацию человека, который всегда контролирует ситуацию. — Твоя репутация и так никуда не годится, Малфой. — Гермиона улыбнулась. Драко повернулся и посмотрел на неё, в полумраке, при свете единственной свечи, было видно, что её волосы растрёпаны, на щеке было чернильное пятно, и кажется, она читала какую-то древнюю книгу по защите, и так и не заметила, что испачкалась, будучи погружённой в содержание строчек. Самое прекрасное, что могло представится его взору. Он бы отдал свои последние галлеоны, чтобы видеть её такую рядом всю оставшуюся жизнь. Расправившись с злосчастной щелью, Драко подошёл, сел за ней и обнял её за плечи. Гермиона тут же подалась назад, прижимаясь к его груди, и облокотив голову на него, прикрыла глаза. На несколько минут в домике воцарилась тишина, нарушаемая лишь порывами ветра за окном и потрескиванием дров в камине. — Когда всё закончится… — начал блондин. — Не начинай. — она перебила его, положив палец ему на губы. — Каждый раз, когда ты говоришь «когда всё закончится», случается что-то ужасное. — Тогда давай о хорошем. — Он поцеловал её в руку, а затем уткнулся в макушку, вдыхая запах её волос: сладкий инжир и хвойные ноты кедра. — Как бы ты назвала наших будущих детей? Гермиона фыркнула. — С чего ты взял, что я хочу от тебя детей, Малфой? — Потому что ты уже составила список из имён. Я видел твой дневник, когда ты забыла его закрыть. Гермиона покраснела, даже в полумраке он заметил, как вспыхнули её щёки от осознания того, что ее застали врасплох, она действительно составила этот список, в попытках отвлечься от суровой реальности, предаваясь мечтам о далеком будущем. Шатенка вытащила из кармана мантии, висевшей на спинке дивана, смятый листок пергамента и развернула его. Драко заглянул ей через плечо. Имена были аккуратно перечислены, некоторые вычеркнуты, а некоторые обведены кружком. — Почему ты вычеркнула Лили? — спросил он. — Слишком…просто. И Гарри, наверное, захочет назвать так свою дочь, если у него когда-нибудь будут дети. Его мать звали Лили. — А Минерва? — Я уважаю Макгонагалл, но не буду называть дочь в честь женщины, которая застала меня целующейся с тобой в библиотеке, уж уволь. Драко усмехнулся. Воспоминание было неловким, но тёплым, они тогда оба были как растрепанные первокурсники, с торчащими рубашками и взъерошенными волосами, но Макгонагалл, сделала вид, что ничего не заметила. — У тебя много астрономических имён. — заметил он, пробегая пальцами по списку. — Лира, Скорпиус, Кастор. Моя мать была бы в восторге. — Твоя мать была бы в ужасе, что её сын связался с грязнокровкой. Драко не ответил. Потому что она была права, но сейчас это не имело значения. — А это что? — он ткнул в имя, обведённое жирной линией, но не вычеркнутое: Аврора. Гермиона тихо вздохнула. — Аврора. Означает утренняя заря или рассвет после долгой ночи. Я думала… когда всё это закончится, я хочу, чтобы наша дочь знала, что она начало чего-то нового. Драко помолчал, перекатывая это имя на языке, будто пробуя его на вкус. — Аврора Малфой. — произнёс он медленно, примеряя его. — Аврора Грейнджер-Малфой, если ты все еще настаиваешь на двойной фамилии. — Я настаиваю. — Гермиона усмехнулась. — Звучит как вызов всему моему роду. — он улыбнулся. — Мне нравится. Гермиона повернулась к нему и взяла за руку, сжимая его пальцы в своих. — Правда? — Правда. Аврора — это… как надежда, а мы оба отчаянно в ней нуждаемся. Гермиона закрыла глаза, чувствуя тепло его тела, и позволила себе попытаться поверить, что всё будет хорошо, но тревожные мысли настойчиво бились в голове. — Драко, — прошептала она, приподнимаясь и садясь напротив него. — что, если у нас никогда не будет детей? Если мы не переживем войну? Если… Он закрыл ей рот мягким, но решительным поцелуем. — Я всё равно буду любить тебя, даже если мы умрём завтра, даже если у нас не останется ничего, кроме этой ночи. — он отстранился, заглянул в её глаза. — Но я хочу, чтобы у нас это будущее. И дочь по имени Аврора. Гермиона уткнулась носом ему в шею, пряча слёзы. Драко гладил её по волосам и тихо говорил: — Когда война закончится, я куплю дом на побережье, мы будем каждый день смотреть, как восходит и уходит солнце, как наша дочь бегает по песку и играет с морскими волнами, и я каждое утро буду говорить нашей Авроре, что она — самое лучшее, что есть в моей жизни. — Ты становишься сентиментальным, Малфой. — Это ты на меня так плохо влияешь, Грейнджер. Она рассмеялась сквозь слёзы. Он поцеловал её в лоб и сказал: — Подожди здесь. Он встал, порылся в своей сумке и вытащил маленькую бархатную коробочку. Гермиона выпрямилась, удивлённая. — Что это? — Подарок. Хотел сделать это в день победы, но… Он открыл коробочку. Внутри, на чёрном бархате, лежала серебряная звезда с четырьмя лучами, а в центре крошечный рубин. — Я заказал её у гоблинов ещё полгода назад. Это не предложение, не подумай, по крайней мере пока. — Драко смутился. — Просто… чтобы ты знала: где бы я ни был, эта звезда всегда приведёт меня к тебе. Блондин вынул кулон и застегнул цепочку у неё на шее. Его пальцы на мгновение задержались на её коже, а когда он отнял руки, металл уже начал нагреваться, словно впитывая их общее тепло. Гермиона коснулась пальцами острых лучей, и по коже пробежала лёгкая дрожь. — Он не нуждается в магии, — объяснил Драко. — Он связан с нами. Если когда-нибудь мы потеряем друг друга, просто смотри на него и знай, что я найду тебя. Гермиона опустила взгляд на звезду, лежавшую у неё на груди. Остроконечные лучи мягко поблёскивали в свете свечи, а крошечный рубин в центре будто светился. Она провела пальцем по одному из лучей, чувствуя, как металл нагревается от её прикосновения, и задумалась. Этот кулон был для неё чем-то большим, чем просто украшение, он будто придавал ей надежды и веры. — Ты знаешь. — сказала она тихо, не поднимая глаз, — я всё думаю о том, что эта звезда не должна просто лежать у меня на шее. — Ты о чём? — спросил Драко, нахмурившись. Гермиона снова посмотрела на звезду. Она уже видела эту картину: маленькая девочка с тёмными кудрями, которая бегает по коридорам их будущего дома на побережье, сжимая в кулаке серебряный кулон. Она видела, как солнце отражается от его лучей, когда девочка смеётся, бегая по пляжу и как он лежит у неё на груди, когда она спит, как талисман, охраняющий ее сон. — Если у нас будет дочь… — Гермиона подняла на него глаза. — Я хочу, чтобы она знала, что она не одна и что у неё есть что-то, что связывает её с нами, даже если нас не будет рядом. Драко смотрел на неё долгую секунду, потом улыбнулся, будто ему нравилась сама мысль о том, что они могут передать что-то важное тому, кого ещё нет. — Ты хочешь отдать ей кулон. — Хочу. — ответила Гермиона, кивая. Блондин накрыл её ладонь своей и сжал пальцы. — Тогда передай. Я не против. Они не знали, что через несколько месяцев этот кулон будет разломан пополам, что одна половина отправится с их дочерью в неизвестность, а другая останется с Гермионой, как напоминание о ране, которая никогда не заживёт.

***

Эстель толкнула тяжёлую дубовую дверь, и вошла в больницу Святого Мунго. Тяжёлая створка со скрипом закрылась за ней, отрезая шум дождя. Внутри пахло травяными отварами и стояла тишина, привычная для мест, наполненных болью. Лондон встретил её холодим и дождем, поэтому девушка подняла воротник пальто в попытке согреться и провела пальцами по кулону.Металл, казалось, чуть нагрелся от её прикосновения, будто отзываясь на её волнение. Половинка звезды привычно лежала на груди, и его вес успокаивал Эстель. Тот странный мужчина в чёрном пальто… он не назвал своего имени. Но почему-то он показался ей таким знакомым, словно она видела его во сне, который забывала каждое утро, и который оставлял только смутное ощущение потери. Она отошла к скамье у стены, села на самый край, сжимая в пальцах конверт, и достала письмо от приемного отца в сотый за этот месяц: Дорогая Эстель, Если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет. И первое, что я хочу, чтобы ты знала, я любил тебя каждый день твоей жизни. Ты стала моей дочерью и моей путеводной звездой. Она знала эти строки наизусть, каждое слово, на пожелтевшей бумаге, но всё равно перечитывала их снова, будто искала что-то, что могла упустить в прошлые разы. Бумага была истончена на сгибах, а края потрёпаны от частого касания. Я никогда не рассказывал тебе правду о твоём появлении. Я боялся людей, которые тебя искали. Боялся, что если правда выйдет наружу, я потеряю тебя. Но теперь, когда я ухожу, ты имеешь право знать. Ты не моя кровная дочь. Однажды ко мне пришёл мой старый друг и сказал, что у него есть задание для человека, который не состоит в магическом реестре. Он пообещал мне денег. Много денег. Я был беден, Эстель. И глуп. Он принёс тебя, крошечный свёрток, младенца всего нескольких дней от роду. Он отдал мне твою половинку кулона и велел никогда не искать вторую половину. Сказал, что если кто-то узнает правду, тебя убьют. Я поверил ему. Как я мог не поверить? Я был одинок, а ты пахла молоком и мёдом. Ты открыла глаза — и я пропал. Я назвал тебя Эстель, потому что ты была невероятно прекрасной, как звезды падающие с неба. Я хотел рассказать тебе раньше. Мне было стыдно и я собирался отвезти тебя в Англию, помочь найти твоих настоящих родителей. Но каждый раз, когда я смотрел на тебя, я трусил. Что, если они заберут тебя? Что, если я потеряю единственного человека, который меня любит? Прости меня за эту слабость. Прости, что я был эгоистом. Но теперь меня нет и я обязан рассказать тебе все. Вторая половина твоего кулона у твоей матери. Я узнал об этом от человека, который работал в министерстве Франции. Полагаю тебе стоит начать свои поиски с места твоего рождения — Больница Святого Мунго. Прости, это все что я смог узнать, я должен был рассказать тебе раньше. Найди своих настоящих родителей, Эстель. Расскажи им правду. Они, наверное, искали тебя всю жизнь. Они заслуживают знать, что их дочь жива. Я люблю тебя, Эстель Прощай. Твой папа, Жан Дюбуа Эстель медленно сложила письмо, провела кончиками пальцев по сгибам, где бумага истончилась от частого перечитывания. В горле стоял ком, но она не могла позволить себе заплакать. Сейчас не время. — Я найду тебя, мама. — прошептала она. — И папу, даже если мне понадобиться перевернуть весь мир для этого. Она сунула письмо обратно в карман, поправила кулон и встала. Её пальцы всё ещё дрожали, но она сжала их в кулак, призывая разум успокоиться. Впереди был длинный коридор, ведущий в глубину больницы. Где-то в регистратуре или старых архивах, или в памяти тех, кто работал здесь пятнадцать лет назад, должна быть ниточка, которая могла бы привести её к правде. Эстель сделала глубокий вдох, почувствовала, как запах лекарств обжёг лёгкие, расправила плечи и шагнула вперёд.