discendo discimus

Гермиона шла по коридору больницы Святого Мунго, крепко сжимая папку с анализами. Подошва туфель бесшумно ступала по каменным плитам, но внутри неё всё грохотало. Она ненавидела это место. Ненавидела запах травяных зелий, ненавидела, что колдомедики в их идеально белых халатах смотрели на неё свысока из-за того, что она предпочла маггловскую медицину — магической, ненавидела это место, потому что именно тут её жизнь раскололась вдребезги. Она обходила это место стороной, и хоть она и была важной фигурой в магическом обществе, это не обязывало её посещать магическую больницу. После того, как ей сообщили, что её дочь родилась с пороком сердца и не прожила больше пяти минут, она сделала целью своей жизни, помогать маленьким деткам и не разлучать их с родителями, роскошь, которая по воле судьбы, оказалась не доступна ей. Каждый раз, переступая порог Святого Мунго, она чувствовала, как поднимается в груди старая боль, которая никогда не заживет до конца. И Гермиона не пришла бы сюда по своему желанию, но маленький Томми Уилсон умирал. Мальчик, магглорожденный волшебник, с магической болезнью, которую не могли распознать ни анализы, ни МРТ, ни консилиумы лучших магловских специалистов. А родители Томми, простые бухгалтеры из Рединга, смотрели на неё глазами, полными такого отчаяния, что Гермиона готова была продать душу, лишь бы спасти их сына. Поэтому она здесь. Гермиона вошла в лифт, нажала кнопку четвертого этажа, где находилось отделение магической диагностики и сделала глубокий вдох. Двери уже начали закрываться, когда в проёме возникла знакомая фигура. Серый костюм, белый халат, платиновые волосы, убранные со лба, и глаза холодные и усталые. Драко Малфой. На секунду Гермиона забыла, как дышать. Пятнадцать лет прошло, а он всё ещё умудрялся выбивать у неё почву из-под ног. Он замер на секунду, узнав её, потом шагнул внутрь. Двери закрылись. Лифт медленно пополз вверх. Слышался глухой скрип тросов, а лампы под потолком кабины мягко гудели, отбрасывая жёлтый свет на полированные стены Безусловно они виделись на приемах в честь победы в войне, но старательно друг друга игнорировали. Прошло очень много лет с тех пор, как они находились так близко к друг другу. — Грейнджер, — произнёс Драко с той особой интонацией, в которой чувствовались презрение и недоверие. — Или Уизли? Как там теперь? — Зови как хочешь, Малфой. Мне все равно. — шатенка не смотрела на него, впившись взглядом в кнопки этажей, в надежд, что это спасет ее от необходимости встречаться с ним взглядом. — Ты заблудилась? Вроде это не маггловская больница? — Я здесь по делу. — сухо ответила Гермиона. Гермиона крепче сжала папку, на папке виднелась эмблема больницы в которой она работает и номер палаты, аккуратно выведенный её собственным почерком. Она чувствовала, как её пальцы оставляют едва заметные вмятины на картоне. — По какому? Пришла лечить волшебников маггловской медициной? Удачи. — А ты чем занимаешься? Лечишь чистокровных от высокомерия? Спешу сообщить, что успехи не очень. Драко усмехнулся против воли. Гермиона заметила краем глаза короткую усмешку, которую он не смог сдержать, и это заставило её сердце сделать ещё один лишний удар. — Слышал, ты большая шишка в маггловской медицине, самолюбие твоего мужа не задето? Она не ответила на вопрос. — Слышала, ты все еще один. — тихо произнесла она. Драко не ответил, лишь желваки заходили на скулах. — А ты? — спросил он после паузы. — Уизли не надоел? — А тебе какое дело? — Просто любопытно. Ты всегда была такой… принципиальной. А он — нет. — Рон хороший человек. — Рон Уизли — посредственный волшебник и ужасный собеседник. — Ты его совсем не знаешь. — Достаточно, чтобы понять: ты могла выбрать лучше. — Кого, например, тебя? — Я не предлагал. — А я и не ждала. Рука Драко, лежавшая на поручне, слегка дрогнула. Блондин посмотрел на Гермиону, в руках папка, сжатая до побелевших костяшек, старая заколка в волосах, которая едва держала непослушную копну волос, и выцветший шрам на её левом запястье, оставшийся с войны. Лифт дёрнулся и остановился на втором этаже. Они оба резко замолчали, когда дверь лифта бесшумно разъехалась в стороны. В кабину шагнула темноволосая девушка с платиновой прядью, Драко узнал в ней девушку, которой вчера помог дойти до больницы, вероятно, она так и не смогла найти то, что искала вчера и поэтому была вынуждена прийти снова. Чертова бюрократия больницы, неудивительно. В глазах девушки промелькнуло узнавание и она улыбнулась блондину. Драко улыбнулся в ответ. Эта улыбка заставила Гермиону почувствовать укол чего-то, что она не хотела называть. Девушка нажала на нужный этаж, двери лифта закрылись и он резко дернулся вверх. Когда лифт качнуло, Драко и Гермиона, привыкшие к магическим лифтам, едва пошевелились, но Эстель, не успевшая ухватиться за поручень, пошатнулась. Гермиона действовала раньше, чем подумала. Её рука сама потянулась вперёд и легла на локоть девушки. — Осторожно. — сказала она. Голос, только что колкий и холодный в разговоре с Драко, вдруг стал тёплым. Эстель подняла голову. Вблизи Гермиона заметила, какие у неё длинные ресницы, как неестественно бледна её кожа и как странно смотрятся её глаза, один был тёмно-карий, почти чёрный, другой — светлый, серый и до боли знакомый. Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар. Один глаз карий, как у неё, другой — серый, как у Драко. И эта платиновая прядь… Шатенка вспомнила то единственное мгновение, когда держала на руках свою новорождённую дочь, и увидела её глаза — такие же разные, как у этой девушки. Она на секунду замерла, в голове промелькнула безумная мысль: «А если она — наша дочь?» Но тут же она отогнала её. Их дочь умерла пятнадцать лет назад, а эти мысли, это игра ее больного воображения, разыгравшегося из-за того, что недавно была годовщина смерти Авроры. Гермиона тряхнула головой, прогоняя наваждение. — Спасибо. — прошептала Эстель, её голос звучал устало. Драко, который до этого молчал, стал разглядывать девушку внимательнее. — Нашла то, что искала? — спросил он. — Пока нет. — грустно ответила молодая девушка. Гермиона слушала этот разговор краем уха, но вся её внутренняя тревога была сосредоточена на девушке. Почему сердце так колотится? Гермиона на мгновение прижала руку к груди, пытаясь успокоиться. Лифт остановился и двери открылись. Эстель вышла, обернулась, и коротко кивнула им обоим.

***

Архив находился на третье этаже, куда редко заглядывали посетители. Эстель толкнула тяжёлую дубовую дверь, та открылась с низким, протяжным скрипом, который эхом разнёсся по пустому залу и в нос ударил запах пыли и старого пергамента. Воздух был плотным и густым, и казалось, что пыль оседает даже на одежде, а запах пергамента отдавал чем-то кисловатым. От каждого шага ногами скрипели доски, покрытые тонким слоем грязи. Эстель поежилась. — Вы к кому? — раздался скрипучий голос из-за высокой конторки. За ней сидел старик в мятом больничном халате, на воротнике виднелось старое кофейное пятно, а пуговицы были пришиты разными нитками. Его лицо было морщинистым, но с добрыми, выцветшими глазами. На груди болтался бейдж: Архивариус, Г. Уиклиф. — Мне нужны записи о рождении за тысяча девятьсот девяносто седьмой год, — сказала Эстель, стараясь говорить твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Она услышала, как собственный голос чуть дрогнул на слове «рождения», и сжала пальцы в кулак, чтобы унять дрожь. Уиклиф снял очки, протёр их краем халата, снова надел, стёкла блеснули в тусклом свете лампы, и на секунду его глаза стали больше, чем на самом деле. Затем посмотрел на неё поверх стёкол. — По какому праву? Она достала из конверта письмо приёмного отца, ту его часть, где было указано место её рождения. — Меня удочерили. Я хочу найти биологическую мать. Архивариус взял письмо, поднёс к лампе, долго изучал. Эстель видела, как его глаза бегают по строчкам, как он шевелит губами, беззвучно читая, а затем заметила, как его пальцы слегка задрожали, что заставило молодую девушку нахмуриться. — Ждите. — сказал он наконец и скрылся за стеллажами, его шаги затихли где-то в глубине, и она слышала только, как скрипят доски под его ногами. Эстель осталась одна. Она ждала и считала удары сердца. Насчитала пятьдесят семь, когда старик вернулся с толстой папкой в руках. На её обложке было написано от руки: «1997. Регистрация новорождённых без установленных родителей». Края обложки были потёрты, уголки загнуты, а корешок треснул, указывая на то, что папку открывали сотни раз. Архивариус положил папку на конторку с такой осторожностью, будто она могла рассыпаться. — За девяносто седьмой. Детей без родителей у нас регистрируют отдельно. Ваша запись должна быть где-то здесь. Эстель взяла папку и села на скамейку, стоящую у стены. Страницы были плотные, но пожелтевшие и с выцветшими чернилами. Каждая запись была пронумерована от руки, и почерки различались: то каллиграфический, размашистый, то мелкий. Эстель переворачивала страницы очень медленно, боясь порвать пожелтевшую бумагу. В некоторых местах страницы были испещрены помарками, поправками, на полях, она пыталась разобрать слова, но большинство из них были неразборчивы из-за выцветших чернил. Эстель листала папку, задерживаясь на каждой странице: Ребёнок мужского пола, подкидыш. Найден у ворот больницы. Передан в приют Ребёнок, изъятый из семьи маглов. Магические травмы. Передан под опеку М. Смит. Ребенок, девочка, оставлена матерью после родов. Сердце пропустило удар. Вдруг это она? Неужели родная мать отказалась от неё? Она дочитала строчку: Передана под опеку С. Нейт. Эстель выдохнула и почувствовала, как напряжение отпускает плечи, и как воздух наполняет лёгкие, будто она задерживала дыхание на несколько минут. Она продолжила листать записи и не могла отделаться от мысли, сколько же таких как она, кто прошел через эти стены и так и не узнал кто их настоящие родители. Почти долистав папку до конца, она заметила, что одна запись отличалась от остальных. Пергамент был чуть плотнее остальных, его края были не ровными, а надпись была выведена тёмными, почти чёрными чернилами, которые не выцвели со временем. В правом нижнем углу стояла широкая размашистая подпись, которой не было на других страницах. Девочка. Без имени. Родилась 23 октября 1997 года в 22:47. Состояние здоровья — удовлетворительное. Передана под опеку Министерства магии по распоряжению № 952/КШ. Подпись: Кингсли Бруствер Шатенка задержала дыхание, дата рождения совпадала. Вот оно. Эстель провела пальцем по строчке, чувствуя под подушечками лёгкие вмятины от чернил, еще сохранивших объем. Кингсли Бруствер. Министр магии Великобритании. Девушка почувствовала, как в груди разрастается холод. Понимание того, что этот человек, человек, чьё лицо она видела на страницах «Пророка», человек о политических успехах которого, писали даже французские газеты мог быть причастен к её продаже, заставило ее передернуться. Руки задрожали, Эстель сжала край пергамента, чтобы унять дрожь, но пальцы не слушались. Она достала палочку, изогнутую, из вишнёвого дерева, с сердцевиной из чешуи дракона, и прошептала копирующее заклинание. Слова сорвались с губ почти беззвучно, и она почувствовала, как магия выходит из палочки. Страница засветилась мягким голубоватым светом, и на чистом пергаменте, который Эстель подложила снизу, проявилась точная копия, вместе с подписью, номером распоряжения, и со всеми помарками. Девушка встала и отдала папку архивариусу. Её ноги слегка дрожали, но она заставила себя улыбнуться. — Нашли? Эстель спрятала копию во внутренний карман пальто, рядом с письмом. — Да, спасибо. — Удачи вам. — сказал старик, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на предостережение. — Надеюсь, вы найдете то, что ищете. Девушка кивнула и вышла, не заметив, как старик отправил патронуса Министру Брустверу.

***

Шестнадцать лет назад. Министерство магии, кабинет Кингсли Шеклболта. Гермиона сидела на стуле, вцепившись в подлокотника, пальцы немели от напряжения, а дерево подлокотников впивалось в ладони Внутри неё росла маленькая жизнь, которую она уже полюбила, которую боялась потерять и ради которой была готова сделать все. Их Аврора. — Кингсли, ты должен пусть меня к нему. — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я беременна от Драко. Кингсли отложил перо и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Ты уверена, что хочешь оставить ребёнка? — спросил он. — Что? — Гермиона не поверила своим ушам. — Конечно, хочу. — Подумай, Гермиона. Ребёнок Пожирателя смерти. — Кингсли произнёс это медленно, чеканя каждое слово. Его пальцы, унизанные перстнями, сомкнулись на столешнице, и она заметила, как поблёскивает золото при свете настольной лампы. — Как ты думаешь, общество примет его? Тебя? — Мне плевать на общество. — А ему? — Кингсли кивнул на её живот. Гермиона инстинктивно прикрыла его руками, хотя он был ещё плоским. — Ему придётся жить в этом обществе. Ты готова обречь его на травлю? На презрение? Гермиона сжала кулаки. — Драко защитит нас. — Драко могут посадить в Азкабан навсегда. — Его оправдают, а если нет, я подожду его, или сделаю все, чтобы вытащить его. Мы с Драко поженимся и он защитит нас. Кингсли помолчал, затем откинулся на спинку кресла, и то тихо скрипнуло под его весом, спустя несколько секунд раздумий он произнес, растягивая слова: — Ты думаешь, это возможно? — Почему нет? — Гермиона нахмурилась. — Потому что Драко уже помолвлен. — сказал Кингсли. — Официально, что подтверждает акт, подписанный его отцом и главой рода Гринграсс. Он выдвинул ящик стола и положил перед ней пергамент. Это был брачный контракт, скреплённый магическими печатями. Гермиона узнала подпись Драко, знакомые угловатые, резкие буквы, которые он выводил, когда писал быстро. Почерк который она бы узнала из тысячи, потому что видела его на записках, которые он оставлял ей в Выручай-комнате, на обрывках пергамента, которые они передавали друг другу через сов, на учебниках, где он делал пометки на полях. И теперь эта подпись стояла на брачном контракте с Асторией. Красный воск внизу блестел под светом лампы, на нем отпечатался герб Малфоев, а рядом стояла печать на воске другого цвета, которая, вероятно, принадлежала Гринграссам. Гермиона водила пальцем по строчкам, не веря своим глазам. Союз между Драко Люциусом Малфоем и Асторией Элизабет Гринграсс. Дата свадьбы будет определена после войны. — Это не может быть правдой. — прошептала она. Гермиона перечитала эти строки трижды, вспоминая все, что они планировали и чем мечтали. О доме на побережье, о том, как Аврора будет бегать по песку, как Драко будет учить её летать на метле, как они будут сидеть на крыльце и смотреть на закат. — Может. — Кингсли забрал контракт. — И это правда. Драко подписал его до того, как его посадили в Азкабан. Ты была… отвлечением. Не больше. — Он не стал бы подписывать такое, не сказав мне. — А с чего он должен говорить тебе? — Мы любим друг друга! — сорвалась она. — Драко вырос с мыслью, что его жена должна быть чистокровной, ты была ему интересна, как запретный плод, не более. Но Астория — это его будущее. Гермиона сжала кулаки. — Я не верю вам. — Тогда задай себе вопрос, — Кингсли подался вперёд. — Почему он не искал тебя? Почему не написал? Почему его адвокаты не связались с тобой, чтобы предложить помощь? Гермиона задумалась. Она действительно ждала, что он напишет, но дни шли, и ничего не приходило. Шатенка не знала, что все его письма перехватывали, и что Драко писал ей, но письма попросту не доходили. — Я сама ему напишу. — Ты не сможешь. — Кингсли покачал головой. — Азкабан блокирует всю почту. Даже если ты найдёшь способ его отец не допустит, чтобы ты разрушила брак, который он так долго выстраивал. — Я не откажусь от ребенка. — Я и не предлагаю. Я хочу, чтобы ты вышла замуж за Рона Уизли. Кингсли не сказал ей главного: он не просто хотел избавиться от ребёнка Малфоя. За последние годы он продал несколько десятков детей во Францию за огромные деньги. Ребёнок Грейнджер и Малфоя был не единственным, но самым ценным, в случае чего, он мог бы стать рычагом давления на обоих родителей. Но ещё важнее было разрушить их союз, популярность героини войны плюс богатство Малфоев - угроза его власти.  Он должен был разлучить их, и ребёнок был идеальным инструментом.  — Что? — Рон любит тебя. Он согласен. Ребёнок получит фамилию Уизли и никто не узнает, что его настоящий отец — Пожиратель смерти. Он вырастет нормальным и никто не будет судачить, что он рождена вне брака. — Вы предлагаете мне врать всю жизнь? — Я предлагаю тебе спасти своего ребёнка. И Драко. — Причем здесь спасение Драко? — Если Драко узнает о ребёнке, он откажется от помолвки и пойдёт против отца. Люциус отречётся от него, а без поддержки чистокровной семьи Визенгамот посадит его надолго. Может быть, навсегда. — Кингсли понизил голос. — А ты знаешь, что там происходит с Пожирателями, у которых нет покровителей? Гермиона побледнела, вспомнив рассказы Гарри о дементорах и о том, как люди сходили с ума в одиночных камерах. — Вы хотите чтобы я предала его? — Он уже тебя предал, он женится на Астории. Шатенка думала о том, что если Драко узнает о ребёнке, он откажется от помолвки. Он будет бороться и попытается защитить её, но если его не оправдают, он уже не выберется из Азкабана, и она не могла позволить этого, несмотря на то, что он уже предал ее. Гермиона сидела и глядела в пустоту, слушая как часы тикают на каминной полке, пока в ее голове правил хаос. Она не знала, что правильнее — сохранить ребёнка и потерять Драко, или попытаться сохранить обоих и потерять себя, она вообще не была уверена, что здесь есть правильный ответ, знала лишь, что не может позволить Драко умереть. — Что мне делать? — спросила шатенка. — Выйди замуж за Рона, он будет растить ребенка как родного в любви и безопастности. Драко женится на Астории и забудет о тебе, но останется жив. Все будут в выигрыше. — А как же я? Как же ребенок? — Приходится чем-то жертвовать. Ты сильная, ты справишься. Гермиона думала о том, что если она согласится, то все их мечты о будущем разобьются вдребезги, и уже не будет возможности хоть что-то исправить, но если она откажется, то он может умереть. Может быть, в будущем Драко сможет простить ее, они уже никогда не будут вместе, но зато он будет жив. Шатенка медленно встала. — Ладно. — сказала она. — Но ты должен мне обещать, что он останется жив. Если с его головы упадет хоть один волос- — Обещаю. Гермиона развернулась и вышла, не попрощавшись .В коридоре она прислонилась к стене и спрятала лицо в ладонях. Слёзы текли между пальцами, капали на пол, и на её ещё плоский живот, где росла маленькая девочка, которая, возможно, никогда не сможет узнать правду. Шатенка не знала, что брачный контракт был подделкой и что Кингсли нанял мастера по подделке документов, чтобы скопировать подпись Драко и что помолвка с Асторией была фикцией. Она не знала, что в этот же день, в камере Азкабана, Драко смотрел на серый потолок и думал о ней, размышляя о том, почему она не шлет ему ответы на его многочисленные письма, которые он писал, пока ждал суда, на котором будет оглашен приговор. Когда дверь за Гермионой закрылась, Кингсли повернулся в сторону камина, где никого не было, и проговорил в пустоту: — Ты все слышал? Из мантии-невидимки появился Рональд Уизли, он был бледен и руки его его дрожали. — Да. — голос Рона сорвался. — Она... она беременна от Малфоя, как ты и говорил. — Именно. И я хочу, чтобы ты сделал то, о чём мы говорили. Рон побледнел ещё сильнее. — Я не могу продать ребёнка, Кингсли! Это же... это же ребёнок! — Это ребёнок Пожирателя смерти, — Кингсли подался вперёд, и его голос стал стальным. — Или ты забыл, что я знаю о твоём маленьком грязном секрете? О том, как ты прикончил того волшебника? Ты думал, я не знаю, что это было убийство? Рон сжал кулаки. — Я защищался! — Он не был Пожирателем, и он был безоружным, он бросил лишь пару фраз, чтобы тебя спровоцировать, и ты убил его. — перебил Кингсли. — Если это станет известно, ты сядешь в Азкабан, и это повлияет на твою семью, друзья отвернуться от тебя, родители будут презирать, судьба твоих братьев и сестры будет опорочена твое грязной репутацией убийцы, разве магазин Джорджа не на грани банкротства? Я дам тебе деньги, ты сделаешь то, что нужно, и никто не узнает. Тебе решать. Рон молчал, глядя в пол. — Если ты поможешь мне, я позабочусь о том, чтобы ребенка отправили во Францию. - продолжил Кингсли. - Гермиона никогда не узнает, она будет думать, что ребенок умер, а ты будешь рядом, чтобы утешить её. Ты станешь героем, Рональд. Ты женишься на ней, будешь воспитывать ваших детей, но не этого ребенка, и будешь жить лучшую жизнь с чистой совестью. — У меня не будет чистой совести. — Зато будет будущее.

***

Эстель вышла из больницы и остановилась на верхней ступеньке, подставив лицо дождю. Лондон вновь встретил её холодом и сыростью, которые пробирали до костей. Капли дождя стекали по её лицу, смешиваясь со слезами, которые она позволила себе пролить. Молодая девушка сжала в руке конверт с копией документа, который она достала из кармана пальто, как только скрылась в лифте, уходя из архива, а затем быстро зашагала вниз, в надежде успеть добраться до арендованной комнаты, и при этом не промокнуть насквозь. Внутри всё горело. Кингсли. Министр магии. Чертов Министр Магии причастен к тому, что её украли, продали, заставили жить чужой жизнью. Эстель сжала край конверта, пряча его обратно в карман пальто, чтобы спрятать его от дождя. Она не заметила, как из-за угла вышло двое мужчин в маггловской одежде. — Эстель Дюбуа? — спросил один из них, голос был низкий. Мужчина стоял, чуть расставив ноги, и его руки были спрятаны в карманах куртки. Девушка не видела, что он держал, но знала что знала, что там что-то есть. Она почувствовала, как мурашки пробежали по спине, как волосы на затылке встали дыбом. Эстель не ответила. Она никого тут не знала, откуда мужчина мог знать её имя? Она сделала шаг в сторону, пытаясь обойти его, но он зеркально повторил движение, загораживая путь. Сердце забилось быстрее, адреналин хлынул в кровь, что заставило ее мышцы напрячься, а дыхание ускорится. — Эй, мы к тебе обращаемся. Не строй дурочку. — Что вам нужно? — спросила Эстель, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Поговорить. — Мне не о чем говорить с вами. — А нам есть. — ответил второй мужчина, он был шире в плечах, и его лицо было скрыто капюшоном. — Прекращай свои поиски и возвращайся туда, откуда пришла. — Я не понимаю, о чём вы говорите. — сказала Эстель, делая шаг назад. — Ты всё понимаешь. — проговорил первый мужчина, доставая руку из кармана, в ладони блеснул клинок. — Отдай копию и забудь все, что видела. — Нет. — ответила она. — Это моя жизнь, вам какое дело? Эстель резко развернулась и рванула в сторону, надеясь, что сможет обогнуть одного из них, и она почти успела, но сделав два шага, она почувствовала острую боль в ноге. Клинок скользнул по её бедру, ткань брюк разорвалась с громким треском, и по ноге разлилась волна тепла, от разливающейся крови. Красная жидкость быстро пропитала ткань, боль начала подниматься в бедре, заставляя девушку содрогнуться и рухнуть вниз. Эстель упала, ударившись о ступеньку, ладони инстинктивно вытянулись вперёд, пытаясь смягчить падение, и она почувствовала, как острый край камня впивается в её кожу, сдирая тонкий слой кожи. Мир вокруг начал расплываться, звуки становились приглушёнными, будто она смотрела на происходящее сквозь толщу воды. Голоса нападающих доносились до нее обрывками, и она не могла разобрать слов, лишь чувствовала как голова тяжелеет, а веки становятся тяжелыми, заставляя окружающий мир меркнуть. Нападающие переглянулись, Эстель размыто видела их лица, но разобрала то, как один из них кивнул другому, и как они сделали несколько шагов назад, кажется, собираясь уходить. Кто-то крикнул с другого конца улицы, и мужчины исчезли так же внезапно, как и появились. Эстель попыталась встать, но нога подкосилась, поэтому она прижала руку к кране, в надежде остановить кровь, но та просачивалась сквозь пальцы. Дождь смешивался с кровью, а окружающий мир продолжал расплываться с удвоенной силой. Черт возьми. Неужели моя судьба — истечь кровью на том же месте, где я родилась? Девушка чувствовала, как силы покидают ее, и каждый вдох давался все тяжелее, мир начал темнеть по краям, когда над ней склонилась женщина, ее темные кудри, рассыпавшиеся по плечам, промокли насквозь. — Держись, — сказала женщина. — Я помогу. Я врач. Эстель почувствовала, как руки женщины обхватывают её за плечи, и как она приподнимает её, помогая встать. Запах инжира и хвои ударил в нос и показался таким родным и знакомым, что почему-то успокоило ее, и заставило чувствовать себя в безопасности. Девушка попыталась понять, почему женщина кажется ей знакомой, и приложив к этому титанические усилия, пришла к выводу, что похоже, это та шатенка, которую она видела в лифте. — Меня зовут Гермиона. — сказала женщина, придерживая Эстель за плечи. — Ты меня слышишь? — Да, — прошептала Эстель. — Я… я вас помню. — Не трать силы. Я отведу тебя внутрь. Эстель кивнула. Она чувствовала, как Гермиона прижимает её к себе, стараясь как можно быстрее довести ее до больницы. — Как тебя зовут? — спросила Гермиона, когда они уже поднимались по ступенькам обратно. — Эстель. Они вошли в больницу, оставляя на полу разводы от крови и дождевой воды. Эстель чувствовала, как рука Гермионы крепко держит её за талию, и почему-то ей стало спокойно, поэтому она позволила закрыть себе глаза. — Черт. — Гермиона занесла её в ближайшую свободную палату и аккуратно положила на кровать, голова девушки безжизненно откинулась на подушку, а тёмные кудри беспорядочно разметались по белой наволочке Шатенка разорвала штанину джинсов, рана оказалась глубокой, но, к счастью, не задела артерию. Гермиона наложила давящую повязку из стерильных бинтов, которые нашла в тумбочке, и прошептала заклинание очищения — одно из немногих, которые позволяла себе использовать вне магловской больницы. Грязь и песок исчезли, но рана оставалась открытой и воспалённой. — Сейчас. — пробормотала она, — сейчас, потерпи. Эстель не отвечала. Её дыхание стало неровным и поверхностным, а лоб покрылся испариной. Гермиона приложила ладонь к её лбу и сразу отдернула. У девушки поднимался жар. — Чёрт, — прошептала Гермиона. — Началось заражение, наверное, клинок отравлен. Шатенка сжала зубы, она понимала, что действовал надо быстро, но осторожно. Она положила палочку на рану и начала медленно, нараспев, произносить заклинание для выведения яда. Закончив, она убрала палочку, смочила полотенце холодной водой, и приложила к голове Эстель. — Тише. — сказала Гермиона, поглаживая её по плечу. — Тише, я здесь. — Мама… не уходи… Сердце Гермионы сжалось. Она посмотрела на бледное лицо девушки и губы, которые шевелились, называя ее словом, которое она мечтала услышать от своей дочери, словом, которое не позволяла себе произносить почти никогда, нарушая обещания лишь сидя перед могильным камнем. А сейчас эта девушка, эта чужая девушка, смотрела на неё сквозь сон и называла её мамой. Шатенка взяла её за руку и сжала пальцы, она чувствовала как тело откликается на прикосновение, и внутри начинает разливаться тепло. Гермиона прикрыла глаза, перед ней возник образ маленькой девочки с кудрявыми волосами, которая убегает от нее, смеясь, и крича «мама». — Я никуда не уйду. — сказала она. — Обещаю. Эстель затихла, Гермиона почувствовала, как та, неосознанно чуть сжала её пальцы, и от этого у нее защемило в груди. Она гладила её по голове, перебирая влажные, спутанные кудри, и чувствовала, как жар постепенно спадает, как дыхание становится ровнее, а тело расслабляется. Шатенка позволила себе прикрыть глаза. Аврора. Если бы она выжила, ей было бы сейчас, наверное, столько же, сколько этой девушке. — Мама… — снова прошептала Эстель, и Гермиона очнулась. — Я здесь. — ответила она, не думая, слово вырвалось само. — Я здесь, маленькая. Всё будет хорошо. Эстель успокоилась. Гермиона опустила голову на край кровати и прикрыла глаза, чувства, как усталость расползается по телу, и позволила себе на мгновение забыться в этом полумраке.

***

Драко вышел из ординаторской, чтобы проверить пациентов и сделать обходы. В коридоре было тихо, лишь редкие шаги медсестер и приглушённые голоса из дальних палат, создавали фоновый шум. Он остановился у двери палаты, в которой, по документам, никто не должен был находиться. Однако дверь была приоткрыта, и изнутри пробивался тусклый свет. Проверив, что в этой палате действительно никто не значится, Драко зашел внутрь. Перед его глазами открылась странная картина. Девушка, которую он вчера спас от нападения лежала на койке, тяжело дыша, ее лицо было бледным, а на лбу лежала влажная повязка. А рядом, положив голову на край кровати, сидела Гермиона. Лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, а волосы выбились из заколки и рассыпались по плечам, на ней был тот же плащ, что и утром, только теперь он был мокрым и на нем были темные пятна. Её рука лежала поверх одеяла и сжимала ладонь молодой девушки. Драко замер. В груди что-то зашевелилось, что-то, чему он не хотел давать имя. Гермиона была другой, она не была похожа на ту девушку, которая утром обменивалась с ним колкостями в лифте, и не была похожа на миссис Уизли, улыбающуюся со страниц «Пророка». Она была той, кого он потерял, и той, кого он никогда не переставал искать. Она была похожа на его Гермиону, ту, которую он встречал последний раз пятнадцать лет назад, которая предавалась с ним мечтами о будущем и шептала слова любви. Он тихо вошёл в палату, снимая с себя халат, который был тёплым, и сохранял жар его тела, дойдя до койки Драко накинул его на плечи Гермионы. Она дёрнулась, проснулась, и на секунду их глаза встретились. В её взгляде были растерянность, благодарность и что-то до боли похожее на его Гермиону, но шатенка быстро взяла эмоции под контроль. — Ты уснула. — сказал он тихо. — Простудишься. Гермиона посмотрела на халат, а потом на него, и ничего не ответила. Она медленно поднялась, поправила одеяло Эстель, проверила пульс, вернула ему халат, аотом взяла свою папку с анализами и направилась к выходу. — Не оставляй её одну надолго. — сказала она, не оборачиваясь. — Жар может вернуться. И ушла, оставив после себя знакомый запах инжира и хвои. Драко проводил её взглядом, а затем повернулся к молодой девушке. Девушка всё ещё спала, но её дыхание стало ровнее. Он сел на соседнюю койку и долго смотрел на неё. — Кто ты? — прошептал он. — И почему нас обоих так тянет к тебе?