Глава 1. Деловое предложение

В Министерстве пахло бумажной пылью и старым деревом. Гермиона ненавидела этот запах первые полгода работы, теперь — почти привыкла. Как и ко многому другому. Она поправила стопку пергаментов и бросила взгляд на часы. Через семь минут — совещание. Через семь минут — снова он. Малфой. Трижды в неделю они сидели друг напротив друга за длинным дубовым столом: идеальный костюм, ленивая поза, неизменная усмешка. Год назад его взяли в Отдел тайн младшим аналитиком — с испытательным сроком, с ежеквартальной проверкой палочки и ежемесячными отчетами. Гермиона тогда голосовала «за». Не потому что верила в его раскаяние — потому что верила в систему. И в то, что держать его на коротком поводке безопаснее, чем отпустить. Система работала. Малфой вел себя безупречно. Слишком безупречно. И от этого хотелось скрипеть зубами. Она тряхнула головой и направилась к лифту. *** Совещание тянулось бесконечно. Гарри, сидевший справа, вдохновенно рассказывал про цепочку задержаний в Лютном переулке. Гермиона должна была слушать, кивать, делать заметки для протокола. Вместо этого она поймала себя на мысли, что рассматривает руки Малфоя. Длинные пальцы. Он крутил перо — не нервно, а лениво, как будто все происходящее было ниже его внимания. Хищная, выверенная грация. Как у зверя, который знает, что он в клетке, но делает вид, что клетка — его личный выбор. На указательном — фамильный перстень. Раньше, наверное, красовалась метка, но теперь ее скрывала манжета рубашки. Он перехватил ее взгляд. Усмехнулся — медленно, понимающе. Гермиона стиснула зубы и уставилась в пергамент. Это все Рон виноват. Вернее, не Рон, а его отсутствие. Они попробовали — честно попробовали — и ничего не вышло. Два месяца неловких поцелуев и ее дурацких предлогов, когда дело заходило дальше. Потом Рон начал спать с кем-то из Отдела магического транспорта, и оба выдохнули. Друзья. Просто друзья. Теперь Рон менял женщин как перчатки, а она все еще не могла заставить себя пройти через этот барьер. Не потому что боялась боли — боль она терпела, и похуже. А потому что не могла расслабиться перед тем, кто смотрел на нее с обожанием и ожиданием. Этот взгляд — «ты прекрасна, ты избранная, ты героиня» — парализовал сильнее Круциатуса. Она не могла быть неловкой, не могла ошибаться, не могла разочаровывать. Смотреть в глаза тому, кто ждал чуда, и видеть в них разочарование — вот чего она боялась по-настоящему. Гермиона Грейнджер всегда должна была все делать на «превосходно». А если и не «превосходно» — то хотя бы не перед тем, кто потом будет смотреть на нее за завтраком. Совещание закончилось. Все задвигали стульями, зашуршали пергаментами. — Грейнджер. Она вздрогнула. Малфой стоял в шаге позади — ближе, чем допускали приличия. — Забыла протокол, — бросил он. Не спросил — констатировал. — Не забыла, — она протянула свиток, не оборачиваясь. Он взял его, намеренно задев ее пальцы своими. — Рассеянность? — в голосе сквозило издевательское сочувствие. — Уизли-младший совсем тебя измотал? Или наоборот — не справляется, и ты не высыпаешься от разочарования? Она резко развернулась. — Моя личная жизнь тебя не касается, Малфой. — О, так она у тебя есть? — он вскинул бровь. — Не замечал. И ушел, оставив ее с открытым ртом и жгучим желанием запустить ему в спину Ступефаем. *** Она пришла к нему через неделю. Неделю она обдумывала эту идею — холодно, расчетливо, как привыкла делать с любой проблемой. Выписывала плюсы и минусы на пергаменте и тут же сжигала его заклинанием. Плюсы: Малфой — опытный. По слухам — очень. Ему плевать на нее, ей плевать на него. Никаких неловких завтраков, никаких «как прошло», никакого давления. И главное — он в таком дерьмовом положении, что никогда никому не расскажет. А если и расскажет — кто ему поверит? Бывший Пожиратель смерти против героини войны? Она всегда сможет выставить все так, что он домогался, угрожал, воспользовался. Одно слово — и его испытательный срок превратится в пожизненный надзор. Минусы: это Малфой. Гад, хорек, чистокровный сноб, который с одиннадцати лет отравлял ей жизнь. Человек, при одном взгляде на которого у нее сводило челюсть от ненависти. Но именно это и делало его идеальным кандидатом. Ей не нужно было перед ним притворяться. Ему не нужно было нравиться. Он не ждал от нее нежности, страсти, благодарности. Он вообще ничего от нее не ждал — и именно это давало странное, пьянящее чувство свободы. Она постучала в дверь его кабинета в половине девятого вечера. Здание Министерства почти опустело — только редкие шаги да приглушенный гул светильников. — Войдите. Он сидел за столом, рукава закатаны, галстук ослаблен. Увидев ее, отложил перо и откинулся на спинку кресла. — Грейнджер, — протянул он с той самой интонацией, от которой ей всегда хотелось его ударить. — Заблудилась? Или решила занести мне повестку в суд лично? Она закрыла дверь. Заперла запирающим. Мысленно отметила, как дрогнула рука, — и приказала себе собраться. Малфой приподнял бровь. — У меня к тебе предложение, — сказала она. — Деловое. — Вау. Грейнджер пришла ко мне с предложением. Уже дрожу от восторга. — Мне нужно, чтобы ты меня трахнул. Повисла пауза. Малфой моргнул — один раз, медленно. А потом расхохотался — громко, запрокинув голову. — О Мерлин, — выдавил он сквозь смех. — Грейнджер, это лучшая шутка со времен того, как твоего дружка стошнило слизнями. Нет, правда. Ты пришла ко мне — ко мне — и просишь, чтобы я тебя трахнул? Ты головой ударилась? Или великая героиня войны настолько отчаялась, что решила попросить грязнокровку ее обслужить? Ой, погоди, это же ты у нас грязнокровка. — Я не шучу, — отрезала она. Голос не дрогнул. Идеально. — О, так ты серьезно, — он перестал смеяться, но ухмылка стала еще шире. — Дай угадаю. Все героические мальчики обходят тебя стороной, и ты решила, что уж бывший Пожиратель точно не откажется? Приспичило, да? — Ты спишь с кем попало. Я хочу научиться. Ничего личного. — Ничего личного, — повторил он, растягивая слова. — И почему, во имя Мерлина, я должен на это согласиться? Из чистой любви к грязнокровкам? Или мне должно польстить, что сама Гермиона Грейнджер снизошла до моего члена? Она не купилась на провокацию. — Потому что я могу сделать так, что твой испытательный срок превратится в пожизненную каторгу. Или наоборот — могу замолвить за тебя слово. У меня есть власть, Малфой. У тебя — нет. Улыбка сползла с его лица. Он встал — медленно, хищно — и обошел стол. Остановился в полушаге от нее. Высокий. Выше, чем она помнила. Гермиона почувствовала, как пересохло в горле, но не отвела взгляд. — Значит, шантаж, — произнес он тихо, и в голосе прорезалось что-то новое — не просто насмешка, а настоящая, неприкрытая злость. — Решила поиграть грязно? — Решила использовать доступные ресурсы. — А если я пойду и расскажу всем? — он наклонился ближе. — Представляешь заголовки? «Героиня войны умоляла Пожирателя смерти о сексе». Скандал. Крушение репутации. Все такое. Она встретила его взгляд — прямой, холодный, несмотря на бешено колотящееся сердце. — Рассказывай. Кто тебе поверит? Ты — бывший Пожиратель. Я — героиня войны, лучшая подруга Гарри Поттера. Одно мое слово — и ты пытался воспользоваться мной, угрожал, использовал темную магию. Хочешь проверить, чья версия прозвучит убедительнее? Тишина стала звонкой. Малфой смотрел на нее — и в его глазах она увидела что-то новое. Не ненависть. Не презрение. Голод. И — на долю секунды — что-то похожее на невольное, вынужденное уважение. — Грейнджер, — выдохнул он, и голос его прозвучал ниже, опаснее. — А ты, оказывается, та еще стерва. Кто бы мог подумать, что у Золотой девочки настолько гнилая сердцевина. Мы с тобой не так уж отличаемся, да? Просто у тебя значок героя, а у меня — метка. — Ты даже не представляешь насколько, — отрезала она, пропуская его слова мимо ушей. Он усмехнулся — на этот раз криво, зло, но уже без прежнего веселья. — Допустим. Чисто теоретически. Чего именно ты хочешь? — Один раз. Ты делаешь то, что должен. Я получаю опыт. Мы забываем об этом. Никакой романтики, никаких продолжений. — И ты считаешь, что одного раза хватит? — он склонил голову к плечу. — Серьезно? Ты даже заклинания с первого раза не всегда осваивала, я помню. А тут — целое искусство. — Я быстро учусь. — О да. Я помню. — Он окинул ее взглядом — медленным, оценивающим, от которого хотелось то ли влепить ему пощечину, то ли провалиться сквозь пол. — Тогда слушай мои условия. Все будет так, как я скажу. Где, когда, как. Ты не командуешь. В спальне решаю я. И никаких истерик потом, никаких «Малфой, ты меня использовал». Ты сама пришла. Поняла? — Поняла. — Тогда в субботу. В восемь. Адрес пришлю совой. — Он развернулся, возвращаясь к столу. — И, Грейнджер… надень что-нибудь, что легко снимается. Ты ведь у нас практичная. Она кивнула и пошла к двери. — И захвати вино, — бросил он ей в спину. — Тебе понадобится. Хотя, может, сразу огневиски. Чтобы не сбежала на полпути. Гермиона вышла в коридор, прислонилась к стене и шумно выдохнула. Внутри все дрожало — от злости, от напряжения, от адреналина. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что совершила самую идиотскую вещь в своей жизни. И самую логичную. Суббота. Восемь вечера. Она успела передумать еще сорок раз. И ни разу — по-настоящему.