Глава 3. Уроки

Они договорились встречаться дважды в неделю. Гермиона предложила вторник и пятницу — чисто прагматично: чтобы выходные оставались свободными для Гарри, Рона и редких визитов к родителям. Драко согласился сразу, даже не попытавшись торговаться, и это должно было ее насторожить. Но она была слишком занята мыслями о предстоящем «обучении», чтобы заметить, как легко он принял ее условия. Первая неделя прошла как в тумане. На работе она ловила себя на том, что машинально постукивает пером по столу, прокручивая в голове субботнюю ночь. Его руки — длинные пальцы, которые знали, где прикоснуться. Его голос — низкий, с хрипотцой, когда он шептал ей на ухо: «Умница». То, как он смотрел на нее, когда она кончила — пристально, изучающе, будто запоминал каждую реакцию. Это было неправильно. Это было нелогично. Но воспоминания не отпускали, и к вечеру понедельника она уже ненавидела себя за то, с каким нетерпением ждет завтрашнего дня. Это просто физиология, — говорила она себе. Оргазм вызывает выброс окситоцина и дофамина, формируется условный рефлекс, ничего личного. Но когда во вторник утром на совещании она поймала его взгляд через весь стол, сердце пропустило удар. Малфой сидел в своей обычной ленивой позе, но смотрел на нее иначе, чем раньше. Не с презрением. Не с насмешкой. С предвкушением. Как кот, который знает, что мышь уже в зубах, и просто ждет момента, чтобы сомкнуть челюсти. Гермиона отвела глаза и уставилась в пергамент. Драко заметил этот румянец. И этот взгляд, который она отвела слишком поспешно. Понравилось. Тебе понравилось, Грейнджер. И ты уже ждешь продолжения. Эта мысль доставила ему куда больше удовольствия, чем следовало. *** Урок первый: доверие телу — Сегодня мы работаем над расслаблением, — объявил он, когда она переступила порог его спальни. — Твоя главная проблема в том, что ты думаешь. Думаешь о том, как выглядишь, правильно ли двигаешься, не слишком ли громко стонешь. Секс — это не гребаная диссертация, Грейнджер. Ты должна научиться отключать мозг. — И как ты предлагаешь это сделать? — спросила она, скрестив руки на груди. — Раздевайся и ложись. Живо. Она разделась — уже без прежней неловкости, — и легла на кровать. Шелк холодил разгоряченную кожу. Он остался стоять. — Закрой глаза. — Зачем? — Затем, что я так сказал. Закрывай. Она подчинилась. Темнота обострила слух: она слышала его дыхание, шорох ткани — он снимал рубашку, — тихий звон пряжки ремня. Потом шаги — он подошел ближе. Запах огневиски и чего-то древесного окутал ее. — Сейчас я буду к тебе прикасаться. Твоя задача — не думать, не анализировать, не гадать, что будет дальше. Просто чувствовать. Ты слышишь меня? — Да. — Если захочешь, чтобы я остановился, скажешь «стоп». Если захочешь, чтобы продолжил, ничего не говори. Поняла? — Поняла. Он начал с ее ступней — легко провел пальцами по подъему, по щиколотке, по икре. Она вздрогнула. Его пальцы были теплыми, сухими, неожиданно нежными. — Щекотно? — Немного. — Это потому что ты думаешь о том, что я делаю. Перестань думать и просто ощущай. Его руки двинулись выше — к коленям, к бедрам. Медленно. Почти мучительно медленно. Он обводил коленную чашечку большим пальцем, прослеживал линию бедренной кости, спускался к внутренней стороне бедра и снова уходил вверх, не касаясь того места, где она уже горела. Гермиона чувствовала, как влага собирается между ног, как набухает клитор, как тяжелеет дыхание. Он не спешил — и это было пыткой. — Ты напряжена, — произнес он, легко надавив на мышцы ее живота. — Вот здесь. — Его ладонь легла на ее плечо. — И здесь. Ты как натянутая струна. — Я пытаюсь расслабиться. — Нет, ты пытаешься контролировать. — Он наклонился к самому ее уху, и его шепот обжег кожу. — Отпусти, Грейнджер. Никто не оценивает тебя. Никто не ставит баллы. Она выдохнула и позволила себе отпустить. Не сразу, но постепенно — мышца за мышцей, зажим за зажимом. Его руки двигались по ее телу, разминая, поглаживая, успокаивая, пока она не почувствовала себя воском, который плавится от его прикосновений. Мерлин, как он это делает? — мелькнула мысль, но даже она была далекой, приглушенной. Тело взяло верх над разумом. — Вот так, — прошептал он. — Уже лучше. Он разделся и лег рядом. Она почувствовала жар его кожи, твердые мышцы груди, когда он прижался к ней боком. Его эрекция упиралась ей в бедро, и от этого осознания по телу прокатилась новая волна жара. — Открой глаза. Она открыла. Он смотрел прямо на нее — серые глаза потемнели, зрачки расширились. И в этом взгляде было что-то новое. Не просто насмешка. Не просто холодное превосходство. Интерес. Настоящий, жадный интерес. Она реагирует на каждое прикосновение, — думал он. Как тонко настроенный инструмент. Ни одна женщина до нее не была такой... отзывчивой. Или я просто никогда не обращал внимания? — Сегодня мы не будем торопиться, — сказал он, стараясь сохранять ровный тон. — Я хочу, чтобы ты кончила до того, как я в тебя войду. Ты когда-нибудь кончала от пальцев? — Я… нет. — Значит, будет первый раз. — Он усмехнулся. — Люблю быть первым. Его рука скользнула между ее ног, и она ахнула. Он раздвинул ее складки, провел подушечкой пальца вокруг клитора — мучительно медленно, даже не касаясь его прямо. — Ты уже мокрая, — заметил он. — Очень мокрая. Тебе нравится, когда я тебя мучаю? — Малфой... — Что, Малфой? — Он коснулся клитора кончиком языка и тут же убрал. Она всхлипнула. — Скажи, что тебе нравится. — Мне... нравится. — Что именно? — Когда ты... делаешь это. — «Это» — что? — Он снова провел пальцем вокруг клитора, не касаясь его. — Будь точнее, Грейнджер. Ты же любишь точность. — Когда ты трогаешь меня там, — выдохнула она, ненавидя себя за эти слова. — Уже лучше. Но недостаточно. Он опустил голову и накрыл ее клитор губами. Одновременно ввел внутрь палец — один, потом второй. Она вскрикнула. Его язык работал точно, беспощадно, а пальцы внутри нее нашли ту самую точку, о существовании которой она только читала в книгах. Шершавая подушечка внутри, горячий язык снаружи — двойная атака, от которой темнело в глазах. Господи, он знает, что делает. Он слишком хорошо знает, что делает. — Пожалуйста, — выдохнула она, не узнавая собственный голос. — Пожалуйста — что? — Пожалуйста... не останавливайся. — Умница. Он не остановился. Его пальцы двигались быстрее, глубже, язык работал по кругу, и когда она кончила — с громким стоном, выгнувшись дугой, — он продолжал пить ее до последней капли, пока она не оттолкнула его, обессиленная. Влага текла по его руке, по подбородку, и он ухмыльнулся, облизывая губы. Восхитительно, — подумал он. — Она даже на вкус лучше, чем я ожидал. — Вот так, — сказал он тихо, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Это был урок номер один. — А когда будет урок номер два? — спросила она, все еще тяжело дыша. — Прямо сейчас. Он вошел в нее одним глубоким толчком, и она вскрикнула снова — но на этот раз не от боли. От полноты. От того, как идеально он заполнил ее. Он начал двигаться — медленно, глубоко, — и она поймала себя на мысли, что больше не думает о технике. Она просто чувствовала. И это было прекрасно. *** Урок второй: искусство доставлять удовольствие В следующую пятницу он встретил ее с бокалом и странным блеском в глазах. — Сегодня, — объявил он, — ты учишься делать минет. — Я читала об этом, — сказала она, стараясь сохранять деловой тон. Получалось плохо — щеки горели. — Конечно, читала. — Он закатил глаза. — Грейнджер, ты даже к сексу готовишься по учебникам. Это почти умиляет. Но теория без практики — ничто. Иди сюда. Он опустился в кресло, расстегнул ремень. Она смотрела, как он освобождает член из брюк, и чувствовала странную смесь страха и возбуждения. Он был уже тверд — член стоял, упираясь головкой в низ живота, и она на секунду залюбовалась этим зрелищем: светлые волосы внизу живота, набухшая вена вдоль ствола, капелька смазки на кончике. — На колени. Она опустилась перед ним, чувствуя, как ковер под коленями смягчает позу. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде было что-то, от чего по телу разливался жар. — Главное правило, — сказал он, — без зубов. Остальное — вариации. И слюны не жалей. Представь, что это лучшее лакомство, которое тебе доводилось пробовать. Она взяла его в руку — горячего, твердого, бархатистого на ощупь — и провела языком по головке, собирая солоноватую каплю. Он резко втянул воздух. Его вкус был странным, чужим, но не неприятным — соленым, с легкой горчинкой. Она взяла глубже, стараясь не задеть зубами, задействовала язык, обводя головку по кругу, опускаясь ниже по стволу. Он запустил пальцы в ее волосы, сжал их у корней — не больно, но властно, направляя ее движения. Она учится быстрее, чем кто-либо из тех, кого я знал, — думал он, глядя, как ее губы скользят по его члену. Быстрее, чем те слизеринские дурочки, которые просто хотели похвастаться, что переспали с Малфоем. Эта — действительно хочет научиться. И у нее получается. — Быстро учишься, — выдохнул он. — Мерлин, Грейнджер… да, вот так. Глубже. Она подчинилась, чувствуя, как его член упирается в горло. Рефлекс сработал, но она подавила его, сосредоточившись на дыхании через нос. Его бедра начали двигаться ей навстречу, пальцы в волосах сжались сильнее. Она чувствовала, как он теряет контроль, и это пьянило сильнее огневиски. Я заставляю его стонать. Я, Гермиона Грейнджер, заставляю Драко Малфоя терять голову. — Я сейчас… — он попытался отстраниться, но она только сильнее сжала губы, ускорилась, добавила руку. — Черт, Грейнджер! Он кончил с хриплым стоном, запустив пальцы в ее волосы так сильно, что она почувствовала боль. Она сглотнула все до капли — теплое, соленое, с горьковатым привкусом, — отстранилась и посмотрела на него снизу вверх. Он тяжело дышал, откинувшись в кресле. Смотрел на нее так, будто видел впервые. — Две минуты сорок секунд, — сказала она, вытирая губы. — Две тридцать пять, — поправил он. — И это ничего не значит. — Конечно. Он схватил ее за руку и потянул на кровать. — А теперь моя очередь. Буду показывать тебе кунилингус. Смотри и учись. Он раздвинул ее бедра и опустился между ними. Его язык прошелся по внутренней стороне бедра — от колена к паху, оставляя влажную дорожку. Она вздрогнула. — Ты уже мокрая, — заметил он с усмешкой. — Тебя заводит, когда ты делаешь минет? — Я… не знаю. — А я знаю. Твои бедра дрожат. Тебе нравится чувствовать власть. Он накрыл ее клитор ртом и начал работать языком — медленно, по кругу, чередуя легкие касания и сильные нажатия. Она застонала, вцепилась в простыни. Он отстранился, подул на влажную плоть, заставив ее вскрикнуть от контраста температур. — Тебе нравится? — Да, — выдохнула она. — Скажи это. Скажи: «Мне нравится, как ты делаешь мне куни, Малфой». — Мне нравится, как ты делаешь мне куни, Малфой, — повторила она, ненавидя и обожая его одновременно. — Умница. Он снова опустил голову. На этот раз он не дразнил. Он работал быстро, точно, добавляя два пальца внутрь и задевая ту самую точку, о которой она теперь знала не только из книг. Оргазм накрыл ее волной — она закричала, выгнулась, вцепилась в его волосы, прижимая его лицо к себе, и он позволил, не отстраняясь, продолжая пить ее, пока она не рухнула на простыни, обессиленная. Она кончает так красиво, — подумал он, и тут же одернул себя. Красиво? Что за сопливые мысли? Это просто секс. Но, глядя на ее раскрасневшееся лицо, на приоткрытые губы, на капельку пота, стекающую по шее к груди, он не мог избавиться от ощущения, что это уже не «просто секс». *** Урок третий: инициатива Это случилось на четвертой неделе. Она пришла к нему раньше обычного — он еще не успел зажечь свечи. Всю дорогу до его квартиры она репетировала в голове, что скажет и как. Никаких «можно я попробую» и «если ты не против». Она больше не спрашивает. — Я хочу попробовать кое-что, — сказала она с порога. — Серьезно? — Он приподнял бровь. — Грейнджер берет инициативу в свои руки? Мир перевернулся. — Заткнись и слушай. — Она толкнула его к кровати. — Сегодня командую я. Он упал на спину, глядя на нее снизу вверх с выражением, в котором смешались веселье и жадное предвкушение. — О, а ты, оказывается, умеешь быть страшной. Мне нравится. — Помолчи. Она оседлала его. Провела ладонями по его груди, чувствуя, как мышцы напрягаются под ее пальцами, очертила контуры шрамов от Сектумсемпры — серебристых линий, пересекающих светлую кожу. Он вздрогнул, когда она коснулась самого длинного из них. — Щекотно? — спросила она с усмешкой. — Нет, — ответил он, но его голос прозвучал глуше обычного. Она наклонилась и поцеловала шрам — один, другой, проследила губами его путь от ключицы к ребрам. Она чувствовала, как его дыхание сбивается, как напрягаются мышцы под ее губами. Я хочу, чтобы он чувствовал то же, что и я. Чтобы терял контроль. Чтобы забывал собственное имя. Она взяла его член в руку — горячий, твердый — и опустилась на него, смакуя каждый сантиметр наполнения. Он застонал, вцепившись пальцами в простыни. — Ты… злоупотребляешь… моими же методами, — выдохнул он. — Я быстро учусь. Она начала двигаться — сначала медленно, привыкая к ощущениям, потом быстрее, увереннее, находя свой собственный ритм. Его руки легли на ее бедра, но она сбросила их. — Нет. Сегодня ты не трогаешь. Только я. — Грейнджер… — Что? — Она наклонилась, почти касаясь его губ. — Тебе не нравится? — Ты же знаешь, что нравится, — процедил он. — Тогда молчи и дай мне делать то, что я хочу. Она запрокинула голову и застонала — громко, не сдерживаясь. Ее движения стали рваными, отчаянными. Она скакала на нем, чувствуя, как оргазм подступает волной, и видела, как он смотрит на нее — не просто смотрит, а пожирает глазами. Его взгляд был прикован к ее лицу, к груди, подпрыгивающей в такт движениям, к месту их соединения, где его член исчезал в ней снова и снова. Моя. Слово всплыло откуда-то из темной глубины, и от него кровь заледенела в жилах. Моя. Только моя. Никто другой не увидит ее такой. Никто не услышит эти звуки. Никто не почувствует, как она сжимается вокруг меня. Она кончила с громким криком — длинным, высоким, переходящим в хрип. Он почувствовал, как ее мышцы пульсируют вокруг него, и кончил следом, изливаясь глубоко внутрь, чувствуя, как спазмы выкручивают его тело. Когда она упала на него, обессиленная, и уткнулась лицом в его шею, он лежал неподвижно и думал только об одном слове. Моя. *** Урок четвертый: шестьдесят девять и доверие Она думала, что после всего, что они делали, ее уже ничем не удивить. Она ошибалась. — Поза называется «шестьдесят девять», — объявил он в пятницу, ложась на спину. — Залезай сверху. Лицом к моим ногам. — Это… — Грейнджер, — он приподнялся на локтях, — я трахал тебя во все отверстия, которые ты мне позволяла, и ты беспокоишься о приличиях? Залезай. Живо. Она забралась, чувствуя, как горят щеки. Это было неловко, странно — его лицо у нее между ног, ее губы вокруг его члена. Но когда он притянул ее бедра ближе и его язык коснулся ее клитора, а она одновременно взяла его в рот, все мысли исчезли. Это неправильно. Это грязно. Это... невероятно. Она чувствовала его язык — горячий, влажный, — и одновременно его член у себя во рту. Каждое движение его языка отзывалось дрожью, которая мешала сосредоточиться на минете, но она старалась. Он тоже старался — его пальцы впились в ее ягодицы, притягивая ближе, его язык работал быстрее, настойчивее. Их стоны сливались — ее приглушенный, потому что рот был занят, его низкий, вибрирующий прямо в ее клитор. Она держала его за яйца, массируя их, пока он вылизывал ее с утробным рычанием. Это было самым интимным, самым откровенным, что она когда-либо делала в своей жизни. Лица, скрытые друг от друга, только ощущения — чистые, концентрированные, без стеснения и масок. Я никогда не смогу сделать это ни с кем другим, — мелькнула мысль, но оргазм смыл ее раньше, чем она успела осознать. Они кончили почти одновременно. Она проглотила все, чувствуя, как он дергается у нее во рту, и рухнула рядом, тяжело дыша. — Видишь? — произнес он, глядя в потолок. — А ты боялась. — Я не боюсь. Я просто раньше не пробовала. — Теперь попробовала. И тебе понравилось. — Тебе тоже, — парировала она. — Я не отрицаю. — Он повернул голову к ней. — Ты быстро учишься, Грейнджер. Пожалуй, самая способная ученица из всех, что у меня были. — Из тех любопытных слизеринок? — Они тебе в подметки не годятся. Это был комплимент — самый искренний из всех, что он ей когда-либо делал. Она не знала, что с ним делать, поэтому просто промолчала. Но внутри что-то потеплело. *** Перемены Шли недели. Они попробовали все. Секс в душе — он прижал ее спиной к холодному кафелю, и контраст между ледяной стеной и его горячим телом сводил с ума. Вода стекала по их сплетенным телам, когда он вошел в нее, приподняв за бедра, и она обхватила ногами его талию, чувствуя, как он вбивается в нее под горячими струями. Она кричала в голос — вода заглушала звуки, и это давало свободу. Он брал ее грубо, жестко, и ей это нравилось. Я хочу, чтобы он всегда так делал, — думала она, царапая ногтями его плечи. — Только он. Никто другой. Секс у него в кабинете поздно вечером — он запер дверь заклинанием, усадил ее на стол Министерства, сдернул трусики и трахал, пока она кусала собственную ладонь, чтобы никто не услышал. Он двигался глубоко, размеренно, накрыв ее рот ладонью, и она кончила, глядя ему в глаза — серые, потемневшие, голодные. — Если бы кто-то вошел сейчас и увидел нас… — прошептал он. — Меня бы уволили за моральное разложение, — выдохнула она. — А меня бы вернули в Азкабан. — Он усмехнулся. — Но ты стоишь риска. Петтинг перед камином — они лежали на ковре, слишком ленивые, чтобы идти в спальню. Он был полностью одет, она — только в его рубашке. Его пальцы скользнули под ткань и нашли ее клитор — влажный, пульсирующий. Он довел ее до оргазма одними пальцами, даже не раздеваясь, а потом заставил встать на колени и отплатить тем же, пока сам потягивал огневиски, глядя на огонь. — Ты знаешь, — сказал он задумчиво, когда она работала ртом, — у тебя определенно талант. Она промычала что-то нечленораздельное, и он усмехнулся. — Продолжай. Не отвлекайся. Она узнала его тело так же хорошо, как он — ее. Знала, что если коснуться губами его шеи прямо под ухом, он застонет. Знала, что после долгого рабочего дня он любит медленный, глубокий секс, а в пятницу вечером — быстрый и грубый, когда он заламывал ее руки за спину и вбивался в нее так, что кровать билась о стену. Она знала, что он любит, когда она смотрит ему в глаза в момент оргазма. Знала, что после секса он становится молчаливым, но не отстраненным — его пальцы рассеянно гладят ее волосы, пока дыхание не восстанавливается. Она перестала думать о нем как о «средстве». Она перестала думать о нем как о «Малфое». Он стал Драко. Просто Драко. И это было страшно. Потому что она не представляла, как сможет отпустить его, когда «уроки» закончатся. *** Осознание Однажды вечером — это была пятница после особенно долгой недели — они сидели в баре с Гарри и Роном. Точнее, Рон уже куда-то исчез с очередной девушкой из Отдела магического транспорта, а Гарри рассказывал о новом деле. Гермиона слушала вполуха. Ее мысли были далеко — в квартире в магловском районе Лондона, где через полчаса начнется их очередной «урок». — Ты сегодня какая-то рассеянная, — заметил Гарри. — Все в порядке? — Да, просто устала. — Может, тебе нужно отвлечься? — Он кивнул в сторону барной стойки. — Вон Дерек из моего отдела, он на тебя весь вечер смотрит. Дерек — симпатичный, широкоплечий аврор с открытой улыбкой — поймал ее взгляд и поднял бокал в приветствии. Гермиона вежливо улыбнулась в ответ. — Может, пригласишь его на свидание? — предложил Гарри. — Он хороший парень. — Я... может быть. Дерек подошел сам — принес ей выпить, заговорил о чем-то легком и приятном. Он был милым. Искренним. Он смотрел на нее с интересом и симпатией — так, как смотрят на женщину, которую хотят пригласить на ужин, а не просто затащить в постель. И Гермиона поймала себя на том, что сравнивает. У него приятная улыбка, но не та. Не та, от которой у меня перехватывает дыхание. Руки сильные, но не такие — не знающие, не умелые. Он смотрит на меня с обожанием, но в его взгляде нет голода. Нет этой собственнической искры, которая загорается в серых глазах, когда я выкрикиваю его имя. Он не Драко. — Извини, — сказала она, ставя бокал на стол. — Я вспомнила, у меня дела. Она почти бежала к камину. И когда через пятнадцать минут он открыл дверь и увидел ее — запыхавшуюся, с горящими глазами, — она поняла, что сделка провалилась. Нет. Не провалилась. Просто превратилась в нечто совершенно другое. *** Перелом Они столкнулись в коридоре Министерства на следующий день. Она стояла у автомата с чаем и смеялась. С кем-то. С каким-то молодым рыжеволосым парнем из Отдела магических игр и спорта. Драко не знал его имени, но заметил, как парень смотрит на нее. Слишком близко наклонился. Слишком долго задержал руку на ее локте. А она смеялась — так, как должна смеяться только с ним. Драко замер. Внутри что-то щелкнуло. Не просто злость — темная, всепоглощающая ярость. Она поднялась изнутри стремительно, как ледяная вода, затопила грудь, сжала горло. Перед глазами все поплыло. Он представил, как подходит к этому рыжему и ломает ему руку. Вырывает ее из локтя. Бьет. Бьет так, чтобы тот никогда больше не посмел прикоснуться к ней. Она моя. Моя. Только моя. Этот ублюдок не имеет права дышать с ней одним воздухом, не то что прикасаться. Мысль была дикой, совершенно ему несвойственной, и от этого становилось только хуже. Он ненавидел то, что чувствовал. Ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел ее за то, что она сделала с ним. Он прошел мимо, бросив на нее один-единственный взгляд — короткий, ледяной, полный такой ярости, что она вздрогнула, даже не видя его. Почувствовала кожей. — Ты в порядке? — спросил рыжеволосый. — Да, — ответила она, чувствуя, как сердце ухает в пятки. Вечером Драко не находил себе места. Он метался по квартире, не в силах усидеть на месте. В груди клокотала ярость — дикая, неконтролируемая. Он представлял ее с этим рыжим. Представлял, как тот касается ее, как она улыбается ему, как смеется — и внутри все переворачивалось. Она моя. Я был у нее первым. Я учил ее. Каждую реакцию, каждый звук, каждое движение — это я сделал ее такой. И я не позволю никому другому касаться того, что стало моим. Он со всей силы швырнул бокал с огневиски в стену. Стекло разлетелось вдребезги, янтарная жидкость потекла по обоям. Стало немного легче. Но недостаточно. В дверь постучали. Он открыл. Она стояла на пороге — с горящими глазами, сжатыми кулаками, дрожащая не от холода. — Что это было? — спросила она с порога. — Что именно? — Твой взгляд. В коридоре. Ты посмотрел на меня так, будто хотел убить его. — Она шагнула внутрь, увидела осколки бокала на полу, янтарное пятно на стене и перевела взгляд на него. — Ты что-то разбил. — Бокал. Он был неудачно расположен. — Не ври мне. Он захлопнул дверь. Схватил ее за плечи и прижал к стене — не нежно, а жестко, так, что она ахнула. — Да, — выдохнул он ей в лицо. — Да, я ревную. Ты довольна? Я смотрел на этого рыжего идиота и представлял, как ломаю ему пальцы — один за другим, за то, что он посмел к тебе прикоснуться. Меня бесит, Грейнджер. Бесит до скрежета зубов. Я не хочу, чтобы кто-то другой касался тебя. Смотрел на тебя. Смешил тебя. Я хочу, чтобы только я тебя трахал. Только я. Ты — моя. Только моя. И я ненавижу то, что со мной делает эта мысль. Он замолчал, тяжело дыша. Его глаза горели — злые, отчаянные, голодные. Он смотрел на нее так, будто она была единственным, что имело значение в этом мире, и одновременно тем, что причиняло ему самую сильную боль. Гермиона смотрела на него, и внутри что-то рушилось. Все барьеры, все защиты, все разумные доводы. Она не могла больше притворяться, что ей все равно. — Драко... — прошептала она. — Что? — Я не хочу никого другого. Только тебя. Он замер. На секунду его лицо стало почти уязвимым — без маски, без насмешки. А потом он впился в ее губы поцелуем — жестким, требовательным, собственническим. Она ответила с той же силой, чувствуя, как его язык проникает в ее рот, как его руки срывают с нее одежду — грубо, нетерпеливо, — как ее собственные пальцы рвут пуговицы его рубашки. В эту ночь они не занимались «уроками». Он взял ее прямо там, у стены, не дойдя до спальни — задрал юбку, сдернул трусики и вошел в нее одним движением. Она вскрикнула, обхватила его ногами, и он трахал ее с яростью, которая копилась весь день. Каждый толчок был глубоким, сильным, почти болезненным — и именно таким, как ей было нужно. — Скажи это снова, — прорычал он, вбиваясь в нее. — Что? — Что ты не хочешь никого другого. — Я не хочу никого другого, — простонала она. — Только тебя, Драко. Только тебя. — Еще. — Только ты. Только ты. Он кончил с рычанием, изливаясь в нее, и держал так, прижимая к стене, пока последние спазмы не отпустили его тело. Потом отнес ее в спальню, бросил на кровать и взял снова — уже медленнее, глубже, глядя в глаза. И снова. И снова. Пока они оба не рухнули на смятые простыни, обессиленные, мокрые от пота, пахнущие друг другом. Они лежали в темноте, сплетенные телами, и молчали. Потому что слова больше были не нужны. — Кажется, наша сделка провалилась, — произнесла она наконец. — С треском, — согласился он. — И знаешь что? — Что? — Я рад. Я чертовски рад, что она провалилась. Гермиона улыбнулась в темноту, чувствуя, как его рука ложится на ее талию и притягивает ближе. Она не знала, что будет дальше. Не знала, как они объяснят это Гарри, Рону, всему Министерству. Но сейчас, в этой постели, в его объятиях, ей было все равно. Потому что она больше не боялась. И она больше не была одна. Она была с ним.