Месть. Шериф.

Адиль нашёл его в горах, в старой охотничьей хижине. Шериф ждал. Он знал, что за ним придут. Он сидел у костра, когда из темноты выступила фигура. — Кочари, — сказал он. — Долго же ты шёл. Адиль подошёл ближе. В свете пламени его лицо казалось мёртвым — серым, застывшим, без единой эмоции. — Ты убил её, — сказал он. — Я восстановил справедливость. Она должна была умереть двадцать лет назад. Её отец это понимал. — Её отец был безумцем. Как и ты. — Можешь меня убить, — Шериф развёл руками. — Мне всё равно. Моя жизнь кончена. — Убить? — Адиль покачал головой. — Нет. Смерть — это подарок. А ты подарков не заслужил. Он сел напротив Шерифа. — Ты сядешь в тюрьму. Надолго. У меня есть показания Хиджран, документы Зарифе, записи с камер больницы. Пожизненное тебе обеспечено. — И это всё? — Шериф усмехнулся. — Тюрьма? Я не боюсь тюрьмы. — Я знаю. Поэтому я добавил кое-что ещё, — Адиль достал из кармана сложенный лист. — Это письмо. Я написал его сегодня. Здесь описано всё, что ты сделал. Включая убийство Эсме. Завтра это письмо получит каждый человек в округе — от старейшин до рыбаков. Каждый, кто тебя знал. Твоё имя станет синонимом трусости и подлости. Ты будешь сидеть в камере и знать, что на воле тебя презирают. Что твои предки проклинают тебя из могил. Что твой род опозорен навеки. Шериф побледнел. Впервые за всё время в его глазах мелькнул страх. — Ты не посмеешь... — Уже посмел. Адиль встал и бросил к его ногам пистолет — тот самый, из которого Шериф стрелял в Эсме. Пистолет был пуст. — Это всё, что от тебя осталось, — сказал он. — Пустой ствол. Как и ты сам. Из темноты вышли полицейские. Шерифа скрутили, надели наручники. Он не сопротивлялся. — Знаешь, что она сказала перед смертью? — спросил Адиль, когда Шерифа уже уводили. Тот обернулся. — Она сказала: «Я счастлива». Она умирала, но была счастлива. Потому что нашла дочь. Потому что я был рядом. Потому что даже смерть не могла отнять у неё любовь. А у тебя нет ничего. И не было никогда. Шерифа увели. Адиль остался один у костра. Он смотрел в огонь и молчал. Мстить больше было некому.