Часть 1

Глава 1. Запах дождя и грозы Ливень барабанил по стеклу так, что казалось, будто кто-то швыряется в окно горстями гороха. Руби сидела на подоконнике в общей гостиной общежития, поджав под себя ноги и обернув пушистым хвостом колени. Кондиционер гнал холодный воздух, но ей всё равно было жарко. Слишком жарко для середины октября. Она упёрлась лбом в прохладное стекло и тихо заскулила. Тонкая белая блузка прилипла к спине между лопатками, а темно-голубая юбка задралась выше колен, открывая вид на бледные бёдра. Уши — настоящие, лисьи, светло-русые с белыми кисточками внутри — нервно подрагивали, ловя каждый шорох в пустом здании. Запах. Вот в чём была проблема. Её собственный запах — сладкий, как переспелая хурма, с мускусной горчинкой — становился невыносимо густым. Текучка накатывала волнами: то отпустит на час, то скрутит с такой силой, что из глаз искры летят. Живот сводило тупой, ноющей болью, а внизу всё горело и пульсировало, требуя… чего-то. Кого-то. — Сука, — выдохнула она одними губами и сильнее сжала бёдра. Мокрая ткань трусов противно липла к коже. Смазка уже просочилась сквозь них и оставила влажное пятнышко на юбке. — Только не сейчас. Только не здесь. Она знала, что в здании есть альфы. И знала, что один из них остался ночевать в учительской, потому что у него были ночные дежурства. Айзава-сенсей. Один только его запах — влажный асфальт после грозы, табак и что-то древесное, ветиверовое — пробирал до самых костей, стоило ему пройти мимо. Глупый организм, глупая течка. Руби ненавидела свою омежью суть всеми фибрами души. Хвост нервно забил по стеклу. Светло-голубые глаза с вертикальным, как у настоящего зверя, зрачком, уставились в темноту ночного двора. Отражение в стекле показывало бледную, взъерошенную девушку с тёмными кругами под глазами. «Худющая, как дворовая кошка», — подумала она с отвращением. Кормили в UA хорошо, но нервное истощение и стресс делали своё дело. Она спустила ноги на пол, надеясь прокрасться на кухню за бутылкой воды и, может, упаковкой льда. Приложить к шее, к животу, куда угодно, лишь бы сбить этот жар. Шаги вышли невесомыми — сказывались годы практики скрытности. Коготки на босых ногах тихо цокали по паркету, пока она не услышала звук. Тяжёлое дыхание. Мужское. С хрипотцой. Из-за угла, где был тупик с автоматами с напитками. Руби замерла, прижав уши к голове. Инстинкт самосохранения вопил: «Беги!», но омежье любопытство пересилило. Она осторожно заглянула за угол, прячась за большим фикусом. Там был Хитоши. Шинсо стоял, привалившись спиной к автомату. С его чёрной футболки градом катился пот, приклеивая ткань к поджарому телу. Серые спортивные штаны подозрительно топорщились впереди. Его фиолетовые волосы, обычно пушистые и взлохмаченные, сейчас висели мокрыми сосульками, закрывая пол-лица. Он мелко дрожал и кусал костяшки пальцев, пытаясь заглушить стоны. Запах у него был терпкий, почти горький — лаванда пополам с полынью. Запах омеги в течке. У Руби внутри всё перевернулось. Она не была одинока. Ему было так же хреново, как и ей. А может, и хуже, судя по тому, как парень сгибался пополам от очередного спазма, ударяясь лбом о пластиковую панель автомата. — Чёрт, чёрт, чёрт, — шептал он, срывая голос. — Да за что… Руби хотела выйти, предложить помощь — или хотя бы просто составить компанию, чтобы вместе пережить эту пытку, но не успела. Воздух в коридоре сгустился. Давление упало, как перед грозой. Запах озона и влажной земли перебил всё: и её хурму, и его лаванду. Тяжёлые, уверенные шаги. Хитоши вздрогнул и поднял голову. Его расширенные светло-фиолетовые глаза встретились с глазами Руби, и она прижала палец к губам. Из темноты вышел Айзава Шота. Он был без своего привычного чёрного комбинезона и серого шарфа-захвата. Просто чёрная водолазка, обтягивающая мощный торс, и свободные брюки. Волосы — настоящие вороньи перья — были распущены и доходили до середины спины. На подбородке темнела жёсткая щетина, придававшая ему бандитский вид. Но страшнее всего были глаза: обычно чёрные, апатичные, сейчас они горели красным огнём из-под полуопущенных век. Причуда реагировала на феромоны раньше, чем разум. У него был гон. Руби видела это по тому, как часто вздымалась его грудная клетка. Как он принюхивался к воздуху, чуть приоткрыв рот. Альфа на охоте. Опасный. Голодный. Бешеный. — Шинсо, — его голос был низким и сиплым, как скрежет гравия. Никаких «-кун» или сенпайских нежностей. Жёстко, по фамилии. — Я думал, у тебя хватит ума запереться в своей комнате. Хитоши задрожал ещё сильнее, но поднял подбородок, пытаясь сохранить остатки гордости. — Я шёл в душ. Думал, холодная вода поможет. Но ноги отказали прямо здесь. Я не мог идти, Айзава-сенсей. — Теперь можешь? Учитель сделал шаг вперёд. Хитоши инстинктивно попытался отодвинуться, но между автоматом и стеной было слишком мало места. Он оказался в ловушке. Руби зажала рот рукой, наблюдая. Коготки впились в ладонь. Это было неправильно — подглядывать. Но уйти она не могла. Её собственные нервы звенели, как натянутые струны. Айзава резко протянул руку и схватил Хитоши за челюсть, заставляя его повернуть голову. Грубые пальцы впились в бледные щёки. — Чёрт, — выдохнул альфа, глядя в затуманенные глаза студента. — Ты пахнешь так, будто готов прямо здесь раздвинуть ноги перед первым встречным. Это было не оскорбление. Это была констатация факта. В голосе Айзавы сквозила дикая, первобытная досада — на ситуацию, на природу, на самого себя. — Вы первый встречный, сенсей, — хрипло ответил Хитоши, и его губы искривились в бледном подобии усмешки. — И я, блядь, не железный. Если вы сейчас не уйдёте или не трахнете меня, я начну выть в голос. Глаза Айзавы вспыхнули ярче. Он медленно провёл большим пальцем по нижней губе парня. Хитоши всхлипнул и непроизвольно приоткрыл рот. Кончик языка коснулся подушечки пальца. Альфа зарычал. Низко, утробно. Руби почувствовала, как горячая волна смазки вытекает из неё при этом звуке. Трусы были окончательно погублены. Ей стало стыдно. И в то же время до дрожи любопытно. Айзава наклонился и впился в шею Хитоши поцелуем, который больше походил на укус. Парень вскрикнул, хватаясь за плечи учителя. И в этот момент учитель замер. Он медленно, очень медленно, повернул голову в сторону фикуса. Ноздри его затрепетали, раздуваясь. Он учуял её. Хурму. Мёд. — Выходи, — приказал он. Тентакли за его спиной начали материализоваться из дымки, чёрные и блестящие, как мокрые корни дерева. — Быстро. Или я вытащу тебя силой. Руби вышла. Ноги были ватными. Уши прижаты, хвост поджат. Водолазка и юбка, белые гольфы сползли до щиколоток. Вид максимально нелепый и блядский одновременно. — Руби, — выдохнул Хитоши. В его глазах мелькнуло облегчение пополам с ужасом. — Ты… — Тоже в течке, — закончил за него Айзава, изучая её взглядом рентгенолога. — Прекрасно. Просто звёзды сошлись. Он потёр переносицу свободной рукой, не отпуская Хитоши. — Вы двое — ходячая катастрофа. Почему вы не в медпункте? Почему не попросили помощи? — Потому что стыдно, — тихо ответила Руби, глядя в пол. Её голос был глухим. — Потому что я не хочу, чтобы меня жалели или видели… такой. Мокрой. Вонючей. Слабой. Айзава горько усмехнулся. Щетина на его щеках, казалось, стала темнее. — Слабость — это врать себе. А вы оба сейчас на грани нервного срыва и обезвоживания. Если вас сейчас не отвести в душ и не сбить температуру, вы сляжете на неделю. Или наброситесь на кого-нибудь в городе. Он принял решение за долю секунды. Тентакли скользнули вперёд — один обвил талию Руби, второй — плечи Хитоши. Обоих резко дёрнуло вперёд, прижимая к широкой груди учителя. Руби уткнулась носом в его ключицу и непроизвольно втянула запах. Гроза. Лес. Мужчина. Колени подогнулись. — Идёмте в учительскую. Там душ с холодной водой, мои запасы кофе и нормальный диван. Будем решать проблемы по мере их поступления. Ясно? — Так точно, — прошептал Хитоши. Руби просто кивнула, боясь, что если откроет рот, то заскулит в голос. Айзава потащил их обоих по тёмному коридору, как кульки с мусором. В его движениях не было нежности — только грубая, деловая эффективность. Но когда он прижимал их к себе, чтобы не выронить на лестнице, в этом чувствовалась странная, суровая забота. Как только дверь учительской захлопнулась за ними, отрезая от остального мира, Руби поняла: эта ночь изменит всё. Замок щёлкнул. Обратного пути не было.