Перекур

Виндингс Гастер считал себя успешным человеком. Как ни крути, он объективно должен быть счастлив. У него было все, о чем мог бы мечтать любой монстр его лет – не хватало, пожалуй, только жены и детей, но это уж дело вкуса, поскольку сам Виндингс к семейной жизни тяги не испытывал. Было, впрочем, ещё кое-что, что его крайне раздражало. Они познакомились на перекуре. Виндингс до сих пор помнил тот день – четверг, середина октября, если в Подземелье деление на месяцы ещё имело хоть какой-то смысл. Он совсем замотался с какими-то отчётами, которые требовалось направить королю в режиме «вот-прям-сейчас», и решил выйти покурить, чтобы хоть как-то расслабиться. Курили они всей Лабораторией примерно в одном и том же месте, не сговариваясь, будто инстинктивно поняв, что здесь было бы лучше всего. Ядро было окружено множеством мостиков разной степени безопасности, но, говоря на чистоту, на половину из них Виндингс бы не полез даже под страхом смерти – пусть он и проектировал это чудо техники, это совершенно не означало, что он готов был тестировать на прочность собственную удачу в тех местах, где на креплениях решили сэкономить – «все равно никто не ходит». Разумеется, это не было тем местом, куда часто заходили покурить, но Виндингс не мог отделаться от ставшей навязчивой мыслью залезть куда-нибудь повыше. Просто в один прекрасный день уйти вдаль, балансируя даже не на мостиках – на перилах. Или подойти совсем близко к краю, туда, откуда открывается вид на кипящую и бурлящую магму – источник всей их энергии – и... Но в тот день в нем победило благоразумие, и Виндингс остановился на одном из относительно безопасных мостиков. Нащупал в карманах пиджака пачку сигарет – «Königlich», элитная местная марка, появившаяся уже после установления Барьера – ещё бы, стал бы сам Королевский Учёный курить дешёвую дрянь? – и зажигалку. Закурил. В очередной раз стряхнув пепел, проследил его путь – он вальсировал все ниже и ниже, пока не исчезал из поля зрения, становясь с магмой единым, сливаясь с ней. Заманчивая судьба. В конце концов, Виндингс всегда хотел быть частью чего-то масштабного. — огоньку не найдется? От неожиданности Виндингс чуть не отпрыгнул, но быстро осадил себя – право слово, это как-то совсем не солидно. Обернувшись, он увидел того, кто, собственно, спрашивал его о зажигалке. Справа от него, перегнувшись через перила в какой-то слишком беспечной, почти опасной манере, стоял паренёк. Он выглядел настолько молодым, что Виндингс с трудом поборол в себе желание вызвать охрану, сообщив о присутствии на объекте ребенка, но поборол в себе это несомненно не тактичное рвение, вспомнив, что голос, точно принадлежавший незнакомцу, уже точно сломался. Мальчишка – а иначе Виндингс и не мог его назвать – был ниже его почти вдвое. Огромная синяя толстовка болталась на нем, как мешок – явно взял на несколько размеров больше нужного, но даже так было видно, насколько он худой. [Кожа да кости] [Как иронично] У мальчишки были почти неестественно светлые, но явно не крашеные волосы – наверное, мелькнула мысль, генетика постаралась, да и стресс... хотя, впрочем, мальчишка был явно слишком молод, чтобы застать войну, поэтому мысль о седине, связанной с этим, Виндингс отмел. Да. Наверное, просто генетика. В чертах лица мальчишки было что-то птичье – узкий подбородок, большие глаза и лоб (вот, что значит, семи пядей во лбу! Тетушка Линн, жившая в соседнем доме, когда Виндингс был маленьким, и знавшая все приметы от и до, путем прикладывания пальцев ко лбу легко могла установить уровень интеллекта человека, с которым не общалась ни минуты), нос с горбинкой, будто сломанный – хотя, думал Виндингс сейчас, вполне возможно, что и сломанный. Кто знает. Но главное – глаза. Виндингс бы и через столетия не забыл эти глаза. Огромные – действительно непропорционально большие – с опущенными веком, из-за которого взгляд всегда казался слегка грустным или усталым, светло-голубые, холодные, они напоминали рентгеновские лучи, просвечивающие вашу душу насквозь и прочитывающие все ваши чувства, мысли, желания. — Что, простите? – растерянно спросил Виндингс, про себя все ещё поражаясь подобной наглости. Подумать только, у нему только что обратился за «огоньком» какой-то... кто? — я говорю, огоньку нет? прикурить охота, а вы вон, – паренёк кивнул на зажженную сигарету в руках Виндингса. Ну, хоть на «вы» обращается, на том спасибо. — Да, разумеется, – про себя отметив, что день сразу стал гораздо интереснее, Виндингс вынул из кармана зажигалку и протянул ее мальчишке. Тот улыбнулся, как ребенок, которому дали конфету. Виндингс как-то слишком поздно подумал о том, что мальчишка легко мог быть несовершеннолетним, а здесь всюду камеры, да и слишком все это похоже на социальный эксперимент, да, камеры, камеры повсюду, все видят каждый твой шаг, люди наблюдают, люди- — спасибо! – мальчишка закурил, что автоматически вызвало в Виндингсе волну... отвращения, что ли. Будто наблюдать за ребенком, которого напоили какой-то дрянью на семейном празднике, – ловите! – и легонько кинул ему зажигалку. Виндингс среагировал слишком поздно – он вообще-то был работником умственной сферы, ему и не полагалось быстро реагировать, он и должен... – хотя тренер с курсов быстрого реагирования, которые Виндингс проходил ещё во времена войны, наверняка неодобрительно покачал бы головой, услышав подобное – зажигалка стукнулась о металлическую ограду, отскочила как-то слишком правильно вертикально и. Сделала то, что сделал бы любой неодушевленный предмет на ее месте. Перевалилась за ограждение. Виндингс уже мысленно попрощался с зажигалкой, служившей ему верой и правдой Бог весть сколько лет, как мальчишка, с какой-то нечеловеческой скоростью метнулись к ограждению, перегнулся через него, схватив зажигалку. Он висел, половина тела – здесь, рядом с Виндингсом, ноги болтаются в воздухе, половина тела – там, за ограждением, рискуя перевесить. Из-за зажигалки. [Виндингс только сейчас осознавал, насколько ненормальной была эта готовность рискнуть собой ради такой маленькой вещи] [Впрочем, этот человек целиком состоял из ненормальностей] — поймал, – пропыхтел мальчишка, опасно качнувшись вперед-назад и, наконец перенеся вес, опустившись на ноги – и Виндингс только тогда заметил, что на нём была какая-то ненормальная обувь, какие-то розовые шлепанцы. [Все в нем было ненормально] Виндингс выдохнул, осознав, что все это время задерживал дыхание. Мальчишка протянул ему зажигалку, как ни в чем не бывало, более того – у него в руке была его собственная зажженная сигарета (какая-то другая, дешёвая химозная дрянь, купленная, скорее всего, в ларьке или в лавочников – те всегда умудрялись находить самую странную гадость), которую Виндингс раньше не замечал. То есть он из-за зажигалки перенес вес через ограждение, повиснув над лавой с горящей сигаретой в руках. Наверное, со стороны это было похоже на попытку самоубийства. Поняв, что от застывшего в ступоре Виндингса ждать реакции бесполезно, мальчишка осторожно положил зажигалку на ограждение – благо, достаточно широкое, чтобы она не падала. — будьте осторожнее, мистер Гастер, – мальчишка ухмыльнулся и, напевая под нос, пошел искать, видимо, более подходящее место для курения. Туда, где не было паникующих без причины стариков – а Виндингс в его глазах наверняка казался чудовищно старым. Наконец придя в себя и перестав изображать скульптуру, Виндингс потянулся к лежавшей на ограждении зажигалке, промазал неловкими пальцами – и она соскользнула с ограды, отправившись навстречу раскаленной бездне. Черт. Так, собственно, Виндингс и познакомился с причиной своего постоянного недовольства.