V

Винтерхальтер Рука Эбенезера крепче сжала ткань, окутывающую тело Христофора. Он двинулся вперёд, готовясь сбросить его вниз, к ужаснувшейся толпе. — Стой! — Валентайн вылетел на балкон, открывая двери с грохотом. Все взгляды обратились к нему. Запыхавшийся и раскрасневшийся, он пытался вдохнуть холодный воздух глубже: — Он… он ещё нужен нам. Живым… Пусть сидит в темнице. Рейнхольд и Эбенезер обменялись взглядами, прежде чем старик обернулся к племяннику полностью и сделал пару шагов навстречу: — Я приятно удивлён… Наконец-то ты всё понял, как я погляжу. Он заметил, с каким страхом на него смотрит Валентайн: — И что же мы будем с ним делать, м? Есть идеи? — Пусть гниёт в темнице, — Валентайн сказал слишком резво, сжимая большие красные ладони в кулаки, — Пусть знает, что… Что не достоин трона. И смотрит, как мы будет править! Рейнхольд не смог сдержать вырвавшегося из груди смеха. Тот раздался одним хриплым выдохом, сгибая горб старика назад. Бернштейн покачал головой, кривясь в улыбке и обнимая Валентайна за бок: — Вот! Наконец-то, прозрел! А я говорил вам, есть от него толк! Эбенезер молча перевалил Христофора за край балкона. И пока тащил его обратно в темницу, волоча по ледяному полу как мешок с навозом, Штерн не сводил взгляда с Валентайна. Даже в тот злополучный день он не ощущал себя настолько преданным. Винтерхальтер Холодные тёмно-синие стены казались ещё более давящими, чем обычно. Его даже не приковали. Бросили на пол. А он и не сопротивлялся. Не двигался. Свернулся в калачик, пытаясь согреться. Прижал к себе обрубок ноги, потирая рукой по неровной коже и наспех жжёной плоти. Грубая. Неровная и шершавая. Он не ощущал, как трогает её. Будто это была не его нога. — Он не мог, — Христофор говорил шёпотом. Голос дрожал. Глаза намокали. Слизистую болезненно и едко щипало от сухого и знобящего воздуха: — Он не мог-... не снова-... не мог-... Его взгляд поднялся к двери. Никого. Его оставили одного, и кажется, даже Рейнхольд больше не вернётся. — Йенс, — он заговорил ещё тише, глядя куда-то в стену: — Они ведь его убьют… они-... Руки дрожат. Пальцы нервно сжимаются и разжимаются, впиваясь в ещё болящие шрамы: — Я не -... я не могу… не могу ему помочь… я не могу-... Я сгнию здесь. Один. Поздний вечер. Голос Рейнхольда казался спасительным в этой гнетущей тишине, убивающей его последние нервы. — Да убить и всё. Казним прилюдно… За эту, разве что, Сантьяго может вступиться. Но его быстро заткнуть можно. А Йенс… Да хер с ним. Устроим всё, как коронуем Рихарда. Пары дней хватит… И Штерна на казнь притащи. Хочу взглянуть ему в глаза… Бессилие. Настолько болезненное и рвущее, что дышать было трудно. Сердце забилось неровным бушующим ритмом. Его отголоски вбивались в содрогающуюся нагую грудь, ударяя по рёбрам с гулким хрустом. Руки вцепились в кожу, прорываясь отросшими ногтями до кровоточащего мяса. — Нет… нет-нет-нет, — он повторял, всхлипывая и дрожа, — Не его… кого угодно, но не его… По бледному, укрытому болезненно-красными пятнами лицу потекли горячие слёзы. Поблёскивающая на полу лужа едва твердела у краёв, тут же растекаясь снова. Заплывая в трещины кирпича. Под его содрогающееся от паники и холода тело. — Habell, Jahllua shelfertae Mihlla, — вырвалось из его груди болезненным и хриплым выкриком, — Uni Auge… Mih püett… mih püett- Он вжался в себя лишь сильнее, прислоняясь лицом к тому, что от него осталось. Слёзы лились непрерывным потоком, туманя взгляд. Винтерхальтер Он не спал. Просто не мог, даже когда от усталости веки слипались. Звон ключей тюремщика. Танцующий на стене и решётке отблеск огня факела. Скрип дверей. Шаги. Всё, что на чём он мог сфокусироваться, лишь бы не уснуть. Иуда снова начал навещать его. Но не говорил. Ему запретили. Дверь открывалась, старик оставлял еду и уходил. Дверь запирали снова. Христофору не давали вставить и слова. Винтерхальтер — Столько невинных людей… И все умерли по моей вине… Все они. Все… Винтерхальтер — Я обязан его защищать. Я поклялся, что защищу его, я-... я должен был… Я должен был убить их, когда был шанс! Винтерхальтер — Прошу… прошу, принеси нож. Иуда, умоляю тебя. Принеси, и я закончу со всем… Умоляю, я больше так не могу… Винтерхальтер — Бесполезный… Бесполезный, никчемный-... Хатер был прав. Всегда прав, всегда-... Хабел, почему я-... позволь мне всё закончить-.... позволь мне искупить хотя бы часть вины… Умоляю-.... Винтерхальтер Странный силуэт за решёткой. Он не спал почти целую неделю. Может уже бредил. Человек за дверью похож на эльфа. Красная кожа. Почти бордовая. Эльфийские уши. Длинные, так глупо растопыренные в стороны. Глаза чёрные, с лиловой радужкой. И смотрит. Говорит что-то. Но Христофор уже не слышит. Его веки наконец-то закрываются от усталости, и он засыпает. Винтерхальтер Для неё было не впервой оказаться в камере. Сколько раз её путали с чёрным наёмником. Сколько раз сажали за пьяные драки. За драки вообще, даже в королевском дворе… И всегда её вытаскивали. Но сейчас ей оставалось только ждать. Её спокойные, от того тихие мысли заглушили шаги. Робкие нервные и очень тяжёлые шаги. Рыжий силуэт за дверью потянулась к ручке. Но не найдя при себе ключей, он не смог её отворить. Что-то тихо буркнул себе под нос, даже не ругнулся. Промямлил, затем прокашлялся и заговорил чуть громче. — Знаешь, я… я хотел узнать, почему ты тогда сбежал? — Не сбежал. Сбежала. — Разве?.. — он едва сжал ткань своих одежд, ощутив всю глупость вопроса. Валентайн снова откашлялся и продолжил: — Извини, это… Это неправильно спрашивать, но почему ты ушла? Мне нравилось работать с тобой- — Скажи “спасибо” Рейнхольду. И его распутному поведению. А ещё “спасибо” себе. Король из тебя так себе. Он замолк, прежде чем с пухлых и мокрых губ сорвался смешок: — Да, хах-... я знаю… Из меня вышел ужасный король… Я им и не был никогда… — К чему тогда трёп? И всё это золото? Корона? — Ахтэ… Он говорит, что это необходимо… Я сам побрякушки люблю, но оно ведь-... И так себя глупо чувствую, ещё и одевают, как шута… — А ты отказать не можешь, ага… Своей головы нет? — Есть. К чему такой странный вопрос? — … Забудь, — она вздохнула, упираясь полуголой спиной о стену. Её броню конфисковали. — Можно… Можно ещё кое-что узнать? — Что? — Сколько тебе лет? — Валентайн чувствовал себя глупцом всё сильнее. Но говорить больше было не с кем. Йенс наконец-то уснул. Христофор тоже. Рисковать и пытаться заговорить с ним он не мог. А Она… наверное, последний человек, который выслушает его, пусть и не совсем по своей воле. — Я не знаю. — Как-... Как можно не знать? Тогда, скажи, когда твой Одэнь данн? — У наёмников их нет. — Но-... ты ведь когда-то была просто… кинд. Наверняка праздновала со своей фахльт, да? — У меня нет “фахльт”. — Хотя бы тахитти..? Или хатер. У всех есть хоть кто-то… — Кто такой “хатер” и кто такая “тахитти”? — Это… Это те, кто защищает тебя. Оберегают. Любят… Кто тебя вырастил. — Меня воспитал кентавр. Валентайн выдохнул через нос, покачав головой и едва улыбаясь: — Это не совсем то… Ты ведь не очень похожа на кентавра. — Я знаю. Сам говоришь “кто тебя вырастил”. Она меня вырастила. А не… как ты там сказал. — И… как ты к ней попала? — Меня нашли на Пелетняке. Пастух. Передал меня ей. Она тогда служила у отца Лёвоса. — И ты жила там всё это время? — Нет. В двенадцать я попала на службу к оркам. Потом к птерам. Затем пришла на Дегуршаф к тебе. А теперь я здесь. — … Мне жаль. — Почему? — Жаль, что ты тут. В темнице. Я бы-... я бы выпустил вас, но-... — Ты король. Что мешает? — Сам не понимаю, — Валентайн тяжко выдохнул, опуская взгляд на ладони. Большие и толстые пальцы, украшенные перстнями и кольцами едва подрагивали. — Рейнхольд? — Наверное… Да. Он… — Казни его. И всё. — Не могу. Он всё, что у меня осталось-... Он моя фахлть. Я не хочу потерять ещё и его… — В пекло. Если “фахльт” это то, что ты сказал, то у меня её никогда не будет. К черту таких, как он. Прошли часы. Валентайн снова блуждал в стенах темницы. Он никак не мог забыть слова наёмницы и снова спустился проведать её. Христофор и Йенс всё ещё спали. — Извини, что снова тревожу. Я… я никак не могу выбросить из головы это-... У тебя нет ничего. Только твой кентавр. И служба. Но… могу я узнать хотя бы твоё имя? Настоящее имя. — Да. Ганима. С орочьего значит “тот, кого прогнали”. — Разве тебя прогнали? — Да. К пойури. Думаешь, что тот пастух из доброты меня им отдал? — А… твоё лицо? Я никогда не видел тебя без шлема, — он потянулся к решётке, чтобы взглянуть, но почти сразу отвернулся, услышав её голос. — И не увидишь. — Ладно, да, извини… Я… Я оставлю тебя, Ганима. Спокойной ночи. Она раздраженно провела пальцами по рыжим волосам, тихо ругнулась себе под нос, но всё равно ответила: — Тебе того же. Винтерхальтер Блуждания по замку превратились в рутину, отвлекающую его от трёх людей в темнице. От убиенных Рейнхольдом людей и осуждающих взглядов стражи. Чем дальше он был, тем спокойнее становилось на душе. Пусть и временно. Когда он начинал думать, что скоро всему придёт конец. Что Рейнхольд успокоится на этой победе и не станет вредить другим… Не станет вырезать Винтерхальтер на корню. Не устроит геноцид целому королевству… По его спине пробежал трусливый и неприятный холодок. Валентайн помотал головой, пытаясь опустошить мысли от тревоги. Он так давно не был здесь… Не гулял по замку вот так, свободно. Не как враг. А как брат, прилетевший навестить родственников. Христофора… Его покои. Он даже не заметил, как дошёл до них. Дверь была едва отворена. Он узнал её. Среди тех сотен одинаковых, пусть и красивых, резных дверей, эта выделялась. Два дракона. Рамм и Расмус. Тянутся к ярко сверкающей звезде у самой верхушки. Внизу леса. Горы. А со стороны, где изображён Расмус, нарисован Дегуршаф. Будто эту спальню должны были делить двое. Он вошёл внутрь. Холодно. Пока Христофор ещё спал в ней, внутри было тепло, даже жарко. А сейчас камин опустел от истлевших брёвен. Под ногами пушистый белый ковёр. Валентайн осторожно обходил его стороной, не желая запачкать. Он ушёл глубже в комнату, как тут его взгляд зацепила дверь. Он её не помнил. Пару раз он бывал в его комнате, но даже не обращал на неё внимания. Но… Кажется, раньше это место закрывал гобелен. Ручка легко поддалась и он вошёл. Поднялся по ступеням. Это был проход в заброшенную, потаённую башню. Христофор ещё много лет назад рассказывал о тайном ходе для короля, про который Вернер забыл. Вернее, не хотел им пользоваться. “Так поступают только трусы”. И вот, тот самый проход. Небольшая высокая комнатушка на его конце. Валентайн открыл двери и едва поморщился от запаха. Пахло чем-то сладким, будто нектаром. И при том забродившим. Насекомые. Много насекомых. Валентайн никогда в жизни не видел их в таком количестве. И, притом, каждое сидело в небольшом вольере из литого стекла. Будто спрятанные под куполом прекрасные розы. Небольшие веточки, листья, оставленный для них корм. Кто-то явно о них заботился. Стеллаж, стол и единственный стул. На нём лежала уже немного припылённая белая шкура. Стеллаж забит различными книгами. В основном энциклопедиями о насекомых, страницы о летающих видах отмечены красной лентой. Валентайн пробежался взглядом, прежде чем взял небольшую и тонкую книжку. Как оказалось, записную. Почерк Христофора он хорошо помнит. Сколько писем от него он читал, и сколько их сгорело в камине из-за Рейнхольда. Ровный и аккуратный, каждая буква словно из учебника. И всё о насекомых. На одной из страниц его взгляд зацепило изображение. Скорее всего кто-то помогал ему с этим. Он не знал, рисует ли Христофор. В целом, за столько лет он ничего не смог о нём узнать. Валентайн тяжело выдохнул, пытаясь выбросить мысли об этом из головы. Он прочитал одну страницу, две, три… Все записи были о содержании тех или иных видов. Кого и когда он кормил. Кто и когда окуклился, до каких размеров вырос. Кожа на его переносице едва скривилась, когда в голове раздался какой-то неприятный и гулкий шум. А вокруг тихо. Он оглядел вольеры ещё раз. Вглядывался в изображения, думая, высмотреть тех, кто был нарисован. Но все насекомые были мертвы. В комнате было холодно и сухо, да и кто бы их кормил, пока Христофор в темнице. Бернштейн снова выдохнул, прежде чем сел на стул, подняв небольшое облако пыли в воздух. Его рука с книгой повисла между его ног, а вторую он упёр в висок, массируя его толстыми пальцами. — Столько лет и… — из его груди вырвался ещё один тяжкий выдох. Глаза закрылись, а рыжие ресницы густой тенью легли на пухловатые и едва порозовевшие скулы: — Если бы я знал… Сам ничем не делился. Сколько лет война идёт, сколько времени и-... Он прошёлся рукой по лицу, будто смог бы убрать всю скопившуюся усталость и горечь одним движением. Валентайн убрал книжку на место, поправил стул и ушёл, заперев за собой дверь. Вернувшись в покои, он ощутил что-то странное внутри. Возможно, вернувшуюся к нему глуповатую решимость. Будто, если сейчас он узнает больше, это как-то поможет Христофору. Его комната была слишком идеальной и чистой. У каждой вещи своё место, будто их готовили для приезжих гостей. Аккуратно заправленная кровать, меховая шкура на ней лежала с дотошностью ровно. Окна закрыты на деревянную заглушку. Все книги на столе и стеллажах распределены в строгом порядке. Глаз Валентайна цеплялся за всё и не за что одновременно. Это было так похоже на Христофора, который всегда продумывал всё до мелочей, но в то же время он не видел в этом хоть что-то, что напомнило бы о брате лично. Разве что портрет семьи, висящий на одной из стен над камином. Валентайн едва пригляделся, увидев небольшие царапины на полотне рядом с изображенным лицом короля. Он снова обратился к книгам. Если бы нашёл хоть какие-то записи, смог бы что-то выяснить. Ещё одна личная книжка. Более толстая, с дополнительно вшитыми страницами и множеством закладок. Внутри списки дел, отмеченные даты. Основной список из королевских дел, встреч и прочих вещей, в которые Валентайн не хотел бы вникать. Рядом ещё один, но уже из личных. — Напомнить Йенсу про лекарства. Забрать мази. Проведать Рамма, — Валентайн едва улыбнулся, вчитываясь и говоря тихим полушёпотом. Почти на каждой странице он замечал одно и то же дело, каждый раз зачёркнутое несколькими ровными линиями: — … Написать Валентайну письмо… Последняя запись была сделана 01.07.1332. Штерн отметил: “Нужно снова поговорить о перемирие. Один на один, без Рейнхольда. Если он снова явится, я не смогу ничего сделать. Надеюсь, Валентайн прочитает его раньше, чем он”. Да, прочитал. Он помнит то письмо. И как старик выхватил его и сжёг. “Нечего читать эту бурду. Он пытается тебя обдурить. Сам знаешь, какие они. Что он, что Вернер”. Отложив книгу в сторону, Валентайн снова взглянул на портрет. На лицо Вернера. Будто его неоднократно едва прорезали ножом. — Ну да… как Вернер… Он вышел, ощутив как тяжесть не только вернулась на его плечи, на стала даже хуже. Сильнее. Ему нужно было привести мысли в порядок. Но первое, о чём он вспомнил - покои Йенса. В отличие от комнаты Христофора, у Йенса всегда стоял небольшой бардак. Как он сам называл это: “Мой личный беспорядок”. Книги. Столько книг, будто Йенс обворовал небольшую библиотеку. Снова эта дотошность, но только когда дело касалось стеллажей. Растения по всей комнате уже начали умирать из-за холода. Ковёр протоптан, будто Йенс каждый день проходил по нему марафон. Валентайн едва усмехнулся, подумав об этом. Это было похоже на него. Два кресла. Одно занавешено мягкими шкурами, с парой подушек у спинки. Напротив второе. На нём стоит портрет, закрытый тканью. Убрав её, он увидел лицо Христофора. Немного небрежное, нарисованное явно не лучшим художником. Но одно он отметил. Взгляд, какого он никогда не замечал. Вернее, не замечал последние тридцать лет. Тёплый. Мягкий. С каким Штерн больше никогда не смотрел на него. Рядом с портретом стояли небольшие баночки с красками и кисти. Краска давно ссохлась. Валентайн сразу понял, кто был этим художником. — Й. Штерн, — он тихо усмехнулся, глядя на подпись у самого края. “Жаль, что Христофор этого не увидит” — промелькнуло у него в голове. Он тут же закрыл портрет тканью и захотел уйти. Но его остановил странный истошный писк. На секунду он вздрогнул всем телом, а затем обернулся, надеясь найти источник где-то в комнате. Это была Маковка. На полке, в горшочке, она едва тряслась от холода и не могла толком открыть глаза, заплывшие от какого-то желтовато-серого гноя. Валентайн осторожно вытер его, беря её на руки вместе с горшком. — Только не кусайся, — он старался держать пальцы подальше от её круговой зубастой пасти. Нервным взглядом он пробежался по книгам на той же полке, надеясь найти хоть что-то об этом существе. Наконец, ещё одна записная книжка. — Мясо, нектар… Да ты всеядная, — он едва улыбнулся, глядя на странное создание. Она лишь моргала то одним глазом, то другим, пытаясь понять, почему это её держит не Йенс, а какое-то рыжее нечто. Забрав записи с собой, Валентайн срочно удалился на кухню. Он хотел найти Хафмунда, но его быстро привела в чувства одна мысль. Всех казнили, ещё давно. Чем больше его мысли вязли во всём этом, тем сильнее чувство вины обволакивало тело, мешая двигаться. Шаги становились неровными и медлительными, сам он скованным и робким. Горбился, стараясь слиться с окружением, будто его там и не было. Но всё в нём кричало о крови Бернштейнов, обрушая лишь большую тяжесть на плечи. — Эй, ты, йунки, — он подозвал одного из поварят к себе. Передал ему книжку: — Найди что-нибудь из списка. — Простите, Ваше Величество, я чтению не обучен, — парень едва сжал руками рукава. Махнув на него рукой, Валентайн сам принялся читать: — Иди ищи, я прочитаю. Нашли, приготовили что-то примерное и, наконец-то, это пищащее чудовище смогло поесть. Валентайн осторожно кормил её с ложки, каждый раз боясь, что она цапнет его, спутав с куском мяса. После плотного ужина, она замолчала, свернулась в клубок и уснула. Валентайн кивнул в знак благодарности, забрал её с собой и ушёл. Винтерхальтер Его тело дрожало, но бессилие взяло своё. Даже согревать себя уже не хотелось. Помутнённый взгляд почти стеклянных голубых глаз был обращён к потолку. Словно трещины на нём дадут ему ответы. Подскажут, как избежать смерти. Если не своей, то хотя бы Йенса и Звезды. — Она не виновата, — он прохрипел чуть слышно. На лице Христофора промелькнула нервная улыбка, еле сдвинувшая уголки его губ: — Но если вам негде переночевать - оставайтесь в замке. Да, на нас нападут, но… Сомневаюсь, что вы плохой боец… Он еле слышно засмеялся, вспоминая собственные слова. — Идиот… О Хабел, какой же я идиот, — нервный смех стал чуть тише, более хриплым. Слезы снова подступили к глазам, хотя он улыбался: — Обрёк на смерть-... Его прервала звук открывшейся двери. Христофор взглянул на неё, но тут же обомлел. Звезда Юга. В броне. А рядом Йенс. — Как вы-... — Не успел он вставить и слова, как она не без труда подхватила его на руки. — Тюремщик. Или тот старик, — она огляделась, прежде чем они направились к выходу из темницы. Йенс шёл впереди, ведя их через один из секретных проходов на улицу: — Камера была открыта. Я вышла. Ключи в дверях. Выпустила его. Она мотнула головой в сторону Йенса: — Терпите. Там холодно. Выбегая наружу, они направились к дракону: — Добрый человек оставил его нам. Не знаю кто. — Иуда… — Христофор решил для себя, стараясь не трястись от холода. Одно было унизительным, что его несёт женщина, почти голого, так ещё и погода заставляла его нервно сжимать трясущуюся челюсть. — Может быть, — Звезда посадила его на на дракона, — Помоги ему. Она взглянула на Йенса. Тот кивнул, и сам едва трясясь, отдал Христофору один из тёплых плащей: — Думаешь, правда он? Он не смог бы один столько принести. Та же броня, она ведь тяжелая... — Знаю, — Христофор поморщился, кутаясь и едва сдерживался, чтобы не прижать брата к себе: — И куда будем лететь? Пойра? — Нет. Стара, — Йенс сел впереди, привязывая сначала Христофора, а затем и себя, к седлу, — К Эльфам. Через них на Лаюр. У нас есть план. Не переживай. На его бледном лице, с мешками под глазами, промелькнула улыбка, а дрожащая тонкая рука Йенса едва прижалась пальцами к плечу Христофора, закрытому шкурой. Звезда закончила с вещами, прежде чем села впереди, закрепила себя к седлу и едва ударила дракона по загривку. Он взлетел. — На границе сейчас небезопасно, — Йенс прислонился к нему спиной. Христофор уткнулся носом в его плечо, пытаясь хоть немного не дрожать от холода. Его рука невольно сжалась на теле брата, стараясь обнять крепче: — Дегры. Наших почти не осталось. Иуда рассказал. Пальцы Йенса едва коснулись ладони Христофора, как он переплёл их со своими, осторожно и крепко стискивая её в своей руке. Йенс улыбнулся, пусть и слегка натянуто, — Как ты?.. Я слышал крики. — Всё хорошо, — он взглянул на него, не желая отпускать. Голос звучал приглушенно: — Пока ты в порядке, со мной всё хорошо. Йенс напрягся, но не подал виду. Он лишь осторожно поцеловал его в висок: — Не перегружай себя. Когда доберёмся до Лаюра, тебе помогут. Я уверен, О Бен согласится. На его губах промелькнула усмешка: — Уверен, ты будешь рад видеть принцессу. Христофор только кивнул, закрыв глаза на мгновение, стараясь не обращать внимание на холод вокруг, а только на тепло тела Йенса. Они летели долгие часы. Рамм почему-то не был на привычном месте, что вызвало у Христофора лишь большую тревогу. С наступлением вечера становилось лишь холоднее. Поднялась метель. Наконец, показались северные горы. Огромными змеями их хребты тянулись ветвистым лабиринтом, вплетаясь друг в друга. — Ищи синее пламя, — Йенс обратился к наёмнице. — Тут всё синее блять, — она огрызнулась, сжимая вожжи. — Вон… вон там, — Штерн едва нашёл в себе силы приподнять руку, указывая на одну из пещер, видневшихся в горах, — Синее пламя… Ганима тут же развернула дракона, летя к нужному месту. Поначалу, Эльфы были вовсе не рады внезапному грохоту за стенами. Один из них, укутанный в тёплую одежду, выглянул с фонарём. — Что вы тут-... — но почти сразу его гнев сменился удивлением. Тонкие чёрные брови поползли вверх, почти до самых волос: — Ваше Величество?! Он помог им слезть и запустил внутрь. Перенеся часть вещей, двое направились к Йенсу, выяснять, что случилось. Звезда осталась рядом с королём. Один из эльфов, знающий азы знахарского дела, пытался хоть немного привести его в чувства. — Это кто его так? — стоящий рядом с Йенсом эльф взглянул на Христофора, — Бернштейны? — Они, — Йенс вздохнул, — мы можем рассчитывать на вашу помощь? Нам нужна одна ночь. Может день. Не более. Мы улетим на Лаюр. — На Лаюр? — знахарь едва усмехнулся, помогая Христофору лечь, — И что вы там будете делать? Слушать от Ти Еф Сон, как она вас отдаст Дегуршафу?.. Лучше к оркам. — Отсюда к оркам лететь больше двух ваанданне, если не маанданн, — рявкнул второй, — Я под Дегуршафом жить не собираюсь. Помоги ему уже как-нибудь, пока он тут не помер. Знахарь закатил глаза, но принялся за работу. — Конечно, лучше к оркам. Там тепло, у них хоть знахари не ворчат и не берут втридорога… Но это долго, — эльф взглянул на Йенса, — летите на Лаюр. Хороший план. Но, первым делом, скажите, что вы лично к королеве. И скажите, что вас послала семья Юн. — Юн? — Йенс едва нахмурился, наконец-то, отпивая горячей воды, — Я слышал, что так они называют Опалов, но… — Да, — он кивнул, — Поверь, это лучше, чем прилететь просто так и сказать, что вас атаковали, а сами вы с голой задницей. Принцесса быстро поймёт, что случилось. Если ей не доложили уже, конечно… Сам знаешь, как Альма “ладит” с Рейнхольдом. Ти Еф пока додумается, что с вами делать, успеете получить помощь и улететь. — Вас не трогали? — голос Штерна звучал еле слышно в тишине ночи. Их поселили в отдельной комнате, выделенной для пациентов. Эльфы жили в пещерах уже долгие годы и давно приспособили под себя. — Нет, — Йенс выдохнул, взглянув на него, — Слышал, что нас хотели казнить… Хорошо, что Иуда помог. — О себе лучше думай, — Ганима бросила на него взгляд. На секунду она взглянула ниже, а затем посмотрела ему в глаза: — Под корень? — Под корень, — Штерн сухо усмехнулся и снова уставился в потолок, — Не видать мне ни престола, ни семьи… Хоть вы двое живы. Я в долгу перед вами… Ганима только закатила глаза и махнула рукой. А затем, повернувшись на бок, наконец-то сняла шлем и уснула. Йенс только нахмурился: — Тебе правда стоит подумать о себе. Хотя бы немного, брюни… Он тоже закрыл глаза, невольно прижимаясь ближе. Христофор последний раз посмотрела на Йенса, прежде чем уснул. Ранним утром, погрузив вещи на дракона и тепло одевшись, они простились с эльфами и полетели на Лаюр.