IV

Винтерхальтер. В темнице стоял мокрый и неприятный запах, отдающий чем-то землистым и плесневелым. В углу, свёрнутый в клубок, лежал труп мыши. Она замерзла. А на её теле виднелась пара отметин мелких зубов. Стальная решётка закрывала проход в коридор. Его едва освещал тусклый факел. Кто-то из заключенных хрипел и кашлял. Было холодно. Очень холодно. Горячий воздух клубами выходил из его горла. Они виднелись белой дымкой на тёмном каменном полу, прежде чем растворялись в воздухе, поглощённые морозом. Христофор начал приходить в себя. Он открыл глаза, едва находя силы, чтобы раздвинуть веки. Голова шла кругом. Вкус и запах опиума ещё оставиль на языке. Его руки повисли мёртвым грузом над головой, онемевшие и ещё слишком слабые, чтобы шевелиться. Его голова была обращена вниз к полу. Губы обветрились и потрескались, а всё его нутро содрогалось в попытке согреться. Наконец он посмотрел вперед. Огляделся. — Где… почему я-... — сухость и холод мешали сделать даже один вдох. Воздух резкой колкой болью бил по лёгким, заставляя грудь сжиматься лишь сильнее, а его самого хрипеть. Его взгляд пробежался по стенам. По полу и потолку. Камера смертника. В неё попадали немногие и не надолго, от того и условия в ней были не лучшие. На руках Христофора были сомкнуты тяжелые стальные оковы, держащие его прикованным к стене и уязвимым. Меча нет, как и доспехов. Сам он едва может посмотреть на виднеющийся из-за небольшого окошка свет. Дверь заперта наглухо и скорее всего закрыта на ключ. — Йенс… Йенс-, — внезапная паника охватила его разум и тело. Он попытался вырваться, резко дёрнувшись вперёд, но ощутил лишь боль от металла, врезающегося в запястья. Голос дрожал. Слёзы подступали к глазам. Сердце забилось в бешеной и больной конвульсии, разносясь громким стуком. Дыхание спёрло лишь сильнее, а губы начали дрожать. — Йенс-... — он повторял как мантру, молясь, что он в безопасности. Он не надеялся быть услышанным. Шаги. Спустя столько часов он наконец-то услышал хоть кого-то. — Эдмёр, — Христофор позвал палача, а затем тюремщика, — Барих-... Кто там-!… Свет оконца перекрыла чья-то тень, вгоняя давящую тьму в камеру. Звук ключей резким лязгом раздался по коридору. Дверь отворилась. Рейнхольд стоял во всей красе. Его согнутые в горбе плечи украшала чёрная меховая накидка. Одежды рыжего коричневого и зелёного цветов свисали с его дряхлого и худого тела тяжёлым грузом. Будто ещё больше придавливали старого карлика к земле. На его лице расплылась улыбка. Больная и кривая из-за морщин и неровной рыжей бороды. Желтоватые зубы поблескивали в темноте, а зелёные глаза горели тем рьяным, ненавистным Христофору дегрским огнём. — Ты–... Ты-! — он вновь попытался вырваться. Ноги скользили по полу, а от положения оков он не мог даже немного привстать. — А кого ещё ты ждал? — старик усмехнулся, потирая обрубком пальца нос, — Как тебе местечко, Штерн? Нравится? — Где мой брюн! — Жив и здоров. Пока, — Рейнхольд подошел ближе. Его дрожащие руки уперлись в трость. Всё его тело едва покачивалось, словно в трансе, но взгляд был ясным: — Я ещё не решил, что сделаю с ним. А вот с тобой… Он обернулся к двери, будто убеждаясь, что никто его не слышит, а затем посмотрел Христофору в глаза. — Ты как был доверчивым, так и остался… Жалкое зрелище. Он молчал. Пусть Рейнхольд болтает, Христофор выиграет себе время, чтобы придумать план побега. — Где же твоя хваленая насмотренность?... Ты даже не подумал, что я могу это сделать, верно? — старик отошел к стене, чтобы упереться в неё спиной, — Глупый и наивный… Ты ничему не научился с той встречи… Прямо как Валентайн. Христофор взглянул в его глаза: — Я действовал по обычаям. По правилам. Не то что вы-... — Мы? Глупости, — он рассмеялся, махнув рукой, — Я и только я, Христофор. У этого увальня не хватает мозгов даже подтереть себе задницу! Не то, что отравить тебя… Ему на правление то их хватает с трудом. Он совсем не пригоден для трона. Не то, что Я, Вернер или Альбейд… — Они мертвы. А ты никогда не сядешь на трон, — Христофор едва сдержал желание улыбнуться ему в лицо, — При всей глупости Валентайн не позволит тебе- — Не позволит! — Рейнхольд рассмеялся. Смех его был немного наигранным, натянутым и хриплым. Но улыбка, что озарила его лицо и взгляд, была настоящей: — Он! Валентайн! Старик сгорбился лишь сильнее, хрипя и смеясь: — Ты ещё тупее, чем я думал… Да храни твою бренную тушу Дирхкрамм, Христофор. С каждым разом я удивляюсь всё больше и больше… — Убьёшь его? — Штерн же был спокоен, лишь немного сводя вместе брови в нахлынувшем омерзении и раздражении, — Смерть Хеллы и Альбейда ведь твоих рук дело… да? Он замолчал. Столько резкая тишина, и такое же резкое удивление в лице Бернштейна насторожило Христофора. Он лишь предположил, надеясь, что снова окажется дураком. Но видя, как Рейнхольд улыбается, а его глаза блестят пуще прежнего, он затих. Его плечи опустились, а по спине пробежал неприятный холодок. — Нет… Нет, ты-... Ты не мог… Ты не убил бы собственного- — Я нет, — Рейнхольд выдохнул, смотря куда-то в стену, мечтательно и мягко, — А Мротэн пойури да… Хочешь знать правду? Христофор не нашел в себе силы ответить. Но Рейнхольд продолжил и так. — Альбейд был убить Шольтсом “Кровавым”... Мы втроем были на охоте: я, Альбейд и Валентайн. Он напал, и Альбейд подумал, что тот хочет убить его зин. Я ему сказал, что помогу Валентайну сбежать, что спрячу его. И мой брюни согласился. И пока Валенька трусливо жался ко мне в пещере у подножия, Шольтс выполнял свою работу… Хелла же- Дыхание Штерна вновь болезненно перехватило. Рейнхольд это заметил, хмыкнул себе под нос, а затем продолжил, подходя ближе к лицу Христофора. — С Хеллой я постарался… Ты знал, что она любит Рейнкуэм? У неё был свой маленький сад рядом с замком… В них много яда. Только нужно знать, как его выводить. Я нанял знахаря. Он взял много денег, но стоил того… Яд подливал я, иногда Эбенезер, иногда Панкратц. У неё был небольшой заварной чайничек, личный. А чаем её всегда поил Валентайн… Сам понимаешь, как он расстроился и плакал, когда узнал- — Ты-... ты ебаное чудовище! — Христофор сорвался на крик, вырываясь ближе к старику в надежде сорвать оковы хотя бы с одной руки и сжать его горло с такой силой, чтобы кости схлопнулись в труху: — Он винит в этом себя, и ты знаешь! Знаешь, что он-... он-... Блять, когда я выберусь, он узнает о том, что ты сделал! — Не торопись, — Рейнхольд снисходительно улыбнулся, нагибаясь к его лицу, — Ты не скоро выйдешь отсюда. Он замолчал. Но одно не давало ему покоя: — Если Валентайн такой тупой и бесполезный, а ты хочешь занять трон, так почему не убил его? — Ох, как с вами тяжело, — он вздохнул, похрустывая позвонками шеи, — Если бы Валентайн не сел на трон, то из моей фахльт остался бы только я. Другие Бернштейны давно потеряли право на трон. И, надеюсь, ты понимаешь, что устроил бы Панкратц… Да и Опалы, наверное, тоже… А так, у меня есть шансы выдать Валентайна за одну из зинаоль этого маразматика. На бумаге правят они, а на деле я и он. Всё просто. Опалы и Пейнлиты и дальше будут Амтфюллерэ, а я закончу старость при деньгах и власти, которые и так были моими по праву старшинства. — Говоришь прямо как хатер… — Христофор покачал головой, упираясь спиной и затылком в холодную стену позади себя, — Но… это ты подговорил Валентайна убить его, да? — Нет. К твоему удивлению, это было его решение. — С чего я должен тебе верить? — Штерн нахмурился, ощущая столь неприятное сомнение внутри, что его живот на мгновение скрутило болью. Впервые за столько лет он ощутил к Валентайну хоть каплю жалости и сочувствия, но теперь, кажется, ненависть и разочарование снова берут верх. — А зачем мне лгать? Я рассказал тебе правду о своих планах, и об убийстве правящих Бернштейнов. Думаешь, я скрыл бы что-то такое из-за жалости к нему, или к тебе? Нависла тишина. Христофор не знал, что ему ответить. Верить ему или нет. Он смотрел в эти мерзкие зелёные глаза, в надежде уловить в них хоть какой-то намёк на ложь. Но старик только улыбался своей кривой улыбкой, глядя ему в душу. Наконец, Рейнхольд ступил в сторону двери. — Я оставлю тебя. Подумай как следует над тем, что скажешь мне при следующей встрече. До полного захвата осталось так мало дней… — Стой-... — вырвалось из его груди прежде, чем он успел себя остановить, — Где сейчас Йенс… И тот пойури. — В соседних от тебя камерах. Винтерхальтер. Не было ясно, наступило утро или нет. Прошел один день или несколько. Но он услышал, как замок щёлкнул, и дверь отворилась. На этот раз вместе с Рейнхольдом был знахарь. Но не тот, что работал на Штерна. — … Где Эльсманн… — Христофор едва свёл брови вместе, бессильно глядя на старика. — Мёртв. Повесили его на площади, — Рейнхольд подставил себе стул напротив Христофора и сел, — Как и почти всех твоих слуг. До кого добрались, тех и прибили… Кроме Иуды. Эта плесень и так помрёт со дня на день. Штерн не успел сделать и вдох, как Рейнхольд обратился к знахарю: — Прикуй его полностью и раздень. Чтоб не дёргался. Это было унизительно. Глупо, унизительно и так мерзко, что Христофору не хватало всей той злобы, что он скопил за эти тридцать два года. Он мог лишь дрожать от холода, уязвленный и беззащитный настолько, насколько это было возможно. В комнату вошел третий человек. Рейнхольд обернулся к двери и сразу мягко заулыбался, сверкая змеиными глазками от радости: — Ох, а вот и ты… Очень рад снова видеть тебя, Эбенезер… Вы со Штерном ещё не знакомы, да? — Не довелось видеться лично, — голос мужчины был низким, грудным, будто драконий гул. Сам он был чем-то похож на Христофора. Сильный бледный высокий, его лицо и едва открытые руки покрывали шрамы. Одного глаза не было, а зияющую дыру глазницы прикрывала повязка: — Но мне очень льстит то, как он выглядит сейчас… — Ты наверняка наслышан, — Рейнхольд едва коснулся предплечья Старолитха, пока смотрел на Христофора. Было в его улыбке что-то мерзкое и двусмысленное: — Великий воин, командир Железных воинов Брунгильды… Сам видишь, как его хатер постарался, чтобы из него вышел достойный кригенбрюмор. Рейнхольд указал дрожащей старческой рукой на шрамы Эбенезера. Вся эта восторженность и тщеславие лишь скривили лицо Штерна в омерзении. — Не будем задерживаться с приятной частью, — он взглянул на Эбенезера, его глаза горели тем зелёным пламенем, какого Христофор ещё не видел, — Ты в этом деле настоящий Манн… Скажи лишь, где лучше резать? Они начали с руки. С правой, если быть точнее. Прикованный к стене, Христофор едва мог сделать вдох. Эбенезер склонился над ним, держа в руке большой и острый кинжал. Одна его рука уперлась в грудь Христофора. Он ощущал, как бешено бьется его сердце, как она вздымается и падает при всем том видимом спокойствии, которое Штерн старательно сохранял. Его лоб покрыл холодный пот. Наконец метал начал входить в плоть. Болезненный крик сорвался с его губ. Резким толчком Эбенезер прижал его к стене: — Не дёргайся. И не мешай мне резать. Миллиметр за миллиметром, оно входило внутрь. Прорезая мышцы, сосуды и вены, пока не уперлось в кость. Он провернул нож, обрубая кусок плоти от остатка его плеча. Всё, что держало его руку на весу - кость. Тело Христофора не слушалось, пытаясь вырваться, крича и содрогаясь от боли, от резкого холода и слабости. Кровь лилась ручьем, заполняя каменный пол одной огромной горячей лужей. Его взгляд не покидал рану. Но затем нож Эбенезера скользнул по кости, разрезая и её тоже. Вопли и крики боли разнеслись по всей темнице. Старолитх прижал Христофора за горло к стене, давя со всей силы, пока не перекрыл его дыхание. Он взглянул в его глаза, прежде чем последним движением отделил его руку от тела. Теперь уже полностью. Она рухнула на пол, словно срезанный для кухни кусок туши, выплёскивая наружу скопившуюся в сосудах, венах и капиллярах, кровь. Он был готов вот-вот потерять сознание. — Приведи его в чувства, — Рейнхольд обратился к знахарю, — И рану прижги. Не хочу, чтобы он помер прямо сейчас… Его тело ослабло, а голова едва наклонилась вперёд, насколько это позволял пристёгнутый к ней металлический ошейник. Эбенезер поднял его за волосы, впихнул тряпку ему в рот и кивнул знахарю. Вновь, в конвульсиях, он пытался вырваться. Ужасная жгучая агония прошла по всему телу, когда раскалённый докрасна металл коснулся того, что осталось от его руки. Запахло жжёной плотью. Кровь больше не текла, но его трясло. Острые клыки прогрызли кляп насквозь, впиваясь в собственные ткани. Это был лишь первый день. Винтерхальтер. Он не мог привыкнуть к тому, что её нет. Что в камере стоит этот мерзкий запах крови. Запах жареного мяса. То и дело он просыпался в холодном поту и смотрел вправо. Надеялся, что это лишь кошмар. Но всё, что Христофор видел - это пульсирующий болезненный обрубок. И он знал, что в любой момент Рейнхольд и Эбенезер могут вернуться. Рейнхольд пришёл вновь. На этот раз он был один. Зашел в камеру, закрыл за собой дверь и сел напротив Штерна. — Как твоя ручка? В ответ лишь молчание. — Я не буду тебя пытать, не волнуйся. Хочешь знать, что с твоим брюни? — … Да… Хочу… — Хорошо. Тогда поговори со мной, а я взамен расскажу. — … О чём мне говорить с тобой? — Христофор едва нашел в себе силы взглянуть на него, но почти сразу его голова снова рухнула. — О планах. О великом будущем Дегуршафа, — он улыбнулся и положил одну ногу на другую, облокачиваясь спиной на спинку стула, — Рихард и Гизелла постарались для меня. Особенно Рихард. Знаешь, несмотря на своё происхождение, он чудо. Да, бледный блондинчик, да и рожа у него больше эльфийская, но… Fahlt mehltavat felle Hütt, app ball Hütte mehltavat Bohl. Ja? — Тилль… Тилль причастен? — Нет, — он махнул рукой и едва слышно ухмыльнулся, — Он был против, но не встревал в процесс. Знал, что с ним за это будет… Но его зин просто золотце. — Он всегда был на вашей стороне..? — Почти. Милая Гизелла навещала нас почти каждый месяц, ты знал? Рихард часто летал с ней. Сначала ему не очень нравилось, но… Когда я пообещал, что подарю ему Винтерхальтер, он очень охотно согласился. — Кальвы, — Штерн прохрипел, — С вами? — Нет. Бежали, как последние трусы, почти все. А те, что остались в замке и бились давно погибли. Штерн замолк. Его горло горело. Телу было холодно, и в то же время невыносимо жарко. Голод и жажда делали все только хуже, усиливая и так непомерную боль. Он сглотнул. Рейнхольд это заметил. — Хочешь пить? — … Нет. — Поступись гордостью хотя бы раз, Штерн… Я не хочу, чтобы ты умер так глупо. — … Зачем я тебе вообще нужен, — Христофор едва поднял голову. Он смотрел в его глаза, но ничего в них не видел. Ему не хватало сил думать, не хватало сил сосредотачиваться хоть на чём-то. И тем хуже он себя ощущал, понимая, что не мыслит ясно. — Для представления. Позже поймешь, — Рейнхольд встал и вышел за дверь. Он подозвал тюремщика. Тот принес воды. Бернштейн взял ковш в руку, прежде чем подошел к Христофору. Он едва взялся его за волосы дрожащей рукой, приподнял его голову и прислонил ковш к губам. — Пей. Или волью силой. Он сделал глоток. Затем ещё один. И ещё. Жажда уничтожала остатки его гордости, выжигая изнутри всё чувством непомерного стыда. Рейнхольд убрал ковш в сторону. Он взглянул на него сверху вниз. Впервые Христофор не хотел смотреть врагу в глаза. Он не мог, и в этот раз не от бессилия. По крайней мере не от физического. — Я попрошу принести тебе еды. Заметил, что ты обычно ешь одно мясо. Это хорошо. Дольше продержишься. Может, тебя хватит как раз к торжеству… Он собрался уйти. Христофор прохрипел снова, держа дрожащий и мокрый взгляд на полу: — Мой брюн… — Ах, да. Жив… Знаешь, несмотря на ту-... Ненависть. И ту горечь, что я чувствую от одного только твоего существования, я не хочу навредить этому йунки. Он не виноват, что ты его брюн. Не прошло и дня. Снова чьи-то шаркающие шаги. Тихий кашель в коридоре. Это был не Рейнхольд, но Христофору было уже всё равно. — Ваше Величество, — голос Иуды за дверью, приглушённый тяжелым деревом, был едва слышен. Штерн даже не повёл бровью, устремив взгляд в потолок. Его дыхание было медленным и хриплым. Дверь отворилась. — Ваше Величество, — Иуда повторил. Он сел напротив него, на колени, подкладывая под них собственную накидку: — Христофор… Взгляни на меня. Его глаза не покидали потолка. Бёме осторожно приложил тощую и тонкую ладонь к его щеке, подпирая подбородок Штерна парой пальцев, и повернул к себе. — Неважно выглядишь… — на лице старика промелькнула мягкая улыбка, но также быстро пропала, — Давай, поешь немного… Мне разрешили принести тебе еды. Христофор не сопротивлялся. Ложка за ложкой опустошалась небольшая тарелка мясной похлёбки. Он даже не ощущал вкуса мяса и овощей на языке. Глотать было больно. Иуда отложил пустую тарелку в сторону и взглянул на его руку. У него и самого не хватало сил смотреть на то, что от неё осталось. Так что он снова посмотрел в его глаза. — Ты же знаешь, что они тоже тут, да?... Валентайн знает. Видел, как он говорил с Йенсом. — О чём? — его глаза медленно и неуверенно скользнули к лицу старика. — Не знаю. Я не услышал. Сам знаешь, возраст не тот. Христофор замолчал. Но потом выдавил хрипло: — Спасибо… Спасибо, что помогаешь… Я обязан тебе… — Не неси чушь, — он положил прохладную ладонь на его плечо, чувствуя как пульсирует и горит под ней кожа Христофора, — Осталось немного. Остров почти захвачен. Если люди сдадутся, то ты не будешь долго страдать… — Они не сдадутся. Ты знаешь… И правильно сделают. — Хочешь мучиться дальше? — Я хочу вернуть всё… В тот день, когда-... — он тяжело выдохнул, снова опуская голову, — Когда поклялся, что остановлю войну. Я бы взял меч и… убил этих ублюдков. Пока они были в нашем замке. Пока-... пока хатер ещё был жив… И тахитти-... — Я бы сам хотел этого, — он едва сжал его плечо, поглаживая пальцами, — Тебе нужно отдохнуть… Я не могу тебя освободить, но… Он встал и взял толстую и мягкую накидку, на которую опирался до этого, прежде чем накинул на Христофора: — Тебе нужен сон. Хотя бы немного сна, Христофор… Отдохни. Иуда направился к выходу. Дверь закрылась вновь. Винтерхальтер. Следующей была его левая нога. Тело Христофора почти безжизненной тушей сидело на холодном полу. Если бы не его прерывистые вдохи, могло показаться, что он давно мёртв. Винтерхальтер. Его разбудил звук двери. Она открылась. Рейнхольд, Эбенезер и неназванный знахарь стояли в камере. — Давай, подержи его, — Рейнхольд обратился к знахарю, — Я ждал этого ещё с первой нашей встречи. У него не было сил сопротивляться, когда его тело лишь сильнее прижалось к холодной стене. Затылок уперся в камни, но пульсация и болезненный стук крови в висках никуда не пропали. Тяжелый затуманенный взгляд был направлен в никуда. Ровно до момента, пока он не ощутил, как холодная и массивная ладонь сжалась на его члене. А сразу после острое лезвие, проходящее сквозь его плоть с тяжким кровавым скрипом. Из груди Христофора тут же вырвался крик. Болезненный, беспомощный и столь громкий, что Рейнхольд сморщил лицо. Но почти сразу он улыбнулся. Эбенезер с усмешкой отбросил отрезанную плоть в сторону: — Не нужна игрушка? — В зад себе её засунь, — Рейнхольд нахмурился, — Или Йенсу отдай. Ему нужнее. С губ Эбенезера сорвался сиплый смешок. Он взял ту же раскалённую металлическую деталь, какой прижигал Христофора каждый раз, и прислонил к обрубку на его паху. Боль была невыносимой. Настолько, что спустя секунды болезненных воплей, Штерн потерял сознание. Сквозь те немногие мгновение без боли, в темноте и покое, он услышал голоса. Его голова была опущена, а взгляд устремлён вниз. Ничего. Они не оставили ничего. — Знаешь, чего-то не хватает. Пустовато теперь, — Рейнхольд подошел ближе. Забрал нож. А затем, едва вводя лезвие между его пахом и животом выцарапал кривое “Р Б”. — Вот. Так лучше, — Рейнхольд отдал нож. Эбенезер покачал головой и усмехнулся. — Закончим на этом? — Старолитх взглянул на него. — А у тебя есть ещё идеи? — Хм... Думаю, да. Принеси холодной воды и гнусайденмар. Хочу испробовать кое-что. — Только не сжигай его полностью. Оставь хотя бы лицо. Холодная и вонючая прозрачная жидкость полилась на его левое плечо и грудь. На часть его бока, бедра слева и того, что осталось от его паха. Эбенезер взял висящий на стене факел, прежде чем поднес к нему. Тело Христофора вспыхнуло ярким рыжим пламенем. Крики и вопли агонии разнеслись по всему подземелью. Не было слышно ничего и никого, кроме Христофора. Рейнхольд облил его холодной водой. Кожа Штерна набухла, пузырясь и краснея. Она болезненно горела даже когда всё кончилось. — Так лучше, — Эбенезер улыбнулся. Эта улыбка обнажила четыре пары клыков, приподнимая его щеки ближе к глазам. Она казалась невинной, даже детской. Глупой и такой счастливой. Глаза его наполнились непомерной радостью. Он взглянул на Рейнхольда. Тот встал, не сводя с Христофора глаза. Его брови были едва опущены к переносице, а сам он почему-то молчал. — Что-то не так? — … Он жив? — Должен быть, — он не проверял его сердце, не проверял дыхание. Эбенезер резким и точным ударом попал в челюсть Штерна, заставив того закашляться кровью: — Жив. Не переживай. Винтерхальтер. Взгляд поднялся к двери. Чья-то высокая и рыжая фигура наблюдала сквозь решётку. Она говорила с кем-то рядом. Спорила. Голос её был мягким и неуверенным. Второй же был грубым, рычащим и хриплым. Шум прекратился. Рейнхольд вошел в камеру. Винтерхальтер. Его отмывали от крови. Это была одна из бывших слуг, оставленная Рейнхольду в личные наложницы. Она едва сдерживала слезы, стараясь не смотреть Христофору в глаза. — Простите, — она повторяла всякий раз, когда её пальцы касались его кожи. Когда касались крови и того, что оставили от его тела. Когда он вздрагивал от боли, стоило ей тронуть его ожоги: — Простите… Кровавым пожаром зарделась заря. Солнце едва выглядывало из-за горизонта, освещая небо ярко-красным алым отблеском. Облака тяжелыми исполинами нависли над столицей. Штерна одели так, чтобы он не замерз насмерть. Но и так, чтобы горожане видели, что осталось от их короля. Христофора поволокли к балкону. Рейнхольд уже стоял там. Рихард был рядом. Эбенезер стоял в стороне и курил. Под стенами замка собралась толпа горожан. Их поникшие взгляды были направлены вверх. Гобелены Штернов сняты. Флаги Винтерхальтера горели где-то вдалеке, сваленные в небрежную кучу. Держа Христофора у края под плечи, Эбенезер приподнял его. Он дал ему взглянуть на толпу. На те полные ужаса лица, что когда-то смотрели на Христофора с восхищением. — Вот ваш король! — Рейнхольд воскликнул, — Настал конец правлению Штернов! Конец тирании Винтерхальтера! Да здравствует союз Химмелей и Дегуршафа! Не послышалось гула толпы. Не было радостных криков. Лишь гнетущая тишина наступившего на само сердце королевства краха.