Часть 5

День сменяется ночью. Ночь — днём. — П-погоди… — Что? Сону жадным взглядом скользит по чужим острым ключицам, крепкой груди и прессу, всё ещё жутко волнуясь. Не стыдно лежать обнажённой под тем, кто зовёт её благословением и возлюбленной (тем более, когда обнажена не впервые!). Под тем, кто преодолевает многие километры по реке, только бы купить новую одежду и иное необходимое Сону, в том числе свежие листы бумаги и уголь. Под тем, кто освобождает на подоконнике место, ведь «эльф» обнаруживает в себе страсть к коллекционированию различных камешков — нежно-розовых и полосатых, сияющих и матовых, безупречно гладких и будто криво поломанных. Поцелуй в лоб немного расслабляет, и Сону улыбается Дровосеку. Между отдельных прядей чёлки, что отчасти закрывает его невозможные тёмные глаза, пляшет солнце. Кожа Сонхуна похожа на чистейшую керамику, а ничуть не уродливый шрам — золотое сечение после кинцуги. — Ты делал это раньше? Я имею в виду, ты знаешь, что нам нужно? Такое странное горькое чувство, когда не хочется знать правду. По крайней мере, слышать положительный ответ. Сону не желает невольно сравнивать себя с другими — с везунчиками, познавшими любовь и заботу мужчины. Да, Пак был проклят многие годы и старался не ворошить прошлое, приговаривая, что это не имело значения. Но как же годы до того, как в его дом попала Сону? До того, как проклятье немоты нашло владельца? Время продолжает утекать сквозь пальцы, и его катастрофически мало. Девятнадцать дней — столько у них осталось (или было?). Столько ночей Сону могла бы греться в объятиях мужчины от заката и до наступления рассвета, если бы не Нечто, не дающее покоя Дровосеку. — Ты единственная. — Ох, — судорожный вздох сопровождается коротким приступом удушья, — ладно. Его руки и губы повсюду. Его хриплые короткие стоны и влажные звуки, когда на теле остаются розоватые следы, некоторые из коих обещают остаться в качестве напоминания надолго. Сону прикрывает веки и отпускает себя. Забывает, что запах сушёных трав — не свежесть кондиционера; что звуки природы за приоткрытым окном — не музыка дли медитации. Ким давится беззвучным вскриком, распахивая глаза лишь тогда, когда ощущает горячий язык между бёдер. Сильная хватка не позволяет дёрнуться, и после наверняка останутся крошечные синяки. Оттолкнуть Пака равносильно тому, чтобы сдвинуть гору. Когда после разгорячённых поцелуев и совместного купания в бадье фантазировала о том, как Сонхун бы сделал её своей иначе, Сону предполагала не совсем это. Краснота лижет скулы и шею, пальцы зарываются в тёмные волосы не супруга, но давно отнюдь не постороннего. — Прекрати! Сонхун отстраняется с хлюпающим звуком и своим монотонным голосом, слабо подёрнутым хрипотцой, возражает: — Ты хорошо пахнешь. Переворачивает Сону на живот, надавливая шершавой от работы ладонью на поясницу. Всасывает кожу на одной из мягких половинок, толкается кончиком языка в щель — и Сону захлёбывается во вспышке удовольствия. Боязно предположить, что произойдёт, если средь бела дня их решит навестить кто-либо без предупреждения. Пак Сонхун — извращенец. …Они обменивались откровенными касаниями по вечерам, когда Сону чуть ли не насилу затаскивала Дровосека в постель. Они сплетались конечностями, как обезумевшие от страсти змеи. Но больше ничего не было. И в моменты пробуждения средь ночи Ким ощущал тоску и обиду, потому что соседняя подушка оказывалась помятой, но пустой. — Ты творишь бессовестные вещи, Сонхун! Т-так нельзя! — Любящим — можно, — донельзя ласково, учитывая ситуацию, произносит он. Обхватывает поперёк живота и прижимается грудью к влажной спине Сону. Любящим. Где-то на задворках сознания мелькает чей-то убеждающий голос: "Можно остаться навсегда в лучшем месте". Что страх перед неизвестным — обыденное явление, но ведь важнее всего довериться и быть доверенным. Кому принадлежал этот голос? Оставляя на крепкой спине алые полосы от ногтей, Сону не в состоянии вспомнить.

***

Сону гуляет по лесу и собирает грибы под внимательным взором старичка-навозника. Переваливаясь с ноги на ногу и используя палочку вместо ветки, тот указывает на грибы, которые разрешено собирать и кушать, — это не живые существа в понимании «ходячие, умеющие говорить». Сону радуется, как ребёнок, ибо постепенно её одиночная прогулка превращается в маленькое путешествие. Выпрямившись, отправляет боровик на толстой ножке в лукошко. В лесу сегодня светло, по-особенному свежо и красиво. Быть может, потому что это второе лукошко, заполненное лесными плодами. Быть может, потому что слева от Сону — в метрах десяти — неторопливо шагает альва. Старик-гриб сказал, что высокий мужчина с длинными белоснежными волосами и кожей фиолетового оттенка когда-то колдовал по-чёрному, но вскоре встал на путь исправления. Как заметила Сону, знания о мифологии ему помогали наполовину — реальность разительно отличалась от людских трактовок. Всё равно, что спрашивать у одной противоборствующей стороны о том, что она думает о другой. Истина где-то посередине. Малютка-фейри садится на плечо и ласково перебирает волосы эльфа. Сону улыбается ей. Портун ловко перепрыгивает через поваленное дерево, предупреждая, что скоро на болотах можно будет собирать сочную бруснику. Квакающим тоном заверяет: ради суженной Дровосека соберёт всех своих детей, чтобы те набрали угощений. С трудом поспевающий Серый навозник пару раз стучит палочкой по сосне — значит, дальше не пойдёт — и предостерегает, как добрый дедушка: «Не стоит идти к болотам, не предупредив Дровосека». Сону прощается с ним, уходя правее. Осталось… девять дней? Внутри расплывается неизведанное чувство грядущей потери, на кончике языка скапливается слюна, а желудок на короткий промежуток неприятно скручивает. Сону понимает, что, возможно, не так сильно желает переправиться на ту сторону, потому что… Что там — за рекой? И зачем она собиралась переправляться? Почему? Ей нравится, что, пока Сонхун рубит огромные деревья, а поляна погружается в приятную прохладу, буквально из ниоткуда возникают боглы. Существа наслаждаются, когда им чешут спинки или брюшко. Как и нравится, когда трусливые мыши всё смелее подходят к дому и оставляют крошечные дары. До сих пор пробирал на смех случай: одна, застряв в лазейке между досками дома, пищала настолько громко, что поначалу Сону жутко переволновалась. Не каждый день она слышала якобы детский визг, ну а когда заметила источник звука — вытащила разожравшегося грызуна и отпустила на волю. На следующий день та же мышь принесла ей красивый камешек цвета спелой сливы. Краем глаза Сону видит альву. Понятия не имеет, зачем и для чего некогда заклинатель сопровождает её, но не против. Как тут будешь, когда компаньон помогает и не требует ничего взамен? Когда не душит своим присутствием, однако им же успокаивает? Промелькнувший синеватый свет впереди заставляет порядком замедлить шаг. Сону останавливается, наблюдая за тем, как маленький блуждающий огонёк пляшет меж деревьев, но не спешит скрываться. Словно приглашает вслед за собой, хоть и созерцать подобное явление для Ким в новинку. Огонёк заманивает похлеще, чем искателей сокровищ Золотой город. — Мне стоит туда идти, Сана? Фейри прижимается к нежной коже шеи «эльфа» и заметно колеблется пару секунд. Её тонкие бровки сведены к переносице, но на лице не отображён страх. Сана говорит очень тихо — так тихо, отчего создаётся впечатление, что это шёпотом молвит ветер: — То, что ищет Дровосек. — Ты знала?! — тоже тихо-тихо. Потому что предчувствие говорит Сону: не шуми. — Старшая сестра поведала. Ты злишься? Ким успокаивающе дотрагивается подушечкой указательного пальца до милого носика девчушки. Конечно, она не злится и не считает, что не имеет на это право. Однако не станет скрывать: информация зажигает в ней праведный интерес. Ибо — почему? Сонхун целует Сону в лоб, щёки и губы. С каждым днём говорит всё больше и дольше, пребывает в отличном настроении и позволяет равнодушию уходить на задний план. Для Сону шанс слышать его скупой смех — благо. Иногда Ким душит в себе жажду подойти к Дровосеку со спины и крепко обнять, не требуя ничего и не прося ни о чём. Иногда Сону напрочь забывала о том, что было «до».

(или уже?..)

Как если бы точкой отсчёта называлась встреча в ночном лесу. Как если бы фальшивые воспоминания, навеянные обилием прочитанного, прослушанного и прописанного, благодаря стараниям родственников и его же неугомонной натуре заменяли настоящие. Где начало и конец? Их не было. — Разумеется, нет. Но ответь мне, что я там найду? — Ответы. Сана — замечательная девчушка. Робкая, по-детски ранимая и обожающая до трепетной дрожи колокольчики да ромашки. Однажды Сону заприметила её неподалёку от пузатого мостка — спящей под крупным листом лопуха в обнимку со змеёй. Будить не стала. А через некоторое время получила от фейри и её старших сестёр бочонок с диким мёдом и травы на засушку. Гномы навещали их дом с тех пор, как феи-воровки вернули украденное, трижды. В последний визит Больд торжественно вручил Сону венок из желудевых веток с красивыми листьями, а Бублик принёс целую связку мучных угощений — впрочем, половина из которых была съедена за чаепитием. — Тогда идём. Сону не думает, что поступает худо, — следует за огоньком и на подсознательном уровне понимает, что бояться действительно не имеет смысла. Ежели неподалёку от неё лесные дети, защитники и верные Дровосеку существа, с чего бы испытывать страх? Любопытство её не приведёт к трагедии, потому как лес не темнеет — по-прежнему наполнен светом, бабочками и птицами. Лес не солжёт. Наконец, огонёк исчезает возле куста высокой малины. Сону задумчиво хлопает ресницами, а затем аккуратно обходит заросли. Там, на небольшом солнечном участке, прислонившись к стволу старой, но сочной сосны, лежит нечто. Шаг за шагом Ким приближается к неизвестному, и сердце её сжимается от предвкушения. Солнечные зайчики намеренно скачут туда-сюда, побуждая поскорее подойти к находке. Крупная крапивница с пёстрыми крыльями пролетает мимо и, описав восьмёрку, устремляется на что-то, что рискует посоревноваться с ней по красоте. К этому Нечто. — Ох… Тело. Человеческое тело. Человеческое тело — словно произведение искусства. Жёлтый плащ яркий, сапоги на ногах незнакомца на вид весьма-весьма удобные. Но самое потрясающее: тело лежит между корнями дерева; половина лица — прекрасная людская, а другая половина — голые кости, где из глазницы прорастает невиданный красоты цветок. Клеть белоснежных рёбер наполнена мхом да какими-то мелкими растеньицами. Сивилла говорил, что тело не умело лгать. Лес украшал то, что ему нравилось. Верно? Сону чувствует, как пытливо на неё глядит малютка фейри. Взгляды встречаются, стоит ей повернуть голову, — и на губах расцветает улыбка. Это не уродливое иссушенное Нечто, что воняет сладковато-плесневелым, пыльным. Не сваленное в кучу, мумифицированное и достойное прятаться от взоров окружающих. Оно не вызывает грусть, а убаюкивает душу и почему-то оставляет тёплый отпечаток на том, что прячется глубоко-глубоко внутри всякого живого существа. Чему названия нет, ведь это выше и вне понимания, не вписывается в понятие духа. — Полагаю, мне следует рассказать Сонхуну. — О чём? — осторожно уточняет Сана. — Что ему нет нужды беспокоиться и уходить ночами, дабы заставлять меня переживать почём зря. Что ему заботы?.. Разве не достаточно меня? — смеётся Ким и, в последний раз осмотрев чьё-то тело, перехватывает лукошко правой рукой. Хочется верить, что спутники не предаются панике и не рыскают по лесу. Их уважение к Дровосеку было велико, и Сону про себя порой невинно шутила: «Меня они любят сильнее, чем его. Лелеют меня, как самую большую драгоценность в мире». Трава под подошвой изящных босоножек мягкая, ласкающая обнажённые участки кожи. Облака на небе — парное молоко. И вот навстречу спешит гном верхом на кат ши. Маленький человечек приветственно машет ладонью: — Сегодня Луна окрасится в голубой! — Правда? — спрашивает Сону, поглаживая кат ши по усатой морде. — Да! — гном заверительно кивает, — А куда вы ходили? Луна, окрашенная лепестками горечавки, — замечательная новость. Не терпится взять Сонхуна под руку и понаблюдать с крыши дома или с мостка на такое чудо. Вероятно, многие жители леса отложат сон на потом, чтобы полюбоваться небесным ночным светилом. — Никуда.

***

Начальник поисково-спасательной операции снимает кепку и вытирает пот со лба. Изъясняться с родственниками и близкими пропавшей совсем не прельщает. Хуже — когда потерянные, лишённые надежды лица, принадлежат юнцам, которые после окончания учёбы приходят на работу и почти сразу сталкиваются с суровой реальностью. Ему ли не знать: сколько тысяч людей теряются и сколько не просто не возвращаются живыми, а не возвращаются вообще. — Я не должен этого говорить, но… — Но?! — недовольно рявкает подруга Ким Сону. Мужчина давно не обижается ни на агрессию, ни на обвинения в халатности и недостаточно приложенных усилий для поиска. Покойная прабабушка всегда говорила ему — тогда ещё маленькому — не наступать на круги из грибов, не расходиться с товарищами более, чем на двадцать шагов, и постоянно отзываться. Говорила, что иногда краше слыть дураком и получить насмешки, чем не возвратиться никогда. — В ста километрах отсюда есть колония поселения. Вполне вероятно, что… Он ненавидит, когда случается это. Потому что у «Этого» есть верный спутник — «Не первый такой». Ким Сону никогда не вернётся домой.