Часть 4

Сону охотно принимает руку мужчины, чтобы забраться в лодку. Течение у реки сильное, да и от берега до берега — целая невиданная бесконечность. Сону никогда прежде не наблюдала вживую настолько широких рек, потому что кажется, что эта — море или океан. Нет ей ни конца ни края. В этом мире — да, пусть будет «мире» — было много водоёмов, переполненных ягодами полян и деревьев, различных животных и прочего. И, что важнее: волшебство отныне воспринимается спокойно, абсолютно ровно, как и танцующие мыши или практически бесполые феи, плескающиеся в студёной воде, — нет у них ни сосков, ни гениталий.

(или в ночи померещилось?..)

Слегка пошатываясь, Сону усаживается на подготовленное Дровосеком место и с воодушевлением наслаждается происходящим после отплытия. Как вёсла мягко рассекают речную синеватую гладь, как неподалёку плещутся рыбы, как река ещё уносит лодку вниз по течению. И Сону восхищается своим мужем — то есть, ненастоящим и ничего не требующим взамен. Мышцы на руках его бугрятся, однако лицо невозмутимое и бледное. Сону завидует ему белой завистью. Ведь сама бы давно стала как вареный рак или выдохлась бы, начав проситься отдохнуть или канючить ради передышки. — Сегодня ночью, — начинает Ким, склонившись к краю лодки и осторожно запуская ладонь в холодную воду, — где ты был? Когда я проснулась и попыталась искать тебя, увидела только фей. Мужчина сводит брови к переносице, и меж ними залегает неглубокая складка. Поразительно, но и таким сосредоточенным Сону больше его не боится. Наверное, потому что топор лежит не у сонхуновых ног, и что это замечательное тёплое утро вряд ли что-то омрачит. Сону постепенно расслабляется, но рядом с Дровосеком расслабленность её переходит на бег. Умиротворение. Поднявшись с постели на рассвете, первым делом Сону услышала знакомые голоса снаружи. Прильнула к окошку, сдувая со лба спутанные после сна волосы, и внимательно вгляделась. Дровосек привычно молчал, а маленькие человечки то поливали воровок на чём свет стоял, то жаловались на недостаточно крупные ягоды в лукошке, то рассыпались благодарностями к хозяину здешних краёв. Сону нашла эту картину очаровательной. Гномы явно контролировали степень своей громкости, сдерживались. И что-то подсказывало, что причина держала топор в правой руке и сидела на пне для колки дров. — Что тебе сказали? — Ничего? — Сону непринуждённо пожимает плечами и выпрямляет спину, — Я не подходила к ним близко, но… волновалась, что не было рядом тебя. Это чистая правда. Иначе зачем лгать? Дровосек единственный, с кем Сону способна поговорить на равных. Кто соответствует нормам объяснимого. Кто внешне суров, но внутренне нежен, заботлив. — Искал, — отвечает мужчина. Однако то, что он будто бы намеренно не смотрит в глаза, настораживает. Обычно ведь его не напугать (напуганным Пак и не выглядит), не смутить (смущённым — тоже), зато некоторые детали упорно не сходятся. Предчувствие говорит Сону: «Расспросы не возымеют эффекта». Вероятно, причина в заклятии или чём-то ещё, что заставляет мужчину испытывать боль телесную или душевную. На нём проклятие? Вместе с тем Сону знает, что повод для столь далёкого путешествия заключается в чём-то большем, нежели торговля плодами своего труда. В значении, что Сонхун лишь взял парочку свистулек, изящную флейту и несколько искусно сделанных фигурок, похожих на древних идолов. На поясе у него висел кожаный кошелёк, наполненный явно не камешками. Неужели?.. — Мы же супруги, — игриво журит Дровосека Сону, заметно повеселев, — Разве справедливо скрывать от меня что-либо? — Пока — нет. — В смысле? — Пока не найду и не узнаю — ещё не супруги. Но ты — моя, я — твой. От подобных заявлений вскоре может развиться мигрень, или случиться тотальный разрыв шаблона. Сону борется с жаждой помассировать виски или уйти в медитацию, отключив разум и позволив духу выйти в астральный мир — без шуток, тётя описывает свои практики именно так. Чтобы попытаться соединить пазлы воедино, сформулировать правильно свой интерес в предложение и подобраться к истине. Надо провести специальный ритуал? Обменяться обручальными кольцами? Сону солжёт, если скажет, что «ещё не супруги» не задевает. Она, чёрт возьми, осуждала гражданские многолетние браки и постоянные отмазки, коими пользовались мужчины, не желавшие жениться на её подругах, знакомых или посторонних. Это было низко. Опомнившись, отмахивается от дурного: что за безумные желания? Возвращение домой — прерогатива, невзирая на осознание, что непременно будет скучать. По мозолистым сильным рукам, что ни разу не причиняли боль; по молчанию, в обществе которого Сону знала наверняка, что всей её болтовне внимали. — Я не скрываю, а оберегаю, — добавляет мужчина. Ким расправляет плечи и перестаёт вертеться. В конце концов, работает вёслами не она. — Это опасно для меня? Дровосек невнятно ведёт подбородком, что настораживает троекратно. Сону по жизни не была алармисткой, нет. Только за последнее время с ней стряслось столько всего, что удивительно, как её каштановые волосы не покрылись серебряной пылью. — Не опасно, но важно, — нехотя признаётся Сонхун. — Ты понимаешь, что, если попросишь, я с радостью помогу тебе? Обещаю, — неуклюжий смешок, — я не потеряюсь. Остаток пути до пристани они проводят в молчании. Вернее, Сону говорит и говорит, а Дровосек неизменно её слушает. Иногда его пухлые губы дрогают в слабой улыбке, иногда в зрачках пляшут смешинки. Не счесть личной победой — кощунство. Сону не помнит, где её прежняя одежда. Не помнит, куда положила неработающий телефон.

(да и был ли тот в доме Дровосека?..)

***

От причала до поселения рукой подать. Сону слышит звонкие голоса и звуки активной торговли, чему несказанно радуется. А после остаётся глубоко озадаченной, потому как в населённом пункте оказывается столько различных существ, что пору поразиться. Они выглядят приблизительно по-людски, но от обычных людей их отличает оттенок кожи, форма ушей и иногда — количество глаз. Девушки в воздушных синих платьях, которые облепляют их стройные фигуры точно сырые (однако мокрой ткань эта не является), с мелкими бисеринками жемчуга и ракушек, вплетённых в волосы. Не нимфы ли они, не наяды ли? Гномы и малютки-фейри, спокойные медлительные тролли и скорченные старухи с клубками ниток в ладонях — эти существа узнаваемы легко. Как и доблестные воины в серебряных доспехах — интересуются товарами или заигрывают с духами леса, воды. Как и безобидный лич. Маг-скелет гладит чёрную кошечку с изумрудными глазами, чешет ей за ушком и раскрывает челюсти, словно улыбается. Смерть и жизнь существуют гармонично. — Подожди. — Ты куда? — волнуется Сону, стоя посреди площади и цепляя пальцами тёплую ладонь мужчины. На неё — на Сону — никто не обращает внимания. Пожалуй, кроме маленькой феи, что пролетает мимо, оставляя на шее тонкий мазок пыльцы, и во всеуслышание называет безумно красивой. Дровосек буравит её взглядом до момента, пока малютка в зелёном не исчезает в толпе. Наяда с пояском-водорослями, обернутым вокруг талии, дарит тёплую улыбку. Когда она снова возвращается к беседе с одноглазым торговцем (ростом в два с половиной метра), то на мгновение её тонкая шея поблёскивает, как рыбья чешуя на солнце. — Надо, жди меня. Хорошо. Малоинформативно, но хорошо. — Надолго? — Я быстро, Сону. Что остаётся, кроме как согласиться? На самом деле, невзирая на обстановку, Сону не испытывает страх — исключительно любопытство. Она послушно передаёт Дровосеку топор и клятвенно обещает (опять), что не потеряется; что в переживаниях нет необходимости. Она бы и рада стоять на месте, но мешать проезду лошади с тележкой — плохо. Из-за нужды отходит на три шага назад, озирается по сторонам, и внимание её привлекает небольшая постройка среди ряда однообразных строений не выше двух этажей. Привлекает, потому что создано из тёмного дерева, а на подоконнике — за прозрачным стеклом — стоит аконит. Занятно. Перед входом на деревянной табличке, что висит на цепочках подобно рекламной вывеске и покачивается от ветра, нарисован глаз. Сону замирает, слегка озадаченно осматривает здание снова и снова, но не наблюдает ведьминских атрибутов. Ну, ориентировочно. Ким аккуратно толкает дверь — возле косяка звенит колокольчик, оповещая о госте. Внутри оказывается очень свежо и атмосферно, а половица под ногами приятно скрипит. В шкафах без дверей лежат странные предметы, придающие этому месту особенный магический антураж: нечто похожее на чешую то ли огромной змеи, то ли дракона, причём свёрнутое; множество различных книг; банки с плавающими в растворе лепреконами (что заведомо подвергается сомнениям) и склянки с цветными жидкостями. Из арочного узкого прохода выходит высокий молодой мужчина и встаёт за прилавок. Уголки его губ приподнимаются, а мягкий карамельный загар почему-то напоминает о бабушкином бисквите. Сону не уверена, что кожа у мужчины от рождения такая, но, возможно, на этом не стоит зацикливаться. — Чем могу помочь? — На самом деле, я не знаю… — Сону вновь осматривается, — Просто любопытно. Незнакомец протягивает ладонь и тягуче произносит: — Позвольте и мне полюбопытствовать, счастливая обручённая. — Как вы узнали, что я обручена? Да, населённый пункт крупный — спору нет. И всё равно Сону не считает, что её способны узнать, исходя из блуждающих слухов. Другое дело: хозяин сего места вполне мог догадаться, если помнил всех пришедших сюда однажды в лицо, а внешность «эльфа» ему описывали. Но это — что-то за гранью фантастики. — Сивиллам не нужно многого. Ах, вот оно что. Как приятно быть осведомлённым! Сону замечает: — Сивиллы прорицатели, а не чтецы мыслей. — Мысль — есть залог будущего, — мужчина прикрывает веки, — Пожалуй, на мою крохотную уловку вы не попались. Прошу простить меня, эльф. Я слукавил, ибо узрел отпечаток былых страданий в вашем прошлом. Но сейчас вы счастливы, и лишь одна причина приходит мне на ум: любовь. — Я не… Ложный эльф осекается, замолкнув на полуслове. Любовь?.. Будучи романтичной натурой, Ким старалась держаться на плаву суровой реальности. Иной раз, конечно, намеренно отпуская себя и давая волю мечте, воспитанию и влиянию родственников — людей духовных, творческих. Порой она занималась йогой (или подобием йоги) с тётушкой по видеосвязи, однако отказывалась приходить на сеансы в арендованное помещение. Но если посудить: кто, кроме близких родственников и самых-самых друзей, сумел бы так позаботиться, как Дровосек? Кто так же заботился, как он? Сону косится на окно. Виднеющийся кусочек площади, где мужчина попросил подождать его, проглядывался отлично. Не хотелось бы, чтобы спаситель волновался.

(и не спросить сейчас, представится ли такая возможность в ближайшем будущем?)

— Существует проклятье, способное лишить дара речи? — Проклятие? — изумляется незнакомец, — Они бывают различными, но, полагаю, о спутнике своём вы знаете мало. Дровосек вам не поведал? Не раскрыл правду перед своей судьбой? Сону задумчиво почёсывает щёку и краем глаза наблюдает за прошмыгнувшей мышью. Грызун ловко скачет из угла к прилавку, а затем вовсе забирается на плечо сивиллы. Маленькие добрые глаза смотрят на неё с интересом. И, обращаясь к хозяину лавки, Сону старается не вспоминать тётину крысу, умершую от старости вполне себе толстенькой и счастливой: — Не расскажите ли вы? И в судьбу я не очень-то верю — человек сам её творит, хотя… Не исключаю некоторые превратности. — Ваш супруг однажды смолчал там, где молчать нельзя было. Разве не очевидно? — парирует мужчина и ласково гладит грызуна по макушке подушечкой указательного пальца, — За что серьёзно поплатился. Но, так как душа его светла, полагаю, наказание менее сурово. Всё испоконвечно лечится любовью. А по поводу судьбы… Знаете, судьба куётся и благодаря окружающим нас людям. Иногда мы впускаем в свою жизнь, кого впускать не следовало бы — тех, кто портит нашу судьбу. Едва не сжевав собственную губу от напряжения, Сону промаргивается. — Если вы видите многое, ответьте: что можно искать в лесу? Отчего он уходит каждую ночь? — Ищет ответ. «Я не скрываю, а оберегаю», — слова Сонхуна. — На что? Мужчина вдруг наклоняется, чтобы что-то достать из-под прилавка. Мышка пищит и отчаянно хватается лапками за ткань его темных одежд, напоминающих одеяние старых монахов. Не хватает креста на груди да свечи. Пока не поднимаясь и создавая шум от шебуршания бумаги или каких-то трав, он непринуждённо продолжает: — Эльфы в наших краях — невиданная редкость. — Почему? — Сону едва ли не переваливается к мужчине, но бросает данную затею. Ни черта не видно, да и мышь почём зря пугается, — И какой мучает вопрос, если на него необходимо искать ответ ночью? — Эльфы живут на другой стороне, потому считаются несусветной редкостью. Неужели вас не предупреждали: «Никогда не наступай в круг фей?». Ночь дурманит, но также является проводником к истине… Однако, если эльф приживается у нас, то уже никогда не возвращается туда, откуда прибыл. Он выбирает светить здесь — среди чужих, но любящих его. — Я… Сону не знает, как высказаться правильно. Потому закрывает рот. Её никто не спрашивал, как она оказалась на этой стороне. Все будто жили с установкой, что она попала на этот «берег», чтобы стать семьёй Дровосеку. — А если попробовать вернуться? Если не выбирать? — Вернуться никогда не поздно — главное, чтобы было куда возвращаться и ради кого. А вот чтобы остаться… — Понятно, — заключает Сону, — А если эльф не приживается и не уходит, то что? — Умирает. Ваш суженый тесно связан с лесом. Все мы связаны, поверьте, но по разным причинам: кто-то от рождения, кто-то ввиду иных обстоятельств. Доверьтесь своему телу, ибо оно не солжёт. Если вы добры и искренни, если полюбите этот лес, то лес полюбит ваше тело. Ваше тело даст вам ответ: умрёте вы или останетесь. Тело. Тело. Тело. Сону плохо соображает, когда говорят иносказательно. Так, словно тело — то, что можно оставить и о чём в таком случае надо заботиться, как о клумбе. Но она чувствовала себя прекрасно — никаких недомоганий и ничего такого. — Значит, надо… чтобы меня принял лес? Что это вообще значит? Говорите, будто мне нужно проверить своё тело: цветёт или чахнет. Теперь очередь сивиллы молчать. По коже пробегают мурашки. Порой тишину трактуют как согласие, а это не есть хорошо. Только размышляя об этом «не есть хорошо», Сону не трясётся осиновым листом. Сону — тихая озёрная гладь. Ким вздыхает: — Как вас зовут? — Ох, — незнакомец расплывается в улыбке, — уверен, вы моё имя имели шанс прочесть или услышать. Некоторое время оно было на слуху. Прочесть? — Не помню, извините. Хозяин лавки беззлобно отмахивается. — Ладно, это я переживу. Но я знаю, что вы желаете спросить ещё кое-что. — Тела в лесу. Много посторонних людских тел — кому они принадлежат? — Тем, кто прибыл в лес со злым умыслом, чьи сердца чернее ночи. Эти люди не заслуживали жизни и по смерти стали теми, кто чинил бы зло местному народу. Дровосек и прочие — рыцари, личи, феи… Все они защищают нас. Вот отчего гномы обожают Дровосека. Вот почему лесные малютки и беззащитные духи трепетали перед Дровосеком, но кличали его защитником. Почему искренне радовались, что отныне он не был бы одинок. Защищать слабых и нести это бремя в одиночку — тяжело. — Полагаю, вам пора, — хозяин лавки кивает в сторону двери, — Скоро придёт ваш суженый и сильно испугается, если не застанет вас. — До свидания. — До свидания, прекрасный эльф. Уже выйдя обратно на площадь, Сону запоздало понимает. Понимает, что загадочный мужчина назвал вещи своими именами. Человека — человеком. Оборачивается. Да от прежней вывески ни следа, а в помещении, если посмотреть через окошко внутрь, веселятся наяды, пьют пиво гномы и ближе к углу одноглазый тролль сосредоточенно глядит в пустоту перед собой — на огромную зажаристую рульку тот не обращает никакого внимания. Вместо волшебной лавки предсказателя появилось подобие таверны.

***

— О чём ты смолчал? Сонхун дёргается, как от удара. Впервые теряет самообладание настолько, что от его растерянного вида в груди ноет. — Мачеха, — коротко, на выдохе. — Она что-то сделала? Молчит. В сию секунду Сонхун такой трогательно-милый, трогательно-тоскливый. Образ сурового Дровосека и того, кто собирает трупы врагов и предаёт те относительному покою, трескается. Сону проводит некую параллель из своей реальности. Когда суровые мужчины-байкеры или рокеры (или все вместе) — это истинные душки и борцы за справедливость. Это когда садишься рядом с внешне злобным здоровяком в метро, невольно косишься на экран его мобильного, а на заставке его фото с дочерью. Потом здоровяк включает видео о «Десять способов для отцов, как заплести волосы пятилетке!». — Посмотри на меня, Сонхун, — ласково обращается Сону. Обхватывает обеими ладонями его лицо, ласково проводит подушечками чуть ниже скуловых костей. — Ты можешь поделиться со мной чем угодно. Вода покачивает лодку. Костяшки пальцев, что сжимают вёсла, белеют. — Отец привёл злую женщину в дом… Не мог сказать… Я сделал то, что должен был, но оказалось поздно. Рёбра сжимают в тисках. Сону не отстраняется резко, не пугается. Вероятно, в глубине души она с первой встречи знала: топор вкусил кровь. Но осознание этого и фрагменты расправы не состыкуются никак — пазл не складывается, полотно истории рвётся на волокна, чему не помогают и плотные нити. Говорят, называя человека по имени, привязываешь его к себе сильнее и сильнее — как невольное, как магическое. Люди любят свои имена, а полюбить кого-то, кто по-особенному зовёт тебя, проще. — Она сделала тебя немым? Кивок. Сону поддаётся какому-то внутреннему порыву и касается губ мужчины губами. Привкус соли, что течёт из глаз, напоминает о пережитой горечи. Сону не жалеет себя — зато жалеет его. Молчать и видеть что-то ужасное, что не в силах предотвратить. Защищать жителей леса и волочить своё одиночество не год, не десять лет и даже не…

как в этих краях течёт время?..

Сону обнаруживает, что не знает наверняка количество дней, проведённых тут. И ей по-прежнему спокойно.