Американская мутация. 1

Каждое утро на Барроу-стрит начиналось одинаково, и неважно, какая погода была на улице, какое время года. Проснувшись в одном из белых аккуратных домов, вы чувствовали одно: спокойную уверенность в сегодняшнем дне. В том, что он не будет разительно отличаться от предыдущего. Наверное, стабильность нужна любому живому существу. Лон думал об этом, глядя в окно и прячась за тяжелую темную штору, как ребенок. Он выбрал удобное место для наблюдения, как раз такое, чтобы его точно не было видно с улицы, но при этом он обозревал и свой двор, и мостовую, и даже кусочек двора соседей. Этот ритуал был неотъемлемой частью утра Лона. Он и сам не помнил, когда начал наблюдать, но это занятие по-прежнему было интересным. Хоть и изо дня в день Лон видел одно и то же, как будто смотрел фильм из множества повторяющихся кадров. Вот так же, как и вчера старый мистер Уэлч из дома слева подстригает газон, раскорячившись. Дети Баллардов бегут к школьному автобусу, на который снова опоздают. Вот миссис Уильямс из дома справа занимается йогой, разложив коврик во дворе. Уже много лет все это происходило на его глазах, передних и задних. Маленькие Балларды научились ходить, ездить на велосипедах, пошли в школу, Уэлч вышел на пенсию и увлекся садоводством, а Уильямс перепробовала виды спорта от пилатеса до дартса. Размышления Лона прервались. Он услышал скрип лестницы — это значило, дядя Лоуренс идет к Лону. Больше в их доме некому. Лон нарочно придвинулся ближе к щели между шторами, встал так, что его было чуть видно с улицы. Когда дверь открылась, Лон не обернулся. Бледный и помятый спросонья, дядя Ларри замер на пороге. — Лонгин! Ты в своем уме? — он прикрикнул. Неожиданная резкость не вязалась с сонным обликом Лоуренса. — Сейчас же отойди от окна! Лонгин опустил голову. Теперь задние глаза видели не дядино лицо, а потолок. Хрен редьки не слаще. На что и куда бы Лонгин Юргенсон не смотрел, он все равно чувствовал себя гребаным хамелеоном. Сидящим в клетке. Только в комиксах кажется, что видеть на триста шестьдесят градусов — круто... — Лонгин, ты что! — дядя отдернул Лона от окна и развернул к себе. — Тебе надоело жить? А, черт! — Лоуренс поморщился. Его лицо исказилось от какой-то непонятной эмоции. — Зачем отвел тебе комнату с окном... Я старый дурень. — дядя похлопал Лонгина по плечу в знак извинения. Лон молча опустил глаза. — Не злись, Лонни. Тебе надо включать инстинкт самосохранения хотя бы иногда. Будь осторожен. Лонгину захотелось спросить: «дядя Ларри, зачем мне включать инстинкт самосохранения? Чего мне опасаться? Гамма-лучей от телевизора? Ты же не выпускаешь меня на улицу.» Но вместо этого он выдавил: — Пока еще галлюцинаций у меня не было. --- — Я сегодня задержусь в лаборатории. — Ларри отпил кофе. — Бергман из меня уже всю душу вытряс с отчетом о виварных крысах. Лон без аппетита пережевывал яичницу. Его подмывало ответить «А используй мой пример в отчете! Такого крыса твой начальник еще никогда в жизни не встречал!». — Ему вынь да положь отчет в пятницу. Срок сдачи в понедельник, а этому мудаку взбрело в голову, чтобы я сегодня написал. — дядя мрачно посмотрел на Лона. Лонгин слушал в пол уха, попутно пытаясь заставить себя съесть еще что-нибудь кроме яичного белка. Никак не лезло. --- После завтрака дядя отправился в свой кабинет. Тот был расположен на втором этаже, напротив комнаты Лонгина. Дядя как будто выбрал такое место специально. Лоуренс заперся в кабинете. Должность старшего научного сотрудника в лаборатории при университете позволяла ему приходить позже остальных ученых. Но Ларри не прохлаждался после завтрака, а работал, корпел над бумагами, исследованиями. Этим же он и занимался в лаборатории, о которой Лонгин толком ничего не знал. Дядя мало что о ней рассказывал. Иногда бросал пару слов про сотрудников: про то, какая задница начальник Бергман, и какая умница ассистентка Ниман, и все. Лоуренс стремился вернуться с работы пораньше, и по этой причине, как он однажды упомянул, не был у Бергмана на хорошем счету. Он о тебе ничего не знает, Лон — сказал тогда Ларри —, как и ни одна живая душа. --- У Лонгина Юргенсона были свои дела. По иронии судьбы, они отчасти повторяли дядино занятие: исследование. Лон замер у зеркала в ванной. Худой, угловатый, длинный, он рассматривал себя со спины. Тело в отражении ссутулилось. Длинные медно-рыжие волосы спускались на спину. Яркий оттенок, красивый и неизвестно от кого взявшийся — Лоуренс был шатеном, а родителей Лонгин никогда не видел. Лон выглядел бы как обычный подросток, уже больше мужчина, нежели мальчик, если бы не... это уродство. ...На затылке была большая проплешина, напоминающая не то залысину, не то след от ожога. У нее были четкие края, и от этого она казалась еще более неестественной, словно чья-то рука обрила кукольный затылок. Посреди проплешины сгрудились глаза. Семь пар и один лишний, хотя для Лонгина лишними были они все. Они уставились в зеркало, будто бы удивляясь своему существованию. Пятнадцать глазных яблок заворочались. Выпуклые, большие, обрамленные лысыми веками, они не закрывались ни днем, ни ночью семнадцать лет напролет. Они видели все за спиной владельца, цепко следили за дядей Ларри, когда тот подходил сзади, поворачивались, когда пролетала мошка, закатывались одновременно с передними, когда Лонгина отчитывали, и наблюдали, наблюдали, хотя смотреть было и не на что: на четыре стены весь день подряд. Внутри у Лонгина что-то сжалось. Он замечал прежде, что Ларри, подходя сзади, всегда смотрит в пол. У меня паучьи глаза, прошептал Лон, косясь на дверь. В голове у него родилась веселая внезапная мысль: в медицинском атласе Лонгин Юргенсон был бы суперзвездой! Губы Лонгина скривила усмешка. Не успела она раствориться, как Лон поднес палец к глазу у затылка и слабо надавил туда. На ощупь глазное яблоко было упругим и чуть влажным. Тогда Лонгин нажал сильнее. Глаз дернулся. Не сейчас, но когда-нибудь, подумал Лонгин и с тоской посмотрел на лежащие у раковины ножницы. Он вышел из ванной как ни в чем ни бывало и направился к себе в комнату. Закрыл дверь. Лонгин опустился на колени перед кроватью, будто молясь, и полез под нее. Между решеткой и полом была дыра в обоях. Дядя Ларри о ней не знал. Лон крайне медленно засунул туда руку и нащупал тетрадь, а потом извлек ее. Вылезая, Лонгин стукнулся плечом о раму кровати и беззвучно выругался. Будь он дома один, то позволил бы себе еще и зашипеть. По этой же причине он не мог себе позволить прямо сейчас сесть за компьютер и снова перебирать информацию. В бесплодных попытках найти описание хотя бы одного похожего случая. Хотя бы на одну миллионную долю процента похожего... Лон открыл случайную страницу. Мозг цеплялся за слова «энуклеация», «криптофтальм», «удаление». Поля были изрисованы схемами операций. Раз за разом повторялся один и тот же сюжет: нарисованный скальпель вырезал нарисованный глаз. Увидь эту тетрадь посторонний, он бы подумал, что она принадлежит маньяку. Лонгин прочитал все свои записи. Их он вел лет с двенадцати. За пять лет Лон заучил их как Талмуд — если бы ткнул иголкой в случайное место, то назвал бы все слова на следующих страницах. Лон не знал, куда себя деть. Если бы он только мог пойти на улицу, увидеть тех людей, которых тысячи раз видел прежде, но которые никто не видел его. Он мог бы вести нормальную жизнь. И по какой прихоти природы спереди у него абсолютно обычные каре-зеленые глаза, а сзади полупаучьи? Какая неведомая сила повлияла на деление клеток в утробе матери? Повлияла так, что еще одни зачатки органов чувств развились там, где им быть никак нельзя. Там, где миллионы лет у млекопитающих и других тварей ничего не было. Лонгин захлопнул тетрадь. На мгновение ему стало плевать на то, что дядя может услышать из соседней комнаты. Разве Лоуренс, окажись он на месте племянника, не хотел бы вырезать эти глаза? Да хоть выцарапать их ногтями и потом истечь кровью! Но — избавиться, избавиться навсегда! Но это было лишь несбыточной мечтой. --- — Знать не знаю, над какими расчудесными диссертациями Юргенсон работает у себя дома! — звонкий голос Ребекки Кроссли сотряс воздух кафетерия при университете. — Не бери в голову, Бекки. — откликнулся с набитым ртом лаборант Огилви — высокий полноватый мужчина, похожий на вомбата. — Бог его знает. Может, у него дома бабуля в деменции. — Да какая там бабуля, Джером. — продолжала Кроссли, поправив свои длинные зеленые волосы. — Каждое утро проезжаю мимо его дома, и знаешь, что? Во-о-от такой забор! — она развела руками. — Он то ли собаку держит, то ли живых инопланетян в подвале. А террасу со старушкой я что-то не заметила. Девушка за соседним столом отвлеклась от записей. — Мэл, как ты думаешь, чем интересным занимается Юргенсон в свободное время? — Кроссли разошлась. У нее был ершистый характер, но все диву давались: за что она невзлюбила мрачного и молчаливого, но тихого доктора Юргенсона? — Препарирует инопланетян и отсылает образцы мне. — рассеянно пробормотала Мэл, невысокая брюнетка с каре. Она снова уткнулась в написанное. Внутри нее поднялось раздражение. Опять эта болтовня. По глупой причине — кто-то не рассказывает коллегам про планы на выходные и сразу после работы идет домой, а не в курилку. Но этого хватало, чтобы считать Юргенсона чужаком. Да чем Ребекка лучше Лоуренса? Нет, та была классным микробиологом, но где были ее работы, а где — его? Особенно одна из диссертаций про врожденные уродства. Поговаривали, что перед тем, как издать ее, Лоуренс ушел из науки лет на десять, уехал к черту на куличики. А вернулся уже с материалом — да еще каким! «Теоретическая возможность дупликации органов чувств у млекопитающих». Мэл не помнила, сколько раз перечитывала это. Сколько пометок в тексте сделала. — Бабули бабулями, — Огилви подал голос. — А я чувствую, что у Юргенсона что-то случилось. — Он такой с самого начала. Пришел работать уже с кислым лицом. — Кроссли постучала пальцами по столу. — Но диссертации у него интересные, что есть, то есть, хоть он и слишком абстрактно мыслит. — Я думаю, генетик и должен абстрактно мыслить. — тихо сказала Мэл, по привычке не отрывая глаз от записей. — Как и микробиолог. Но всерьез рассматривать существование млекопитающего с дополнительными глазами на голове — это уже чересчур. Мне даже... — усмехнулась Ребекка. — Лезет всякая фигня в голову... Нет, а как бы так это характеризовать? — она задумчиво посмотрела на стоявший рядом автомат с батончиками. — Это странно, но я подумала, что он описывает клинический случай. Как будто описывает! — Кроссли спешно поправила себя, когда ей показалось, что Мэл и Джером смотрят с недоумением. — Пора в лабораторию. — Джером, которого все, кроме Ребекки, называли Джерри, взглянул на часы. До начала работы было еще семь минут, но ему вдруг захотелось перевести разговор на бытовую тему. Мэл же задумалась. --- Infinite dreams, i can't deny them © Iron Maiden Много позже, размышляя о событиях того дня, Мэл вспомнила про беседу в кафетерии. Когда Кроссли сказала про клинический случай, внутри Мэл что-то словно царапнуло. Какое-то странное чувство. Клинический случай... Что, если Лоуренс действительно его описывал? Мэл отмахнулась от этой мысли. Человеческий мозг регулярно генерирует всякий абсурд. Иногда ты можешь задаться вопросом вроде «а что, если моя мать инопланетянка?» или «а вдруг у меня есть потерянная сестра-близнец?» Когда Мэл вышла в коридор, на задворках ее сознания еще держалось смутное ощущение, слишком расплывчатое, чтобы сойти за предчувствие. Но десяток шагов — и Мэл все начисто забыла, тем более когда вставила наушники и включила Iron Maiden. У пустынных университетских коридоров — сейчас шли пары — была особая атмосфера. По их лабиринтам, казалось, можно было ходить вечно. Под хорошую песню это было приятно: неторопливо идти, разглядывать объявления на стенах: «в 18:00 студентам необходимо присутствовать на заседании»; «ежегодные выборы Мисс Университет»... Мэл сделала песню громче, вслушиваясь в звучный голос Брюса Дикинсона. Она засунула руки в карманы халата, с наслаждением мурлыкая себе под нос «Infinite dreams, i can't deny them, infinity is hard to compherend». И в тот момент странная мысль покинула ее окончательно. Не успела гитара взорваться мощью, как Мэл учуяла запах хлорки. Так пахла санитарная зона перед входом в лабораторию. В ней натягивал шапочку Джерри: — О, Мэл! — он повернулся к ней. — Бергман сегодня злющий. Он прям взъелся на Юргенсона из-за крыс, отсюда слышно! Из-за стен небольшого помещения, похожего на раздевалку (в сущности, это она и была, только в ней не раздевались, а одевались) доносился голос с немецким акцентом. Принадлежал он Константину Иоахиму Бергману, начальнику лаборатории. Ученые за глаза звали его Большой Константин. Мэл незаметно прошмыгнула в основное помещение и поздоровалась с обоими мужчинами: с Юргенсоном и Большим Константином. Юргенсон ответил кивком. — Доктор Юргенсон! Я понимаю, что опаздываете вы по семейным причинам, но будьте любезны составить подробный отчет сегодня же! Нашей исследовательской группе нужно собирать данные, отчетности заполнять, а вы, знай себе, взяли моду уходить с работы на два часа раньше! Да каждый день! — он гневно сверкнул глазами — Что за безобразие! — Константин прервал свою тираду и учтиво поздоровался. — Доброе утро, Матильда. — а затем мгновенно перешел в прежнее яростное состояние и продолжил отчитывать, в процессе покручивая свой седой ус. — Мистер Бергман. — взгляд Юргенсона был спокойным и усталым. — О семейных обстоятельствах я отчитываться не намерен, а доклад сдам сегодня. — Речь шла об отчете. — Об отчете так об отчете. — Лоуренс, я просто слежу за порядком в лаборатории. Порядок — основа науки, кому как ни нам это известно? — Большой Константин потер лоб, как усталый учитель. Он был в некотором роде парадоксальным человеком: внешне — высокий, большой, кряжистый — напоминал отставного военного, а с сотрудниками лаборатории общался скорее как преподаватель биологии. — Я знаю. — Юргенсон перевел взгляд на Мэл — Матильда, пошли работать. — он никогда не называл свою ассистентку сокращенным именем. --- Интерес. Матильда описала бы свое впечатление от доктора Юргенсона так... Нет, все-таки больше подходило другое слово, даже словосочетание — «царапающее чувство». Сродни тому, что она ощущала при разговоре о юргенсоновской диссертации. Да. Юргенсон вызывал царапающее чувство. Он не выглядел белой вороной, но если понаблюдать за коллективом в кафетерии, то казалось, что Юргенсон только устроился и еще не обжился. Лет за десять работы он ни разу не съездил ни на пикник, ни согласился на предложения заглянуть в бар и пропустить по шоту. На расспросы коллег закатывал глаза, отвечал нечто уклончивое, оставляя столько же вопросов к нему, сколько и было. Затем вновь нырял в работу, придирчиво рассматривал лабораторных крыс, сверял графики, записывал показатели. Но была одна несостыковка. Такому сотруднику сам бог велел оставаться до закрытия, но редко когда неделя проходила без того, чтобы Юргенсон — и не отпросился пораньше. Он шел в кабинет Большого Константина, и куда же испарялась его отстраненность? Он просил Бергмана. Про что он только не говорил! Про то, что ему надо долечить зуб, про то, что в доме прорвало канализацию, про то, что к нему приезжают в гости. Но при взгляде на Юргенсона было такое чувство, что он терпеть не может гостей. Ему было лет сорок, или по крайней мере между тридцатью семью и тридцатью девятью. Лицо Юргенсона — строгое, резковатое, но правильное, с классическим орлиным носом, иконописными дугами бровей, большими глазами — оказалось бы привлекательным, если приглядеться. Юргенсон не был тонкокостен, но в его фигуре было нечто удлиненное. Он отдаленно напоминал постящегося капеллана. Особенно когда, переодеваясь в санитарной зоне, собирал свои длинные жесткие волосы в хвост. Все десять лет он ходил в одной одежде, заношенной, но всегда чистой и выглаженной. Свитер цвета хвои и темные джинсы. Поверх непременно застегнутый на все пуговицы халат. Сегодня Юргенсон (для Мэл он всегда был Лоуренс) выглядел как обычно — значит, чуть усталым. Синяки под глазами углубились, лицо заросло щетиной. Направляясь в виварий, Лоуренс молчал. Он замедлялся, когда Мэл шла рядом, чтобы та поспевала за его быстрым шагом. Мэл все не решалась заговорить первая. Под мышкой она сжимала блокнот с записями. Надо было решаться сейчас, но, как назло, она не знала с чего начать. «Вот черновики моей научной работы, как вам? Да! На тему мутаций! Оцените! Какой у нее шанс попасть в историю, кстати?» Но первым спросил Лоуренс. Он остановился и посмотрел на Матильду. — Послушай, Матильда. С отчетом я провожусь часов до одиннадцати, а уже в полшестого мне надо быть дома. Я должен там быть. — в его глазах появилось просящее выражение. Что-то тревожное, молящее во взгляде и тоне голоса говорило, что просьба важная. Возможно, также он смотрел на Большого Константина. — Прошу. Доделай отчет, если задержишься. Доступ к компьютеру у тебя есть. — Что такое? — Ничего, ничего. — отмахнулся он. — Ты же обычно задерживаешься в лаборатории, вот я и подумал. --- Вечером в лаборатории остались только уборщица миссис Стивенс и Мэл. Было тихо — только гудели лампы и в соседнем помещении тикал непонятный прибор. Из вивария доносились звуки возни. Бесчисленные мыши, крысы и прочие создания попискивали, копошились, скребли коготками. Крысы. Именно о них Мэл составляла отчет. Шло дело медленно. Мэл вносила показатели в таблицу: сколько детенышей рожали самки, как обстоят дела у генетической линии, и так далее, и так далее. Круговорот крысиной жизни. Глаза устали. Мэл посмотрела по сторонам. На столах лежали кипы бумаг, у стен выстроились колбы реагентов. Лаборатория была битком набита разным оборудованием, в ней словно можно было найти все что угодно, мало-мальски относящееся к науке. Но вдруг само помещение показалось Матильде пустым. И безжизненным из-за холодного освещения. Интересно, каково лабораторным крысам ночью? Мэл вернулась к отчету. Вскоре он был готов. Осталось последнее: сохранить файл и отправить. Проверяя, скачался ли он, Мэл вбила в поиск на панели задач не ту букву. Ввести надо было statement.rats, она же случайно нажала на D. На самом верху поиска была папка. DuplicationL, последнее изменение сегодня в 18:38, прочитала Мэл. Дупликация. Мэл вспомнила название той работы Лоуренса. Непонятно почему рука ее потянулась к мышке. Это было какое-то секундное искушение, спонтанный импульс. Правильно ли она поступала? Мэл остановилась. В голове созрел вопрос. Что это за папка? Лоуренс пишет еще одну научную работу? И почему в конце стоит L? Что оно значит? Первую букву органа? — Larynx... — пошевелила губами Мэл. Дупликация гортани? Быть такого не может. Но ее измученный за день разум попытался вообразить. Как бы выглядела дупликация гортани, черт побери? Она перебирала термины на L. Lien? Labium? В них верилось больше. Можно было узнать! Мэл же не собирается украсть работу. Просто посмотреть, узнать. Прочитать клинический случай (если он там есть), затем скинуть отчет и пойти домой. С детским предвкушением она нажала на папку. От чтения клинических случаев у Мэл было чувство, что она каждый раз открывает фантик конфеты неизвестного вкуса. --- Physical_parameters.xlx Так назывался первый файл. Глаза побежали по другим строчкам. Subject_behavior_analysys. Observation. Их были десятки, и названия всех на разные лады повторяли одно и то же. Ясно было одно: Лоуренс очень долго собирал такой объем данных. Неужели годами? Похоже, Мэл наткнулась на дело чьей-то жизни? Ей стало неловко. Матильда отчего-то оглядела лабораторию, будто боялась быть пойманной. Я просто посмотрю, мысленно сказала она себе и продолжила листать. Файлы все не заканчивались. Мэл вернулась к началу и нажала на то, что показалось ей самым интересным. На файл Clinical_Photos. --- Сперва она не поняла, что увидела. На фото был затылок — красный, маленький, покрытый пушковыми волосками. На первый взгляд все было обычно. Просто затылок, судя по всему, принадлежавший младенцу? Следующее мгновение длилось бесконечно. Прежде чем Мэл осознала, включилась какая-то животная часть ее мозга и выволокла из глотки подобие вскрика. Но получилось нечто среднее между клекотом и икотой. А затем эта же часть, эта же цепочка нервных клеток сработала вновь. Рука Мэл взметнулась и зажала рот, грубо, как насильник. На затылке были глаза. По младенчески мутные и сероватые, они смотрели на Мэл. Это был розыгрыш? Лоуренс скачал кадр из фильма ужасов. Может, шутки ради, может, для вдохновения. Да, это из хоррора! Глаз было пятнадцать. Они располагались на черепе вразнобой, без всякой симметрии. Затылок чуть припух. Мэл почувствовала укус. Поняла, что прикусила кожу ладони, и что вот-вот начнет стучать зубами. Отдернула руку и принялась листать как одержимая. Мышь компьютера повлажнела от пота. На следующей фотографии был тот же младенец в профиль. Лицо у него было обычным, сморщенным. А сзади, о боже, у него виднелись глаза. Дальше. Дальше. Младенец был мальчиком, абсолютно нормальным спереди. Он был правильно сложен. Ничего подозрительного! Других отклонений не было. И оттого мутация казалась неестественной из-за самого факта наличия. Мэл вдруг остро захотелось, чтобы уборщица зашла. Может, та сказала бы «что за чушь собачью Юргенсон у себя хранит!», и Мэл Ниман бы с радостью поверила. Да она была готова поверить и сейчас, и без стороннего мнения! Пятнадцать развитых глаз на затылке, разве такое бывает? Нет, только в фантазиях писателей и режиссеров! Чем больше Мэл задумывалась, тем сильнее стучала зубами. Поражало, что в остальном мальчик был нормален. Что же тогда вызвало отклонение, еще и столь сложное? Поломка генов? Нет... Или да? Всплыли давние воспоминания, не то из реальности, не то почерпнутые из книг. Но то, что Мэл видела сейчас, не было похоже ни на синдром Патау, ни на синдром Эдвардса, ни на что-либо другое... От фото к фото мальчик становился старше, и задние глаза росли вместе с ним. Вот ему уже пару месяцев, он фокусирует прояснившиеся глаза. Вот он лежит на голубом одеяле и улыбается во весь рот. Потом начал ползать. Потом стоит, держась за кресло. Вот его головенка уже обросла темно-рыжими волосами. Мэл как будто просматривала семейный альбом. Снимки аномалий в нем чередовались с фотографиями у рождественской елки. На одном кадре мальчик был запечатлен с Лоуренсом в какой-то темной гостиной. Юргенсон был молод. На руках он держал ребенка лет четырех. Мальчик с любопытством смотрел в камеру, гордо задрав подбородок. Голова Лоуренса же была повернута в сторону. Словно он пытался посмотреть на затылок своего... сына? В чертах малыша проступал Юргенсон. Лоуренс говорил, что холост и бездетен. Еще множество фотографий (Мэл предпочла бы выражение «херова туча»), и мальчик подрос. Если года в четыре он смотрел в камеру, то лет с восьми опускал голову все ниже и ниже. На лице у него укреплялось мрачное выражение. Похожее на Лоуренсово. Не было ни одного школьного снимка. Где этот ребенок учился, и учился ли вообще? Что с ним произошло? Мэл скоро получила ответ. С мальчиком случилась та же метаморфоза, что происходит со всеми людьми. Он вырос. Рыжие волосы стали расти на груди и внизу живота. На одной из фотографий парень прикрывал руками лицо и пах — Лоуренс все еще продолжал фотографировать его тело. Последний файл был добавлен в 18:38. Л. (Мэл подумала, что это наверняка сокращение от имени) спал, лежа головой на подушке. Лоуренс заснял сына в профиль. И до чего странен был контраст спящего лица и открытых задних глаз, смотрящих в никуда. Мэл не хотела узнавать, что в остальных папках. Она была ученой, это был ее долг — исследовать новое день ото дня. Она чувствовала, что уже в тот момент, когда она выйдет из лаборатории, царапающее чувство внутри пробудится. А когда Мэл дойдет до дома, оно станет невыносимым — это желание выяснить все об Л... И его глазах. Но сейчас Мэл, хоть убей, не хотела ничего знать. Словно в полусне она отправила отчет Бергману. Быть может, Мэл скинула совсем не то. Она не перепроверила. Мэл достала из кармана флешку. Вот и пригодилась. Воткнула в USB-port и долго смотрела в экран, слушая писк грызунов. Она знала, что будет делать дальше. Сперва придет в свою маленькую съемную квартиру. Упадет на кровать и проспит часов двенадцать. А, проснувшись, распечатает все с флешки. Придет к Лоуренсу и покажет, что знает. Об этой анома лии Матильда Ниман пока знала только одно: что она должна увидеть Л. своими глазами.